Вороньи дети

      В день благословенной Кенмы Шайи учил её кидать ножи. — В этом ничего сложного, но помогает сильно, особенно если с лука стрелять не умеешь.       Цит пока внимательно смотрела за ним, не пытаясь повторить. В последнее время ей казалось, что клинки даются подозрительно легко: меч в руках лежал как влитой, коротким ножом она била не глядя, но всегда точно. Или почти всегда. Так или иначе, мешала в основном неуклюжесть. Собственное тело никак не хотело двигаться так же хорошо, как руки, путалось в ногах и отвечало на угрозу слишком медленно. Шайи сказал, что метание ножей полезно и для этого тоже.       Сам он во все вылазки ходил с пятью короткими, хитро выкованными специально для метания, ножами, не считая меча и длинного кинжала.       Теперь, управляясь хотя бы сносно с мечом, Цит думала, что готова попробовать и это. Ну или хотя бы посмотреть, с каким хищным изяществом Шайи отправляет в цель один клинок за другим. В каком-то роде эта наука была её подарком самой себе на день рождения, раз уж здесь приняты подарки. Её двадцать первое лето завершалось в горной крепости, в окружении солдат и чужих лесов.       В тот день она вновь задержалась в храме: сначала у алтаря Редаги, а после, в каком-то внезапном отчаянии, у главного алтаря, молча умоляя великого Аликари позволить ей быть сильной и хотя бы выжить в войне, которую она почему-то выбрала сама.       Год назад они уезжали из Горисада в светлое будущее, в новую жизнь. Там уже не было бы родных улиц, любимого города и крика чаек ранним утром, но должна была быть сама жизнь. Простая, наверное, более бедная, чем до этого, но вместе, всей семьёй. Исхиль бы выучила новый язык, научилась бы жить в новой стране, ей нашли бы хорошего жениха, заботливого и порядочного. И были бы у неё дети, и запах хлеба в доме, и вышитые рубашечки, и тепло у горящего очага.       Но чужие боги чужой страшной Кэллы решили иначе. На полу пустеющего храма сияли тёмные перья и алые всполохи огня с освещённого солнцем круглого витража. Теперь ворон-Аликари смотрел на Цитаэр и сверху, и из-за спины, и ей казалось, что он насквозь видит всю ложь и знает, что перед ним никакая не Цитаэр, ученица сэра Реймонда, а просто Исхиль, девчонка-переписчица, невеста мертвеца, дочь краснодеревщика, которой совсем не место в крепости. А где есть для неё место, никому неизвестно, даже великому богу, ведающему и тёмные глубины Бездны, и бескрайний небесный океан.       Выходя на улицу, Цит краем глаза видела стоящего в тени Маху, провожающего её тяжёлым взглядом. Больше месяца прошло, а он по-прежнему был полон подозрений.       И вот теперь, стоя под бледнеющим позднелетним солнцем, Цит смотрела за тем, как Шайи точными плавными движениями бросает ножи, попутно пытаясь связно объяснить, где браться за лезвие и как ставить руку. Со стороны казалось легко, но, она это уже знала, только казалось.       Однажды ей довелось увидеть Шайи в настоящем бою, когда они двумя отрядами зачищали целый иллатский лагерь. Хаанец, лёгкий и гибкий, с таким изяществом кружился, уклонялся и наносил удары, что за ним было трудно уследить. Его бой слишком походил на танец, слишком завораживал. Цит решила, что после ножей обязательно попросит научить и этому.       Пока надо было сосредоточиться. Шайи объяснял, что кидать можно и обычные клинки, но это гораздо сложнее. С её верным боевым ножом действительно не вышло. Но метательный, гладкий, короткий, без рукояти, воткнулся в мишень в ладони от середины. При стрельбе из лука это было её лучшее попадание. Случайность, наверное. Второй нож попал прямо рядом с первым. — Косишь вправо, – заметил Шайи.       Она кивнула.       Тренировки были приятной частью жизни. Особенно когда за спиной не стоял хмурый недобрый Сильвиан, в котором подозрений было чуть ли не больше, чем в Махе. Времени на книги, правда, почти не оставалось, но несколько пропущенных ударов вынуждали признать, что грамотной девочке-переписчице лучше умереть, если женщина с мечом и следом от удавки хочет выжить.       