Вороньи дети

      В избе густо пахло расстаивающимся тестом, горячим мясом, свежей рыбой и натопленной печью. Мутные слюдяные окна заволокло морозом, и короткий день увязал в них, не рассеивая мрак внутри. Поэтому на столе, перед окнами и в божьем углу стояли свечи. Толстые, восковые — те, что ставятся только раз в год. С балок у дверных проёмов свисали, ловя блики, блестящие камушки. Исхиль любила это время, собирающее всех под крышей, единящее, тёплое не погодой, но тем, что рождается в душе.       Пахнуло холодом из сеней, пронёсся сквозняк, колебля пламя свечей и подвески, а потом зашла Явенка, зябко растирающая щёки и руки, и тут же прижалась к печке. — Холодно страшно. Как всё равно сам Чёрный мороз лапами за шиворот лезет, — пожаловалась она.       Мама хмыкнула, заворачивая в тесто целую потрошёную рыбину. — А как же иначе. Ты кукол расставила? — Расставила. Всех-всех и на видное место. — Видное — это правильно. А сама-то ты видела что-нибудь? Не проходил какой-нибудь красавчик-гончар?       Исхиль рассмеялась, безуспешно прикрываясь рукавом, а Явенка сразу же взвилась, раскраснелась сильнее, чем от мороза, и возмущённо засопела. — Нет там никого! И вообще, я говорила, что не хочу гончара, и у нас полно парней хороших! Найду я себе кого-нибудь, найду. Есть ещё время. — Конечно найдёшь, — миролюбиво ответила мама. — Не сама, так мы с отцом. Не забывай, что у тебя ещё сестра есть. Ей тоже в девках сидеть вечно нельзя.       Явенка гордо хмыкнула и нарочито загремела горшками. — А Исхиле и искать никого не надо, её и так дождутся. А мне тоже жизнь жить.       Исхиль, услышав это, зарделась. Ей совершенно не нравился тон сестры. И слова, если уж на то пошло, тоже. Только спорить с Явенкой — это всё равно что дуть на ветер. Да и матери не обязательно лишний раз расстраиваться. И так целый день сегодня ходит серьёзная и смурная, будто случилось что-то. Впрочем, это заметила не только Исхиль. — Мама, ты эту рыбу сейчас второй раз до смерти забьёшь. Случилось чего? — Явенка притихла, тревожно перебирая платок на плечах. — Отправь-ка в печь.       Исхиль разогнулась и переглянулась с сестрой. Дело явно нечисто. Матушка присела на лавку и сложила руки на коленях. — Что случилось. Ничего хорошего не случилось. Братец ваш, сын мой младший, натворил делов. — Каких? — Ты вот, Хилечка, молодец у меня, трудишься, заменой мне станешь. И ты, Венечка, умница, по дому хлопочешь. Только никто из вас за Гришхой-то не следит. А он, дитя бестолковое, с такими же бестолковыми залез в городской сад и наворовал яблок.       Явенка всплеснула руками. — Так все же… — она осеклась под взглядом Исхиль. — Лезут все, а этих поймали. Артель оштрафовали, долг, конечно, разбросали поровну между семьями. И отдать его надо завтра. А что хуже, так это то, что право на яблоки на солнцеворот у нас отобрали вместе с теми яблоками, что мы купили.       Исхиль нахмурилась. Сколько она приглядывала за братом, он никогда не вытворял такого. За Гришхой вообще ничего подобного не водилось. Скалка в руках разом потяжелела, будто каменной сделалась. — Зачем же ему зимние яблоки? Сразу бы снег пожевал, чего по мелочам. — Сама и спроси. Почём мне знать, уж если даже ты не знаешь. — Но он ведь не дитя. Ему по весне в подмастерья идти, не можем мы вечно приглядывать.       