Вороньи дети

      День Миары в ставке праздновали с размахом.       Хаанцы начали подготовку за неделю до, и начали бы ещё раньше, дай им брат Маха такую возможность. Сам он, по слухам, согласился только провести праздничную службу, да и то лишь потому что считался старшим среди жрецов. Но за приготовлениями следили хаанские целители-жрецы, несколько человек в буро-зелёных рясах. Среди них была и женщина. Молодая, судя по голосу, но так плотно завёрнутая в покрывало, что видны были одни чёрные, как уголь, глаза, и даже рукава на запястьях плотно прихвачены кожаными ремнями и серебряными узорными браслетами. Каждый раз сталкиваясь с ней на дворе Цит не переставала удивляться: она-то уже привыкла, что за пределами севера женщины головы не покрывают.       Хотя участвовала жрица наравне с мужчинами, отдавая приказы и ругаясь на нерасторопных соплеменников.       Часовню украшали гирляндами из полыни и цветов. Кроме привычных уже полевых в связках и высоких каменных вазах появились диковинные белые цветки на длинном стебле, огромные, похожие на звёзды и пахнущие так одуряюще, что вблизи кружилась голова. Росли они в огромных цветниках в саду в южном углу двора.       Цит заворожённо рассматривала их каждый раз, как выдавалась возможность. Нежные длинные лепестки, запах, величественная и печальная красота – глаз не оторвать. Поймав однажды суетящегося вместе с остальными Шайи она наконец спросила, что это такое. Он удивлённо посмотрел вокруг, будто не замечая ничего необычного, а потом просветлел и улыбнулся: — Это снежные лилии. Повезло, что в сегодняшнем году так рано. Здесь всё обычно позже цветёт. — Снежные? А есть другие? — Хаанские. Да вообще много где растут другие, а эти просто холода не боятся, вот и снежные. А вообще лилия – один из цветов Миары. Поэтому в Хаане их много. Ну и на празднике поэтому. И полынь. Но полынь не такая красивая, канеш. Зато священная.       Снежные лилии. Цит не удержалась и провела по лепесткам ближайшего цветка. Гладкие, нежные, упругие.       Раньше она думала, что больше всего любит лиловые дремлики или похожий на звёздочки седмичник, может быть, подснежники или пролески, которые видела в Кариваале, но ничего настолько прекрасного до сих пор просто не встречала. Праздник Миары нравился ей уже поэтому.       Служба начиналась ровно с первыми лучами солнца, на холме у крепости, где бил заключённый в каменный бассейн источник. Жрецы в зелёном опускали в воду сначала какие-то серебряные талисманы, а затем — большие, украшенные зелёными и синими камнями, чаши, читая молитвы. Чаши, полные ледяной воды с привкусом трав передавали по рядам и каждый отпивал понемногу.       Хоть Цит и не считалась частью паствы Госпожи Милосердия, но её никто не выгонял. В основном вокруг стояли хаанцы. Шайи с полуприкрытыми глазами беззвучно повторял молитву. Жрецы возносили её на непонятном южном кошачьем языке, и им вторили тоскливо-торжественные напевы деревянных дудок и тонких серебряных струн.       После того, как отзвучали последние слова песни-молитвы, стройная колонна, в которой каждому дали в руки по лилии — Цит была счастлива уже только поэтому — двинулась обратно в крепость, в часовню, где собрались остальные обитатели ставки. Брат Маха принял из рук жрецов чашу с водой, усыпанной цветами и травами.       В зале пахло полынью, горьким дымом и ещё чем-то мучительно сладким, торжественным, храмовым.       В первых рядах стояли хаанцы, покрывающие голову замысловато повязанными платками, почему-то синими. Странно, Цит казалось, что цвет Миары — зелёный, как одежды жрецов. У Махи накидка поверх рясы тоже была синей. Молитва, которую он произносил, славила великие чудеса госпожи исцеления, возвращающей Первоотцу левый глаз, луну, и помогающей Аликари вернуться из чёрного чрева Бездны с солнцем. Миара — сама жизнь в самом её расцвете, говорил древний текст.       