Накануне, в бане, она заставила себя посмотреть в зеркало. Упырь в отражении чуть поширел в боках и обзавёлся ещё парой шрамов. Впервые она смогла признать, что видит в отражении себя. То, чем она стала. Так выглядела Цитаэр. Этот образ являлся ей в кошмарах, где Стосорокатысячный растопыривал руки, полные пустоты, раззявливал острозубую пасть, и голая сутулая Цитаэр из зеркала послушно шла к нему, потеряв и честь, и надежду. Проснувшаяся в холодном поту Цит убеждала себя, что это кто-то другой, злой двойник из отражения, но в конечном счёте вынуждена была признать, что они с двойником – один и тот же человек. Поэтому пустоте нельзя сдаваться хотя бы за пределами снов.              На следующий день их послали в иллатскую башню, обнаруженную в нескольких лигах от ставки.       Снова вместе с отрядом, в котором был Шайи. В дороге, пока шли по свободной земле, они болтали. С хаанцем оказалось удивительно говорить ни о чём. Почти так же легко, как с Киланом. — Какое в твоих краях лето?       Цит жаловалась на жару, особенно в толстой стёганке, и мечтала о наступлении осени, раз уж больше не нужно спать на земле и идти по снегу неизвестно куда. Шайи, наоборот, наступления холодов страшился. — Холоднее, чем здесь, и короче. Зато дни длиннее. — Почти горы ведь, – заметил он.       Она кивнула. — И всё равно мы сейчас южнее, здесь в солнцеворот настоящая ночь. У нас не темнеет.       На её настоящей родине солнце и вовсе едва-едва прятало нижнюю половину тела за сопками, а потом вновь вскарабкивалось на небо в дни, граничащие с солнцеворотом. Но Гальд был южнее Горисада, и пришлось додумывать. Почему-то это не заставило напрячься. Как не удивляла её и ночь среди лета. Странно, до чего легко отнять у человека умение удивляться. — И как вы там живёте? В Хаане летняя ночь тёмная и тёплая.       Цит пожала плечами. Шайи жил в краю песка и плоского белого неба, вот где странности.       Пахло хвоей, как на севере, под ногами мягко пружинили опавшие иголки. Лёгкий ветерок скользил по лицу и ладоням, трепал волосы. В лесу кричали наперебой птицы, и мир был свежий и умытый утренней росой, ещё блестевшей в подлеске. — Не хочешь поиграть в шары завтра? — М, – она запнулась, не уверенная, что справится, хотя со стороны за игрой наблюдала много раз. – Если ты зовёшь, попробую. Но не обещаю ничего выдающегося.       Шайи хмыкнул и чуть сбавил шаг, чтобы идти вровень. — Там уже есть выдающиеся игроки, мы играем ради веселья, без ставок. Я в детстве как-то страшно проигрался, и отец задал мне такую трёпку, что я в азартные игры не играю больше вообще. Это были наши деньги на еду, – он вздохнул. – На рынок шёл. — Однажды мой младший брат решил своровать бесполезную мелочь, за компанию. Их всех поймали, а на нас повесили жуткий штраф. Мне пришлось придумывать, как найти деньги, это было в день зимнего солнцеворота. Пришлось полезть в воду. Ты знал, что в реках водятся ракушки-жемчужницы?       Шайи покачал головой. — В общем, я их наловила. Оказалось, в этом нет никакой необходимости, потому что родителям разрешили заплатить позже. Но брат с тех пор даже смотреть не хотел в сторону сомнительных дел, – Цит усмехнулась.       На самом деле, ныряла она, конечно, в море. И с ней была сестра, которая считала это глупой затеей, и Маяр. Маяр ловил жемчужниц вместе с Исхиль, и хотел нырять вместо неё, но гордость, глупая гордость не позволила уступить ему. Исхиль тогда ныряла даже когда Маяр оставил надежду, и всё правда увенчалось успехом. В тот день он смотрел на неё с таким ужасом, с такой болью, что будь на месте Исхиль кто-то с добрым сердцем, пришлось бы уступить и оставить эту затею. Хорошо, что Исхиль была глупой и бессердечной. — Мой старший брат за такое уши бы мне оборвал, – с теплом сказал Шайи. – И прав был бы.       