Матушка поднялась и раздражённо вернулась к готовке, стуча, гремя и звякая. — Не идти. До осени будет полы мести. А пока отец его забрал отрабатывать, по мелочи заготовки тесать, или что они там с ними делают. Только всё равно это не отобьёт ни денег, ни желания к глупостям. Тьфу, детишки у меня. Две без малого старые девы и воришка. — А хороший сын куда подевался? — Явенка спокойно поправила рукав. — Химар у жёнушкиных родителей, гостинцы понёс. Где ему быть.       Они кивнули. Ну и дела.       Позже, закончив с большей частью готовки, они стояли у глухой стены под предполуденными длинными лучами солнца, едва виднеющегося из-за крыш, и, кутаясь в шубы на трескучем морозе, думали, как быть. — Надо что-то делать. Куда этого дурачка одного бросать.       Явенка пнула льдинку носком красного сапога и грустно вздохнула. — А что мы сделаем? Твоё жалование и так у родителей, у меня жалования нет. Где нам денег взять? Или ты предлагаешь яблок наворовать взамен наших?       Исхиль сложила руки на груди и уставилась на снег. Без яблок на солнцеворот нельзя. У них и так проблем по горло. Воровать тоже нельзя, сейчас в саду поди охрана через каждые два шага. Нужно что-то другое. Чем заменить? Или где достать денег? Или, может быть, можно и достать оберег, и найти денег? — Знаю! Маяр говорил, что видел ракушки с жемчугом внутри. Если мы достанем несколько жемчужин, то и солнце позовём, и потом с продажи сколько-нибудь, да выручим!       Явенка посмотрела на неё как на умалишённую. — Хиль, у меня слова во рту замерзают, какое море. — А тебе и не нужно, а я ныряла как-то на Чёрную седмицу. Тоже мороз стоял. Пойдём, надо только узнать, где искать.       Она вцепилась в упирающуюся сестру и потащила по улице, и след позади оставался почти как от саней, запряжённых коником.       Маяра они поймали прямо на его крыльце. Исхиль махнула ему, он тут же подхватился, лихо перемахнув через все ступени и твёрдо приземлился на обе ноги с гордым видом былинного богатыря. — И не страшно вам гулять в такой день?       Времени на глупые приветствия и приметы не было, Исхиль схватила его за рукавицу и твёрдо сказала, надеясь, что мольбы в голосе не слышно: — Маяр, мне нужна твоя помощь. Нам нужна. Неважно.       Он опешил, смутился, но руки не отобрал и осторожно спросил: — А с чем? Я не против, но до темноты ж надо домой вернуться… — Всем надо, вернёмся. Тебе и делать ничего не нужно, скажи только, где ты по осени жемчужниц видел.       Теперь Маяр выдернул руку и строго посмотрел на них, став ужасно похожим на Химара. — А тебе сегодня это зачем?       Исхиль пожевала губами, раздумывая, стоит ли тратить время на объяснения или проще поискать самим. Но в предсумеречном зимнем свете искать на глубине крошечные ракушки, не зная места, бессмысленно. Им нужна помощь. — Расскажу по пути. Если не поможешь, сама найду.       Это была слишком лёгкая победа. Маяр не только показал место, но и помог разжечь костёр. Жёлтые отблески вязли в паре, исходившем от чёрной воды. Косые солнечные лучи пронизывали его чуть дальше от берега, не разгоняя тьму в глубине.       Здесь мороз щипался ещё сильнее, вдали болтались льдинки. — Это плохая мысль.       Исхиль неопределённо хмыкнула, собираясь с силами. Не хотелось даже скидывать шубу, не то, что заходить в воду. Мысль была отвратительная, но без этого нечего и думать о том, чтобы счастливо встретить молодое солнце. Без этого будет тревожиться мать и изведётся Гришха.       Она вздохнула, стянула рукавицы и потянулась к поясу. — Я не прошу тебя лезть. Мне просто нужно, чтобы кто-то был. Ну, в общем, чтобы кто-то помог если что.       Маяр ухватил её за обе ладони. Он был горячий-горячий, будто только что от печки. — Нет, Хиль. Тебе лезть не стоит. Я поищу, а ты стой.       