Цветы складывали в плетёную ладью у алтаря. Позже ладью торжественно пронесли через ворота крепости к быстрой мелкой речке, петляющей в зарослях по каменистому руслу. Ладья на воде качалась как в шторм, но гордо умчалась под напевные молитвы. И хаанцы славили свою госпожу с такой любовью, будто она и вправду им родная мать.       Вечером был праздничный пир и много, много вина.       Столы вынесли во двор, под звёздное небо, горели фонари и костры, в которых сжигали травы. За столами сидели как-то равномерно, и хаанцы, и остальные понемногу. Цит оказалась вместе с Шайи в пёстрой компании хаанцев, степняков, йоткинцев и кариваальцев. Последние подмешивали к вину какую-то сомнительную жижу из непрозрачных стеклянных бутылей. Жижа пахла ягодами, хвоей и бражкой.       Хаанцы тихонько курлыкали между собой на своём наречии. Йоткинцы и степняки громогласно хохотали, Цит рассматривала залитую пряным – хорошее слово оказалось – подкисленным мёдом красноватую оленину с кореньями в своей миске, Шайи успевал поговорить сразу со всеми на нескольких языках и таскал куски большого пшеничного каравая. Пара кариваальцев напротив-справа смурнела, напивалась и сутулилась. Они Цит не нравились, казались уже выпившими и были, к тому же, похожи на призывников, то есть, на тех, кому повод для резни в форте не нужен. И верно: на третьей чарке один начал приставать к хаанцам. — Вот почему вы поклоняетесь какой-то ну прям хе-ерне?       Разговор споткнулся, но продолжился. — Нет, вы скажите! Мы целый день под вашу дудку, эт, пляшем, а у вас. А у вас Миара! – он поднял палец. – Первее Аликари. Ну это же херня.       Хаанец цыкнул. — Миара – первоматерь и мать Аликари. Чего тебе нужно, бешеный? — Вот! – снова поднятый вверх палец. – Вот. Миара у них, понимаешь, первая. Всё у вас, чернож-жопых, не как у людей. — Прекрати, ты перегибаешь. — Шайи, па-ада-аж-жи. Я не про тебя. — Угомонись. Я тоже, – он показательно протянул через стол свою смуглую руку, – из черножопых, как ты сказал. Из миариных детей. Кариваалец замолчал, осоловело водя глазами. Второй дёрнул его за плечо, но от словоизлияний не остановил. — Х-х-херня какая-то.       Шайи вздохнул и поднялся из-за стола, бросив напоследок: — Вот и я про то.       Вернулся он в сопровождении рыцаря и стражей, и им пришлось разнимать уже полноценную драку, от которой Цит едва успела увернуться, соскочив с лавки прежде, чем в неё прилетела бы чарка с остатками вина. Хаанцы от кариваальцев не отставали, правда, и кидались через стол ножами. Какое-то безумие. Разве таким должен быть праздник в честь Госпожи Милосердия?       Но эта стычка словно бы никого не удивила. Дерущихся уволокли, слуги прибрали беспорядок, и вечер пошёл своим чередом. Даже Шайи не казался расстроенным или впечатлённым. Цит уткнулась обратно в тарелку. Ей-то как раз было паскудно. Драки, оскорбления — противно и даже страшно, от такого надо держаться подальше, особенно потому что Маха и Сильвиан следили за каждым её промахом до сих пор.       Хаанцы гомонили на своём языке, взмахивая руками и возмущённо цыкая. Шайи бросал на них полные осуждения взгляды, потом коротко и грустно сказал что-то и развёл руками. Ответом стала длинная возмущённая ругань. — Хочешь, пойдём? Скоро и так погонят.       Цит кивнула.       В пол-неба сияла серебристая луна, похожая на монету, и выбеливала светом синий платок на плечах Шайи. Вдали от праздника тишина навалилась странно тяжело, как сырое одеяло, и даже шелест листвы и щебет глупых поздних птиц звучали приглушённо. Отблески костров плясали на стенах чёрной громады замка, нехорошо и ненормально напоминая Цит о сожжённой деревне, в которой наверняка вот также играло пламя на ещё не подпалённых домах, пока их жители метались в ужасе, не зная, куда бежать. Потому что бежать было некуда.       