Они оба рассмеялись, и смех растворился в шуме толпы.       Башня не была ни мрачной, ни зловещей. Обычная развалюха посреди густого леса, на страже которой человек пять растерянных иллатов. То ли постоянные вылазки солдат сильно проредили их, то ли что-то готовилось за пределами башни, но защитников смяли, будто их и не было. Хаанский рыцарь хмуро процедил: “зелёные совсем”.       Старое здание могло кишеть ловушками, но всё, что им встретилось на пути – невидимая стена, вроде той, что была в деревне, где Цит впервые чуть не погибла. На этот случай брат Маха снабдил их талисманами, и когда преграда исчезла, открывая лестницу на два верхних уровня, оба квадратных зала, выглядящих слишком хорошо для такой рухляди, которая представлялась снаружи, оказались заполнены свитками, письмами, книгами и пухлыми кожаными папками. Хаанский рыцарь, мучительно помолчав, спросил, кто из солдат умеет читать. Поднялось две руки. Сэр Кариво, выцепив взглядом Цит, кивнул ей: — Ты тоже.       Она не была уверена, что её знаний хватит, но спорить не решилась. Их втроём оставили в первом зале, рыцари поднялись во второй. Искать надлежало любые упоминания повелителя Кассиана. В башне хранились документы, ну конечно.       Цит наугад выбрала левую сторону и бегло просматривала заглавия бумаг. Большинство было для неё мусором: какие-то счета, списки, распоряжения о поставках. Написанное она понимала, может быть, через слово, но пыталась держать в голове, как должно выглядеть то, что она ищет. Шуршали листы, выставленный снаружи дозор о чём-то переговаривался, шумно и бравурно, стучали лопаты, которыми копали могилу для иллатов.       Проще было представить, что это не логово врага, а просто библиотека, в которой надо просто найти нужную книгу, записку или письмо. Тогда руки меньше тряслись, а буквы почти не прыгали. Ничего страшного, никакие судьбы мира не решаются. И всё равно начинало казаться, что ничего полезного здесь не будет, оттого никакой защиты у башни и не было. Ну правда, что это такое: полдесятка неумелых дурачков и стена, убирающаяся простым талисманом?       Однако этот лист лежал как-то обособленно: Цит наткнулась на него взглядом пролистывая очередную папку с какими-то назначениями новобранцев и формированием отрядов. На сложенном пополам письме была сломанная печать и, хотя его и завалили всякой ерундовой писаниной сверху, именно рядом с ним, на столешнице, ничего не лежало. На красном сургуче, даже расколотая посередине, угадывалась голова волка.       Цит схватила письмо и пробежалась по строчкам. Взгляд выхватил одно слово: “повелитель”. Да! Она побежала наверх. Там сэр Кариво внимательно посмотрел на неё и ровно спросил: — Ты понимаешь, что здесь написано?       Цит удивлённо подняла взгляд. На бумаге ровными строчками громоздились непонятные значки, из которых она не могла прочесть ни буквы. — Нет. Но я уверена, что видела что-то про повелителя. Да не стали бы ведь они что-то другое… — Шифровать, – подсказал рыцарь.       Она кивнула.       Сэр Кариво вздохнул и снова посмотрел на письмо. — Так-то оно так. Здесь ещё два таких же. Но я предполагаю, о чём они, а ты утверждаешь. Не странно?       Цит сжала кулаки. Она увидела знакомое слово мельком, могла ли додумать? Решить, что, раз это точно что-то важное, оно обязательно про повелителя? Но ведь точно, точно было слово. Откуда ей знать иллатскую грамоту? — Я вообще не уверена уже, что что-то прочитала. Я кроме буквицы мало что понимаю, наверное, сама же и придумала.       Рыцарь долго и внимательно оглядел её, а потом отпустил. О, боги, только не это. Как глубоко ещё она может себя закопать?       Среди бесполезных бумаг на этаже обнаружилось, вроде бы, настолько же непримечательное, как и прочие, распоряжение о переброске сразу двух больших отрядов в место, помеченное как “С.К.”