Она мотнула головой. — Вода ледяная, на улице мороз. Куда ты полезешь? Я придумала, мне и искать. И плаваю я не хуже. — Да оба ныряйте, чего вам, — сварливо рыкнула Явенка. Они переглянулись. Маяр мученически зажмурился. — Хорошо, день скоро закончится, давай по очереди. Пока один ищет, другой греется.       Было в его голосе что-то такое странное и нехорошее, что Исхиль недоверчиво прищурилась и отступила на шаг. Готовая хоть всё сделать сама. Но он совершенно серьёзно разделся до портков и замер на краешке камня.       Она стыдливо опустила взгляд, но не удержалась и повернулась так, чтобы видеть краешком глаза. Если уж его назначили в женихи, можно же ей хотя бы поглядеть? Да впрочем, было бы на что. Мужчины все одинаковые.       Явенка заговорщически шепнула: — Только выше пояса одинаковые.       Исхиль возмущённо отмахнулась, и в этот миг Маяр скрылся в воде, только послышался тихий всплеск. Она замерла, всматриваясь в глубину.       Он вынырнул почти сразу и тут же бросился к костру, тяжело дыша. В ладони была зажата ракушка. Но внутри створок оказалось только сероватое мясо, никакого жемчуга. Маяр обречённо покачал головой. Его трясло от холода, светлые кудри намокли и облепили лицо, покрываясь инеем на затылке. — Гиблое дело. Там т-тьма подземная и холод смертный. Н-не лезь. Давай л-лучше дойдём д-до отмели и поищем янтарь? Он-н жёлтый к-как с-солнце. П-п-пойдёт.       Он трясся мелко-мелко, обхватив руками колени, и Исхиль стало стыдно. Не должен никто за неё так мучиться. И ведь если не отступить, то и он не отступит, а если сдаться, то всё было зря. Но янтарь не подойдёт. Янтарь и так висит на нитках под потолком. Яблоки круглые, как солнце, как жемчуг. А ещё янтарь не стоит и трети от жемчуга.       Исхиль решительно скинула шубу на плечи Маяру. Тот удивлённо повернул голову, но она шикнула, заставив отвернуться обратно. В конце концов, давно уже не дети. Явенка продолжила таращиться, бледнея всё сильнее и сильнее. Когда Исхиль повыше закатала исподнюю рубаху, заправив в портки и подпоясав, сестра тоненько попросила: — Хилечка, давай не надо? Куда ж ты… пойдём за янтарём лучше.       А Маяра ей не жалко было, значит. Ну ничего, переживёт.       Тьма под ногами была почти неподвижна, только тонкими змейками причудливо извивался пар, да угадывались далеко внизу очертания скал. Морозные камни под ногами скользили, пробивали болезненным холодом. Сам воздух причинял боль. Глубоко вдохнув она нырнула.       По телу, от самой головы, пробежалась ледяная судорога. Кожу словно опалило огнём, лёгкие сжались, сердце, кажется и вовсе остановилось. Зеленовато-синяя темнота колыхалась вокруг, слабое солнце пробивалось сверху и гасло у самой поверхности. Исхиль беспорядочно гребла руками и ногами, лишь бы добраться до дна, пока не закончился воздух, но в голове пугающе запульсировало, стоило только коснуться скользкой морской травы. На миг она замерла. А потом рванулась наверх, к бесконечно далёкой поверхности, и вынырнула, судорожно вдыхая воздух пополам с мелкими брызгами. Подавилась, закашлялась, цепляясь за камень. Коса тут же заиндевела, всё тело проморозило до костей. Она даже не сразу поняла, что её втащили наверх, к костру, где причитала Явенка.       Окончательно опомнилась уже в руках у Маяра, который, ещё дрожа, крепко прижимал её к себе. От тепла его тела она начала согреваться. И почти сразу же смущённо отстранилась. — Хиль, пойдём домой, а? Я яблоками поделюсь. Пожалуйста.       