Она отвернулась к тёмной крепостной стене и звёздной ночи. Шайи сидел недалеко на деревянной колоде и молча рассматривал луну. — О чём вы говорили перед уходом?       Он печально скривился, и лунный свет превратил это в жуткую гримасу. — Да всё о тех идиотах. Не нравится мне, как наши на это смотрят. Ничего хорошего не выйдет. — А казалось, что никто не удивился. Очень спокойно было сразу после.       Шайи закинул ногу на колоду и задумчиво положил голову на колено. — Не удивились, эт не впервой. Но злятся. Я понимаю, почему, но мне это всё не нравится. Нам надо воевать вместе, а не друг с другом. А мы тут все друг друга ненавидим. Анодальцы, йоткинцы, гальдцы, степняки, мы – михактальцы. Иллатам только это и надо. — Почему михактальцы? — Хаан – один город, Михактал – вся провинция. Как Анодал и Кариваал. Некоторые и на хаанцев обижаются, чуть не убить готовы.       Цит рассеянно кивнула. Глупый был вопрос. Но про нелюбовь людей друг к другу она и так догадывалась. По косым взглядам, мелким стычкам и спорам. Больше, чем хаанцев, не любили только йоткинцев, хотя их было мало. По крайней мере, здесь были гальдцы кроме неё, хотя бы и не слишком дружелюбные. — Тебя скорее всего отдадут анодальскому рыцарю, – вдруг сказал Шайи и на её вопросительный кивок добавил: – Недавно несколько отрядов полегло почти целиком. Где-то донабрали из новеньких, но в некоторых людей до сих пор не хватает. Все рыцари там анодальцы.       Цит растерянно кивнула. Ей казалось, что этих нескольких недель обучения мало, что Сильвиан не позволит ей присоединиться к отряду, несмотря на успехи в тренировках.       Но Шайи оказался прав.       Не прошло и пары дней, как её и ещё нескольких новичков причислили к отрядам. Цит оказалась под началом сэра Кариво, кариваальского, как она быстро уяснила, а не анодальского, сухощавого седеющего воина с жутковато-пронзительным взглядом светло-карих, почти жёлтых, глаз. Едва оказавшись рядом с ним, Цит настороженно замерла, готовясь к чему угодно, но тот только подал руку, как равный, и спокойно сказал: — Добро пожаловать.       Рукопожатие у него было железное, но она, преодолев отвращение, не дрогнула, и в ответ получила снисходительную улыбку. С тех пор всё пошло чуть легче. По крайней мере, сэр Кариво своих людей гонял без присущей Сильвиану настойчивой жестокости. Шрамы на спине до сих пор чесались и напоминали об осторожности.       В библиотеке Цит теперь садилась ближе к часовым свечам и постоянно судорожно вскидывалась, чтобы убедиться, что всё в порядке, и время ещё есть. Сталкиваясь с Сильвианом среди книжных полок, она благоразумно отползала в другую сторону, стараясь слиться с тенями, и, хотя получалось не всегда, Сильвиан её подчёркнуто не замечал – и хвала богам. Хотя он теперь и не был над ней главным, а сэру Кариво важно было только присутствие на тренировках. “Описание” занимало львиную долю её свободного времени, хотя чтение продвигалось медленно, не в последнюю очередь из-за осторожности.       Первый настоящий боевой выход состоялся недели через полторы после вступления в отряд.       Разведчики донесли о присутствии иллатов в долине неподалёку, и для их уничтожения выбрали сэра Кариво. Об этом он сообщил уже поздно вечером, незадолго до отбоя, и предупредил, что выход назначен ещё до утренней службы, поэтому в храм надо быть затемно.       