. Там же упоминалась поставка необходимого для какого-то “великого ритуала”. Это Цит прочитала полностью, разбирая каждую букву. Ерунда, конечно, но... Для чего ещё может понадобиться столько людей в одном месте? Это она тоже отнесла сэру Кариво, и тот кивнул: в подозрениях есть смысл. А потом невзначай спросил, что за С.К. и великий ритуал. Про место Цит, конечно, ничего не знала. — Но ритуалом может ведь быть что-то, связанное с повелителем? Вряд ли они станут просто его убивать, это же ведь повелитель. Наверняка как-нибудь принесут в жертву или вроде того. — Да, наверняка, – задумчиво сказал рыцарь.       Кажется, она по-прежнему закапывала себя всё глубже. С улицы донёсся боевой клич, они бросились к окнам. Лес выплюнул из себя большой иллатский отряд, сверху похожий на бурое месиво со стальными проблесками мечей и магическими всполохами.       Цит ринулась вниз по лестнице, перепрыгивая через ступеньки.       На поляне была жуткая толчея. Неясно, сколько иллатов пришло сражаться – они будто сливались в тёмные пятна, смазывались, как тени на границе зрения. Наверное, поэтому она пропустила первую атаку.       Меч рубанул по многострадальной руке, стёганка чуть смягчила удар, но лезвие вышло из плоти с влажным чавком, и по рукаву растеклось отвратительное влажное тепло. Цит зашипела, хотя боль пока не догнала её, и повернулась за тенью, нанося удар из вынужденно низкой позиции. Тень вскрикнула и отскочила. Не к месту вспомнилась туманная деревня и слабоумный, выступающий из дымки таким же неясным пятном. Следующий выпад Цит вновь чуть не пропустила и сосредоточилась на битве.       Шаг. Противник перетекал по дуге, пытаясь зайти за спину. Разворот. Высверк стали мелькнул перед самым лицом. Отскочить назад. Остальное сражение слышалось как через войлочную шапку. Снова чужой удар. Блок. Сталь встретилась со сталью с протяжным колокольным звоном. Раненая рука отозвалась болью. Цит рванулась вперёд и тут же развернулась на пятках – противник тошнотворно быстро кружил вокруг неё. Несколько ударов посыпалось один за другим, но движения клинка видны были чётко. Блок, блок, отшагнуть.       Если смотреть краем глаза, когда нормальные вещи должны размываться, тень обретала смутные очертания. Когда кто-то нанёс по иллату удар, заставив замедлиться, Цит рубанула туда, где должна была быть нога. Тень рухнула на землю и стала человеком, скривившимся от боли. Она до жуткого привычным движением вогнала ему в глазницу нож. Заструился дымок. И да восславится Аликари, милостью своей дарующий победу. И да простит своих жестоких детей милосердная Миара.       Ещё одно размытое пятно мельтешило рядом с кем-то совсем близко, и Цит, не слишком даже задумываясь, кинула, как учил Шайи, едва обтёртый от крови нож. К её ужасу иллат дёрнулся, теряя защиту пелены, и попытался нащупать торчащее из шеи лезвие. Но не успел – согнулся пополам, и рухнул, пронзённый чужим клинком.       После боя, выматывающего, забравшего шесть кэлльских солдат и оставившего двадцать иллатских трупов, Цит мутило. Стащив стёганку, она осмотрела рану: не до кости, но глубоко, края расходились от каждого движения. В сумке на поясе лежало несколько бессовестно дорогих и бессовестно маленьких пузырьков исцеляющего зелья. Один она выпила, а половину другого, такого же, не предназначенного, чтобы обрабатывать снаружи, вылила на рану. Плоть обожгло, неприятно, но терпимо, а потом руку охватило знакомое приятное целительное тепло. Края чуть стянулись, и она намотала повязку поверх рукава. Что-то получше придётся сделать уже по возвращении. Шайи присел рядом с ней. У него была замотана кисть. — Отличный бросок. Ты быстро учишься.       Цит рассеянно кивнула. Ненормально быстро. Быстрее даже, чем раньше. От этого наверняка будут проблемы. Да кроме того, во что она превращается? Едва-едва год прошёл, а хорошая, домашняя девочка Исхиль, которая просто хотела спокойной жизни и семьи, преобразилась в чудовище, вытирающее лезвие ножа об одежду убитого и смотрящее на раны от меча как на досадную оплошность. Вот от этого её мутило по-настоящему. — Ты чего? Всё в порядке? — Задумалась, кем я стала. Идём, пора уходить.       