Она упрямо замотала головой. Первый ужас отпустил, и по-прежнему нужно было добыть ракушки. Костёр грел, но недостаточно. Ветер пронизывал насквозь, и неясно, где лучше: в этом крошечном кругу неверного тепла или в ледяной воде. Маяр ещё крепко держал её за руку, не давая встать, и тихонько гладил большим пальцем по костяшкам. Осторожно, нежно. Исхиль с трудом освободилась и отвернулась, чтобы не видеть разочарования на его лице.       Жадное море злило, взгляды впивались в спину. Она шагнула обратно прежде, чем кто-то успел остановить.       И вновь сердце пропустило удар, грудь сдавило, но теперь не так страшно. Ладонь коснулась острых кромок ракушек, облепивших камни. Отдирать их оказалось сложно. Замёрзшие пальцы не чувствовали боли и одновременно мучительно ныли от каждого прикосновения.       В этот раз свет наверху едва угадывался.       Из трёх ракушек одна оказалась наполнена. Маленькая бледная жемчужинка поблёскивала в свете костра, и Исхиль тихонько вскрикнула от радости, грея на ладони крошечную драгоценность, прекрасную как само заходящее за сопки солнце. Явенка подалась ближе, чуть не опалив опушку на шубе, а Маяр, сидящий рядом, затаил дыхание. Хотя, кажется, смотрел больше даже не на жемчужину, а на Исхиль, у которой от воды и мороза треснула губа и выступила капелька горячей крови. Чувствуя взгляд самим телом, девушка стёрла кровь тыльной стороной ладони и уставилась на море. Маяр неловко перебрал пальцами и отвернулся. — Здоровенная для такой ракушки. Нырну с ножом, может, побольше наковыряю.       Исхиль попыталась удержать его, спохватившись, но безуспешно. Он только потрепал её по макушке и сразу же прыгнул. — Вот дурак, — она тревожно посмотрела на мелкую рябь. — Куда же лезет-то. — Да вы два сапога пара просто.       Явенка пожала плечами и убрала жемчужинку в кошель. Теперь было видно, что движения у неё все нервные, дёрганые, каким бы ехидным ни был голос. А ведь с Маяром она начала дружить раньше, хоть потом они и отдалились. Тоже волнуется. За всех волнуется. Пусть сама и не полезет.       Ныряя по очереди, Исхиль и Маяр смогли добыть ещё три жемчужины: неровные и неказистые, но всё равно завораживающе переливающиеся, как маленькие далёкие звёзды, понемногу загорающиеся на небе. Солнце тем временем совсем исчезло, и небо стало окрашиваться красным и синим. Пора было собираться, но четыре — это слишком мало. К тому же, там, на дне, наверняка ещё много. — Я нырну последний раз, и будет. — Нет! — Маяр взял её за плечи, не давая встать. — Уже темно, Хиль, это опасно и бессмысленно. Ты ничего не найдёшь. Да и к столу скоро пора. Хочешь, чтобы твоя семья вместо праздника вас искала?       Она промолчала. Он был прав, но был слишком близко и так несправедлив, что захотелось доказать своё право на решения. Маяр ей не брат, не отец и даже пока не муж. И потому Исхиль отобрала нож, вывернулась из объятий и, обернув вокруг руки темляк, бросилась в море.       Темнота была плотной и осязаемой, как тесная клетка внутри густой от холода воды. Делать всё надо было на ощупь. Стук сердца отдавался в ушах, пока горсти ракушек перекочевывали за пазуху, царапая нежную кожу, утягивая глубже на дно. Морская трава липла к ногам, обвивалась, захлёстывала. Мерещились странные тени в непроглядном мраке. А может, это жадно желающий воздуха разум подкидывал видения. Вокруг пальца что-то больно сомкнулось, нож выскользнул из руки и застрял в невидимой расщелине. Темляк затягивался на запястье с каждым новым рывком, и Исхиль из последних сил заставила себя замереть, распутывая его. Но стоило только устремиться к поверхности, как ногу страшно свело. Мягкая трава показалась тугими верёвками, и не хватало сил даже отдаться воле неумолимо тянущей наверх воды. С каждым движением Хиль только оседала на дно, и кровь в ушах гудела невыносимо, и свет наверху погас совсем.       