Вестовой разбудил Цит в глубокой темноте, когда небо ещё угольно чернело, но луна уже скрылась за горными вершинами. В храме вместе с ней собралось ещё двадцать три человека, не считая рыцаря. Зал казался огромным, когда не был заполнен, и сами люди казались крошечными. У главного алтаря стояли молча и недолго, ровно столько, чтобы успеть прочесть короткую предбоевую молитву. Заспанный жрец из подчинённых Махи успел под конец, перед самым уходом, благословить их.       За воротами крепости, под едва бледнеющей зарёй, чернела громада леса, через которую пошли другой дорогой, не той, что вела в деревню и не той, по которой пришла Цит. Шли молча и тихо, ни на ком не было железной брони, только стёганки, все звенящие крепления обмотали тонкими полосками кожи или ткани. Цит была уверена, что это излишне, иллаты найдут их хоть по звуку, хоть по запаху, но обязательно найдут, и незачем ломать ноги о корни и коряги. Но, конечно, рыцарю знать лучше.       Заросшая дорога с обмелевшей колеёй петляла между деревьями и камнями. В предрассветной тишине каждая взлетевшая с ветки лесная птица звучала как грохот лавины, и эхо ещё долго гуляло вокруг, многократно отражаясь. Шаги отряда сливались с шелестом листьев, и Цит боялась даже дышать, влившись в это молчаливое шествие. Сердце гулко колотилось в горле, так громко, что, кажется, слышно было всему лесу. Мир светлел, туман, клубящийся ниже, там, где слышался плеск воды, поднимался по склонам бледной молочной пеленой. В его зыбкой глубине звуки пропадали совсем.       На берегу реки чернели в топкой грязи следы множества людей. Ильная вонь под сапогами вновь показалась Цит похожей то ли на кровь, то ли на мертвечинный смрад. Она с трудом сглотнула, пытаясь не вывернуть. Рука сама нащупала рукоять меча. Глухое чавканье под ногами рождало в голове омерзительные видения.       Тишину прорезал нечеловеческий крик где-то совсем недалеко, и сэр Кариво жестом скомандовал ускориться.       Медленно клубящийся туман расступался у костра на плоской поляне позади небольшой деревни. Здесь полтора десятка человек в бурых плащах окружили невидимую за их спинами женщину.       Первые двое даже не успели понять, что происходит и упали замертво под ударами мечей. Кто-то успел увернуться, но не достать оружие. Остальные оказались расторопнее и вступили в схватку.       Цит достался некрупный, но широкий в плечах раскосый мечник, размахивающий клинком с бешеной скоростью – только успевай уворачиваться. Она не успевала даже встать в стойку, теснимая обратно к реке, и в конечном счёте бросила под ноги бесполезный меч. Иллат воодушевился и на мгновение остановился, готовясь к решающему удару, но не успел: Цит с места прыгнула к нему вытаскивая нож. Клинок рубанул по руке, но косо, только разодрав стёганку, и иллат выронил его, пытаясь зажать вспоротое горло. Она провернула нож и дёрнула лезвие вбок, оставляя уродливый разрез. Она ненавидела это бульканье.       Растерянный иллатский отряд сминался как трава под сапогом, кэлльцы не гнушались вдвоём нападать на одного – и кто бы их осудил. В конце концов враги остались лежать на земле, только один дёргался в агонии, алая кровь толчками вытекала из распоротого бока. Солдат, йоткинец, просто стоял над ним. — Добей его! Он же мучается сейчас и будет мучиться потом, – не выдержала Цит.       Тот ткнул в сторону трупа старухи, висящего на большом деревянном щите со вспоротым животом. Края раны растянуты в стороны и прибиты гвоздями к дереву, вывернув наружу красное мясо, потроха тянутся из чрева и грудой лежат на земле, глаза закатились. Из груди торчит солдатский кинжал. — Видала? Обойдётся.       