Когда они возвращались к отрядам, Шайи сочувственно положил ей тёплую широкую ладонь на плечо, и Цит отшатнулась в каком-то диком ужасе, которого никогда раньше не чувствовала рядом с Шайи. — Прости, – он отошёл подальше. – забыл.       Она с тоской подумала о временах, когда держала за руку до смешного смущённого Маяра, обнималась с подругами под крошечным навесом, где они прятались от внезапной грозы, и даже танцевала с кем-то на празднике, и всё это казалось таким обычным. — Ты прости. Я не специально. — Знаю, – мягко ответил он. – Ты не виновата.       На следующий день Цит всё же спросила о том завораживающем способе боя. Шайи, кажется, не удивился, но покачал головой. — Это называется техника. Хаанская техника. Она довольно сложная и, к тому же, нужен меч полегче, чем твой.       Она задумалась. Вряд ли ей дадутся все эти безумные почти танцевальные движения, требующие работы всего тела разом, но широкие размашистые выпады и возможность держаться на расстоянии от противника очень уж привлекали. — А нельзя как-то совместить эту технику с той, к которой я привыкла?       Шайи смущённо покривился. — Беда в том, что у тебя техники-то нет. Ты просто как-то успешно машешь наобум.       Цит неловко рассмеялась. Кто бы мог подумать. Все её умения – чистейшее везение. — Тогда тем более прекрасно. Научусь хоть чему-то, вдруг получится? Или, думаешь, никакой надежды? — Да нет, надежда-то есть, но получится точно не то, чего ты ждёшь.       Она кивнула. Так тоже пойдёт.       Поэтому тренировки с ножами стали перемежаться тренировками с мечом, из-за которых в голове поначалу всё путалось. Добрый терпеливый Шайи, тратящий на такую глупость своё время, честно пытался научить делать как правильно, но получалось всё равно кое-как, и это кое-как Цит поневоле тащила на тренировки уже с сэром Кариво, который ругал её на чём свет стоит. Но на это она не жаловалась. Во-первых, ругань была справедливой, а во-вторых, брат Маха так и не узнал о том, что произошло в иллатской башне. Возможно, рыцаря убедило то, что Цит не только ходила на утреннюю службу, но и заглядывала в храм вечером, когда его покидали последователи Миары, Веллах, Эйки, Редаги, Гайры, Леага – богов, службы которых проходили после главной молитвы Аликари.       Там, среди сияющих узоров, рождённых последними лучами солнца, проходящими через второй круглый витраж, в котором Аликари в образе вороны нёс пламенеющий меч, она иной раз просто сидела, пытаясь понять, что происходит с её жизнью и куда идти дальше, а иной – молилась. Просила выжить, просила научить прекратить весь этот кошмар. Молила дать сил сэру Реймонду и Килану, и Шайи. Всем, кто, она знала, мог умереть в любой день. — У великого Аликари не всегда было два образа.       Душным предосенним вечером в храме было пусто, и от внезапного голоса брата Махи Цит вздрогнула и обернулась. Он помолчал, обходя по кругу витражное отражение. — Когда-то он был осиян солнцем и имел воплощение лишь ворона. Он был верховным правителем всего известного мира, и никто не мог оспорить его власть. Но однажды грань, отделяющая Бездну от срединных земель, ослабла, и, ведомый жаждой власти и крови, оттуда вышел проклятый Герер с неисчислимой армией демонов. — Кто это – Герер? – спросила Цит. Она так и замерла на коленях перед алтарём. — Предводитель Семи злых богов. Тёмная противоположность великого Аликари.       