И она была готова уже вдохнуть, но увидела огонёк далеко-далеко над собой, такой тёплый и такой чужеродный для этой бесконечной толщи, что как мотылёк подалась за ним, едва соображая, что делает. И тогда вода подхватила её и понесла, как мать несёт дитя, сквозь боль в груди и звон в ушах, всё выше и выше, пока в горло не ворвался холодный воздух, пахнущий мокрым камнем, льдом и костровым дымом. А у самой кромки воды сидел с фонарём… Гришха. Тут же радостно подскочивший, стоило ей вдохнуть. Сколько же времени прошло? — Ты что здесь забыл? — Исхиль выползла на берег как неуклюжий тюлень и хрипела как тяжелобольная. Ракушки под рубахой царапали до крови, но задубевшее тело почти не почувствовало. — Закончил с отцом, пошёл поискать жемчуга или янтаря, вспомнил, что Маяр говорил про эту скалу. Отлив же, думал на камнях поглядеть. А тут вы. Купаетесь. Хиля, ты с ума сошла, что ли?       Она туго соображала, и когда уже Явенка с Маяром вовсю хлопали себя по лбу, некрасиво ругаясь, наконец-то дошла. Им не нужно было нырять. Сейчас отлив. Шершавая бездна. Гришха вернулся из темноты с полными горстями и стоял у костра, напрочь отказавшись опускаться на ледяной камень. Так они добыли ещё две жемчужины и горку створок. А Исхиль наконец вытряхивала свой улов. — Эй, братец, ты топиться пошёл, что ли? Я придумал получше! — из темноты раздался знакомый голос.       Химар, сияя как начищенный медяк, спустился к ним, и чем ближе он подходил, тем тускнее становилась улыбка. Особенно когда взгляд остановился на Исхиль, дрожащей над ракушками, и судорожно прикрывающей её шубой Явенке. — Вы тут чего устроили? Я думал, только Гришха дурак, а тут только он не дурак? — ещё более угрожающе он заговорил, заметив наконец как непотребно они одеты. — Маяр, ничего не хочешь объяснить?       Исхиль подскочила, загораживая остальных от Химара, стуча зубами и крупно содрогаясь от мороза, сжимающего тисками, стоит только отойти от огня. Ноги жгло огнём, мех на шубе смерзался противными сосульками. Кажется, даже ресницы заледенели и стягивали глаза. — Это я придумала. И Явенку с собой потащила, и Маяра. А в одежде, знаешь, плавать неудобно, да и идти потом тоже. Представляешь, если бы матушка заметила?       Химар хлопнул себя ладонью в толстой рукавице по лицу. — Да на кой ты вообще туда полезла-то? Ещё повезло, что вас в таком виде не заметил никто, юродивые. — Мама рассказала про Гришху, и я вспомнила, что тут есть жемчужницы. Сегодня жемчуг можно поставить как оберег, а потом продадим. И денег выручим.       Каждое слово казалось ей самой всё менее убедительным, и то, как горестно возводил к небу глаза брат, уверенности не добавляло. Исхиль завернулась в шубу покрепче и опустила голову. Наверное, она сделала глупость. Ещё и Маяра втянула. — Вы за эту мелочь ничего не выручите. А я достал денег, всё утро ходил занимал. Да бездна с ним, ты скажи: зачем в воду-то лезть? Отлив! — Я не подумала, — тихо призналась она, и Явенка с Маяром эхом отозвались из-за спины. — Ой, дураки-и-и… — Химар тяжело вздохнул и окинул их взглядом. — Давайте уже доковыривайте ракушки и бегом домой, скоро совсем темно станет. Только, во имя всего, оденьтесь.       