Она отвернулась от жертвы и вонзила свой, ещё окровавленный, нож в сердце иллата. Тот захрипел, булькнул и изогнулся дугой, глаза вспыхнули алым пламенем и зашипели, лопаясь и сгорая. Повалил дымок. Гадость какая. — Нельзя так, – Цит вытерла лезвие о куртку мертвеца. – я не хочу участвовать в превращении в таких же уродов.       Хотя, видят боги, иногда очень, очень хотелось бы. — Ты богов с утра не перепутала? – опасно прищурился йоткинец, но его прервал сэр Кариво. — Прекратить. Анвар, умерь пыл, Цит, поменьше лезь. Собрались, осмотреть деревню.       В домах слышалось шевеление, никто не выходил. На дворах заходились лаем собаки и кричал скот, но людей видно не было. От напряжения воздух густел, с поляны и от самого холодного тумана тянуло горьким дымом. В дымке то и дело мелькали неясные тени, и Цит оборачивалась, хватаясь за нож. Почему-то она была уверена, что меч выхватить не успеет, будто кто-то шептал об этом на ухо. Обострённые до предела чувства звенели как тетива, и она, хоть и не видела, знала — остальные напряжены так же. Деревенька была ненормальной. То ли в домах прятались другие иллаты, то ли жители почему-то боялись солдат.       Цит увидела эту тень боковым зрением. Резкое движение из-под тёмной громады ворот, снизу-вверх. Тело двигалось само, быстрее, чем разум сумел осознать: рука с ножом ударила от груди вбок-вниз, только разогнулся локоть, высвобождая скопившуюся злую напряжённую силу. Влажно чавкнуло, лезвие скрежетнуло по кости, что-то тихо звякнуло о дорожные камни. Тень захрипела, жутко взвыла, оседая на землю. Цит вогнала нож глубже, и звуки исчезли.       У лежащего на земле парнишки едва-едва начала расти борода, а правая глазница плакала кровью и жижей, сочащейся из-под торчащей от гарды рукояти. Бездна. Цит отшатнулась.       Почему он был здесь? Почему он появился молча? Почему?! Отряд загудел. Сэр Кариво выругался. — В бездну. Вытаскивайте всех из домов, мне нужны ответы!       Он повернул труп на спину. На дороге валялась остро заточенная лопата с обрезанным до трети черенком. Дурацкое оружие.       Выходящие на улицу селяне сопротивлялись, ругались и упирались, все, кроме старосты. Тот вышел навстречу, едва в дверь постучались, и даже попытался навести порядок. Его появление заставило остальных присмиреть.       Из всех домов лишь в одном нашлись следы обитания иллатов. Но других жителей в нём не было. Выгнали. Поляны сторонились, и в редеющем понемногу тумане видно стало, что земля залита уже застарелой кровью.       Цит, стоящую чуть сбоку от затравленных злых крестьян, потряхивало. В ушах стоял страшный предсмертный вой. Сколько тому парню было-то? Лет шестнадцать? Куда он полез, зачем. — У меня предельно простые вопросы, — сэр Кариво постучал пальцами по ножнам. — Сколько здесь было иллатов? — Все, что были, таперь здесь лежат, – спокойно ответил староста. — Почему они не сожгли деревню, а спокойно убивали вас по одному? — Дык решили. Нам, что ли, с ними драться? А побежать – догонят.       Рыцарь, поразмыслив, кивнул. — Кого убил мой солдат?       Староста тяжело вздохнул и бросл долгий взгляд в сторону улицы, где коченел труп. Цит до боли сцепила руки. — То Вайни был, нашенский он юнец. — Почему он молчал? — Немой был, известное дело.       Стало душно, мутно и паршиво. Бездна, что она натворила. — Почему у него было оружие? — Та кто ж его разберёт, он смутный был. — Без семьи? — С бабкой куковал. Да вот её сегодня и…       Витражик сложился. Перепуганный душевнобольной юнец в отчаянной попытке спасти единственного близкого человека бросается на тех, кого испугался и не разглядел в тумане. А Цит его убила. О, милосердная Миара. Сэр Кариво искоса глянул на неё и кивнул старосте.       