Голос жреца возносился под своды как во время службы, от лёгкого сквозняка трепетало пламя свечей. Длинная тень легла поверх сияющего изображения и казалось, будто Маха и сам крылат. — Герер вознамерился захватить мир, и светлый правитель Аликари, знающий лишь справедливость, ничего не мог ему противопоставить. И вот тогда он поручил Гайре, владыке недр и мёртвых, выковать для него меч. Величайшее оружие из всех, что когда-либо оказывались на земле. В поисках того, что даст ему сил вести войну, Алликари обратился к отцу-солнцу, вечно стоящему за его спиной, и солнце опалило еловый лес, раскинувшийся впереди. Аликари взял меч и ступил в огонь, и там с него сошла старая плоть и тяжёлые вороновы крылья. И когда он прошёл пламя насквозь, последние капли его крови упали на прозрачные камни в рукояти меча, и напитали меч болью и решимостью, и утихающий огонь впитался в опалённое чёрное лезвие. А из сожжённой плоти великого бога проросла новая, и вороньи лёгкие крылья, предназначенные для того, чтобы пожинать чужие жизни. Так был рождён второй лик Аликари.       Слова звучали как песня или молитва, напевно и торжественно, и перед глазами вставали неясные видения пылающего леса, крылатого бога с чёрным мечом, и даже будто бы слышались крики невыносимой боли, которую должен испытывать тот, чья плоть сгорает заживо. Маха замолчал, и Цит не знала, что сказать. От этой легенды по спине бежали мурашки. Аликари-ворона был покровителем воинов. Все, кто ему служит, обречены на муки? — Горящий лес у каждого свой. У тебя был горящий лес, Цитаэр? – как всегда, её имя он произнёс с насмешкой. — Была сгоревшая деревня, – тихо откликнулась Цит. — Та, в которой умер иллат, призывающий демонов?       Она вздрогнула. — Вы об этом знаете? Нет, другая. Там не было уже иллатов. Только недобитый ими ребёнок.       Маха задумчиво кивнул, будто для него не были новостью умирающие искалеченные дети. — Знаю. Но не от тебя. Не люблю, когда мне врут. — Я не лгала. Просто не думала, что это важно.       А ещё тогда бы пришлось рассказать и про сэра Дарона, и про украденный меч, и боги знают про что ещё. — Так и подумал. Хотел сказать, что это впечатляет. Особенно от тебя. Ты же в то время, говоришь, ничего не умела? — Ничего, – Цит подобралась, на всякий случай готовая вскочить. – Это случайность. Мне не хотелось умирать, а он… он был самоуверенным. Как и женщина, которая меня схватила перед тем, как я попала сюда. — Иллатка Ларна? – Маха поморщился. — Ларна. Откуда вы… — Она давно ходит неподалёку. Дура дурой, но почему-то до сих пор жива. Это не так интересно. К тому времени тебя уже с полгода видели вместе с сэром Реймондом. А вот тот случай страннее.       Цит заламывала пальцы. Он знает? Он всё знает? Про сэра Реймонда, про деревню, про Ларну. Про что ещё? Знает ли он про сэра Дарона? — Моя обязанность – знать всё. Чем менее подозрительно ты выглядишь, тем более подозрительно. Между деревней и первым свидетелем, видевшим тебя с рыцарем, огромный провал, хотя зачищали деревню люди гальдского замка. Ты знала, кстати, что в Гальде иллаты тренируют своих новичков боем?       Она медленно покачала головой. Во рту пересохло. Дарон ничего не рассказал о том, что она была в замке. Почему? Стыдно? Боится, что его раскроют? Но о деревне ведь стало известно. Маха волком кружил вокруг неё, подходя всё ближе. Высокий, грозный и страшный, сверкающий своими нечеловеческими глазами – в полумраке они действительно сверкали искрами. — Не знала. Я испугалась и сбежала. — Испугалась солдат нашей армии? — Всего. Больше всего – иллатов. Но в нашей деревне армии никогда не бывало. Оружие, крики. Я сбежала.       Цит надеялась, что звучит убедительно, хотя смотреть в глаза Махе не могла. Но он наверняка ведь привык к такому? Он навис над ней, и сильнее всего стало желание сбежать, скрыться от этого взгляда, пронзающего насквозь.       За окном с криками сорвалась откуда-то воронья стая, наполнив воздух шелестом крыльев, граем и шорохом ветвей, до странного громкими. Маха обернулся. Солнце покидало небосклон, и огоньки на полу гасли. — Я очень жду, когда ты ошибёшься, и я узнаю правду: хорошую или плохую. А пока что можешь порадоваться, что я до сих пор не знаю, какая она, иначе, может быть, ты бы уже болталась на виселице, – он помолчал, глядя в затухающий витраж. – Но, может быть, и нет.