На обратном пути шутили и веселились, бряцали оружием и хвастались победами. Цит казалось, что она где-то глубоко под водой, где ледяная толща сдавливает тело и сжимает голову, вокруг только гулкий стук камней и мерное гудение, а единственный свет далеко-далеко наверху, бледным пятном над сине-зелёной глубиной. Она переставляла ноги, но была не здесь, а в собственной, личной Бездне.       Вечером её окликнула Леа. — Идём, посидишь с нами. Сегодня твой первый успешный выход?       Цит не была уверена, что успешный выход выглядит так. Стёганку надо было подлатать, а от мыслей никуда не денешься. Она кивнула. Человечьи голоса лучше собственного внутреннего голоса, шепчущего отвратительные вещи.       Во второй женской спальне было обжито и уютно, стоял даже большой стол со скамейками. На столе расставили вино с глиняными чарками и нехитрую снедь. Воительницы встретили появление Цит гораздо теплее, чем было раньше. Марла, рослая, широкая, светловолосая в рыжину, добродушно похлопала её по плечу, и тут что-то окончательно надломилось.       Будто тысячи многоножек пробежались по телу, будто полчища крыс. Будто что-то липкое, невыносимое, омерзительное коснулось кожи. Будто грудь распороли и набили тяжёлыми острыми камнями.       Душные благовония в тёмной опочивальне.       Женщина, раздираемая заживо.       Чужие отвратительные руки.       “Мама скоро вернётся!”       Сбивчивое дыхание.       Густая трупная вонь.       Нож, торчащий в глазнице.       “Просто будь послушной, девочка”. — Не трогай меня! Не трогай, отойди! Не трогай! Не трогай!!!       Цит кричала, но собственного крика не слышала, не чувствовала даже вибрации в горле. Мир подёрнулся чёрным, стал морской глубиной, где в сумерках вечной ночи дремлют устрицы, стал страшным приливом, крутящим тело в волнах как опавший лист.       Следующим, что она видела наяву, был каменный пол в углу у двери, где она сжалась в комочек, обхватив себя за плечи. Даже собственное прикосновение казалось омерзительным, и она вытянула руки подпльше. Сердце бухало прямо под челюстью и в висках, голова была тяжёлой. Потом пришёл стыд.       Подняв голову, Цит увидела остальных. Они сидели на скамьях и кроватях, полукругом, но во взглядах не было ни отвращения, ни ненависти. Кто-то, чей голос она пока не могла узнать, вложил в ладонь, сжавшуюся бездумно, чарку и посоветовал выпить. Кислое вино прокатилось по горлу и рухнуло в желудок. Мир возвращался медленно, будто и впрямь всплывал как огромный кит. — Звиняй, – сказала Марла. – Кто же знал.       Кто-то укоризненно на неё шикнул, но Цит покачала головой и откинулась на стену. Мутило. Что же это такое случилось? Игнис, теперь её образ не был размытым пятном, подлила вина. — Скоро отпустит. — Откуда ты знаешь?       Она вздохнула и взъерошила и так торчащие в разные стороны волосы. — Сама была там. Не иллаты, правда, наёмники с востока, я же из Весаля. Пришли в нашу деревню, пока война шла, ну и. Я мужа своего потом видеть не могла. Пока он жив был.       Цит опустила взгляд. Какая-то ещё война, восток. И такое тоже бывает. В Горисаде о таком говорили, когда всё началось, да. А вот человек видел сам. И знает, что это. — Потом пройдёт. Это ты после боя вся и так на иголках, вот и сорвалась. Пару лет пройдёт, перестанешь.       Она глупо кивнула. Морок спадал медленно, тяжело, оставляя тяжёлую кружащуюся пустоту и головную боль. Плеснули ещё вина. Цит не без труда вылезла из угла и переползла за стол, слушая разговоры краем уха. У неё что-то спрашивали, она отвечала, сама говорила что-то. Её телу, кажется, было весело, оно смеялось, вворачивало шуточки и делилось какими-то глупыми историями. Той её части, которая под оболочкой кожи, было не то страшно, не то противно, не то вообще никак.       Пару раз кто-то в порыве чувств тянулся схватить её за плечи или потрясти за руку, но отдёргивался и хватал кого-нибудь ещё. Цит была благодарна. У многих этих женщин под закатанными рукавами и расшнурованными во́ротами оказывались шрамы и ожоги. Во многих их историях проскальзывало бесконечное тепло к семье и детям. Цит не спрашивала, где теперь их семьи.       Они называли себя “солдатками”, потому что пошли на войну вместо мужей. Стали бы они оставлять детей одних?       Опьянение не приходило, но мир возвращался вместе со всеми красками, цветами и вкусами. Оказывается, на столе стоял свежий хрустящий хлеб, и мягкий сыр, и вяленое жёсткое мясо, и дикий лук. Ночь лилась в открытые окна стрёкотом сверчков, лёгким ветром, пахнущим ещё не сошедшим с вершин снегом, и сонным лаем потревоженных на дворе собак. Лай затих сам собой, а значит, это просто кто-то неосторожно шёл до ветра. В комнате ночные звуки заглушали протяжные песни на незнакомых языках. Мотивы были до странного похожие. Цит вслушивалась, прислонившись спиной к шкуре на стене за скамьёй, и ей наконец-то было хорошо и тепло, и почти пьяно. На плечах лежала куртка Игнис: вдоль стены скользил неприятный сквозняк, а идти за своей было далеко и лениво.       Когда в окна заглянул тонкий серп луны, почти не дающий света, она уже заворачивалась в тонкое одеяло, пожелав доброй ночи едва живой Леа.       Но перед сном ей виделся нож, торчащий из головы немого юноши. Короткая вспышка ужаса перед блаженным отдыхом.       Ей снились багровеющие сумерки и сонм оборвавшихся голосов. Заря, догорающая на западе, стекала на землю вязкими алыми реками, глубокими, пахнущими железом и гнилью. Чёрные руины острыми зубьями вгрызались в воспалённое болезненное небо, и с неба, на уходящих в бесконечную высоту верёвках, свисали висельники. Перевёрнутый лес безликих тел чуть покачивался в полном безветрии, и за ним на полпути к зениту остро выползала ущербная луна, торчащая рогами вверх.       В руке у Цитаэр, увязающей в кровавом иле, пылал болезненно-жёлтым огнём чёрный меч с крылатой крестовиной. И мёртвые лежали грудами, покатыми холмами, осыпающимися гниющими комками. Сквозь рыхлую плоть прорастал шипастый красноголовый волчец и сабельники, а сквозь дымное марево на горизонте шагала тёмная фигура, и по густой крови пробегала склизкая рябь. Невидимые голоса на грани слышимости вышёптывали непрерывное и неясное, но Цитаэр знала, что это – имя, а в имени сто сорок тысяч знаков, четыре тысячи лезвий и восемь сотен железных гвоздей.       Неименуемый шёл и чернел как руины, осыпался пылающими острыми звёздами, как холмы – гнильём, и поглощал свет, как пустота за стеклом небес, и перевёрнутая луна щерилась за его головой. И Цитаэр склонялась перед ним, потому что не склониться была не в силах. И когда осколки холодных обжигающих звёзд коснулись её опущенной головы, море вновь всколыхнулось, и воздух наполнился шелестом крыльев.       И висельный лес вдруг весь покрылся стаями ворон, и чёрные во́роны кружили между небом и землёй. И с востока, содрогая море и вязкий ил, шёл Другой. И его имя было в шорохе крыльев и в щёлканьи клювов, и в тонких золотых лучах красного солнца, висящего прямо за ним,и имя это отбрасывало тень. И был Он страшен.       Изломанный, покрытый перьями и торчащими костями, и с голым белым птичьим черепом о двух золотых глазах. И был Он огнём и железом, и пылающими крыльями за Его спиной.       И когда Стосорокатысячный встал напротив Него, и волны улеглись, и затихли птицы и шёпот, Цитаэр оказалась посередине. И стало вдруг легко подняться, но ноги намертво увязли в кровавом иле. И боль разрывала плоть и ломала тело, и выворачивала руки, сжимающие меч.       И Другой сказал громовым голосом, тихим, как шорох крыл: — Яхашуйя.       И треснули, осыпаясь, руины, и разверзлось чёрное небо, и сто сорок тысяч знаков посыпались в него из кровавого моря, а Цитаэр пала ниц перед обоими тенями, врастая в чёрную землю и в золотое пламя чёрного меча, и молчал Неименуемый, и застыли на полпути к зениту перевёрнутая луна и бесцветное красное солнце с золотым ореолом.       И мир померк.       Кроваво-красный рассвет искоса глядел в окна, размазывая по серым стенам алые полосы, медленно стекающие на пол.       Второй раз в ту же деревню шли с тяжёлыми сердцами.       Кто сдал старосту, Цит не знала, но легко предположить, что кто-то из родни принесённых в жертву. Сэр Кариво собрал отряд поутру, после службы, и скомандовал выход. В этот раз без лишних предосторожностей.       Старик не прятался и даже, кажется, не ожидал появления солдат, но сразу догадался, зачем они пришли. Признавшись в злодеянии, он сидел привязанный к столбику и только хмуро зыркал исподлобья. — Рассказывай, – предложил ему сэр Кариво. — А чо́ рассказывать. Мне предлагали – я кивнул. Ты вот, лыцарь, помреть хочешь? И я нет. То нас порезали бы б всех, а то троими откупился. Во. И думай.       Его косноязычие со вчерашнего дня усилилось. — И кого отдал? — Да ясно дело. Двух стариков, те совсем рухлядь были. Да ещё детёныш народился, прям от мамки евойной и забрали, покель не привыкла к нему. Латы-то, правда, и её притащили, пущай глядит, говорят. А она, дура, глаза все проглядела, пока детку её резали, да аж через глаза весь рассудок и вытек. Тронулась она, думал следом отдать, да вы пришли.       Слюна во рту стала горькой и вязкой. Цит слушала старосту, а думала о Майе и её семье. И не знала, ненавидеть ей его или понять. — Вон девка как у вас кривится, поди не просто так в солдатки подалась, а? Скажи: кабы тебе выбирать, всем мереть али нескольких сдать, ты б что решила? — Я не вдова, – жалко возразила Цит. — Так и дважды дура. Всё одно – не корзинки плетёшь. — Ты не заливай тут, дед, – замахнулся рыцарь. – Сам-то ты либо не смотрел, либо, скажи, и так человека прирежешь, если понадобится? — А коли надо, то и да. Прирежу. То жить, а не книжки читать, господин хороший.       Приговор был простой и быстрый: повесить – и всех делов. Селяне сами нашли и принесли верёвку. Цит осталась сторожить старосту, но тот не пытался сбежать. — Ты вот думаешь: я зло.       Она отвернулась от старика. Хотелось зажать уши, но это совсем по-детски. — А вы-то что? Латы, ясно дело, зло, ублюдошное. А вот вы, солдаты да лыцари? Вы ж только злее их делаете. А мрём-то мы, а вы в своих замках сидите. — Солдаты тоже умирают, – не выдержала она. — Тю. Та вы ж туда сами пошли. А вот когда мрут те, кого призвали… их кто призвал помирать? Вот и кто вы?       Она зыркнула краем глаза, насилу смолчав. Катись-ка ты в бездну гнилою катошкой, как говоривает Марла. Хорошо тебе говорить за одну крошечную деревушку, затерянную в лесу, когда от иллатов можно откупиться старухами да младенцами, и то – это пока. Что староста делал бы, когда закончились немощные, больные и кривые? Так бы и кормил илла младенцами, пока родители не стали душить их сразу из-под матери? Наверняка.       Никто не спасёт тысячи перепуганных детей от страшной участи Майи, ни один разумный местный управитель, кормящий демонов односельчанами. Только полное истребление иллатов и всех, кто им помогает.       Перед виселицей староста испугался, задёргался, громко и зычно заголосил, пока ему на шею накидывали петлю: — Не перебьёте вы их! Я ж вас спасти пытался, юродивые, поймёте, только срок дай!       Когда из-под него выбили чурку, Цит опустила голову. Крестьяне заулюлюкали.       В доме старосты, сколько она ни искала, обрубка черенка лопаты не было. Благослови нас всех, милосердная Миара.