Исхиль с повинно опущенным взглядом вернулась к костру и тут вспомнила. — Маяр, я утопила твой нож. Извини? — а что ещё ей оставалось сказать. Со всех сторон виновата, как ни крути.       В его глазах мелькнуло разочарование, но голос остался весёлым и добрым. — Не переживай. И это, возьми мою рубаху. Я так дойду, а тебе в мокрой холодно будет. Вернёшь потом как-нибудь, — на попытку возразить он только тепло улыбнулся и покачал головой.       Надевать рубаху почему-то было ужасно неловко, смущающе. Темнота за камнем, куда отошла Исхиль, надёжно укрывала её, но ощущение взгляда никуда не девалось. Будто чужая одежда сама по себе следила, жадно, нескромно. От этого так бросало в жар, что и про мороз забывалось, как будто лежишь на печи или сидишь прямо у огня. Закралась даже мысль остаться в своём, но в сухом и впрямь намного уютнее. Пусть жар смущения и не был приятным.       Когда она вернулась к костру, все жемчужницы уже были вскрыты — братья увлечённо протирали ножи — а Явенка зачарованно баюкала в сложенных лодочкой голых обветренных ладонях целую горку жемчужин. Разномастных, вытянутых и бугристых, но жемчужин. Дыхание перехватило. Химар махнул рукой. — Вот повезло тебе так повезло, Хиль! Да тут и штраф оплатить, и ещё останется, если их продать.       Она покачала головой. — Сначала Маяр. Возьми, сколько нужно. Сколько хочешь, только чтобы нам хватило на семью, а остальные хоть все.       Он удивлённо посмотрел на неё. — Я задолжала тебе. Это честная плата за помощь. Без тебя мы бы ничего не нашли. — Ну нет. У моей семьи проблем нет, — Маяр достал четыре круглые жемчужинки. — Из одной будет подвеска, три нам. А всё остальное ваше. Химар правильно говорит. Он долги вернёт, со штрафом рассчитаетесь. А ты себе платок расписной купишь, или книжку, или что вы себе покупаете.       На слова о подвеске Исхиль зарделась. Чужая рубаха вновь отчётливо почувствовалась под одеждой, и она зажмурилась, только смогла тоненько выдавить «спасибо».       Бледная полоска неба догорала над самыми сопками. Город опустел, только куклы-мотанки смотрели с крылец безглазыми лицами, да горел в мутных окнах свет. На развилке, где пришла пора прощаться, Исхиль замялась, а потом быстро и неловко поцеловала Маяра в щёку и тут же отскочила. — Спасибо. И доброй тебе ночи. И родителям передай привет. И, в общем, пока. — Ага… — он с глупым радостным видом провожал их взглядом по меньшей мере пока не скрылся из виду.       Химар весело и ехидно ткнул её в бок. — Да мы бы ничего не рассказали, Хиль, чего стесняться.       Явенка хихикнула, а Гришха затянул какую-то похабную песенку. — Да тьфу на вас!       А дома ждала обеспокоенная суровая мать, встревоженный отец, жена Химара, бледная как снег, и — семь золотистых маленьких яблочек. — И где вы были?! Ночь на дворе, а вас бесы носят по горам да по ямам. Всех! Да мы уже собирались искать вас! Кто в солнцеворот за околицей шляется?! Головы вам для того, чтобы есть в них, да? И ладно вы, девки да дитя бестолковое, но Химар! Твоя жена чуть с ума не сбрела от ужаса, ни о ней, ни о дите вашем не думаешь, паршивец. — Мам. Матушка. Я искал деньги, в уплату гришхиного долга, а эти балбесы, вот, к морю пошли. Пока сходил, пока за ними вернулся, пока дошли, вот и время уже. А откуда яблоки-то? У нас же их отобрали.       Брат врал и не краснел, и даже не запнулся. — Да мы ходили-ходили, да и договорились, посадник сам выписал нам отсрочку и сказал, что в последний раз прощает. Вот, отец выкупил яблок на всех. Мы уж боялись, что нас за это вами наказали, а вы просто гуляете, понимаешь ли. Деньги Гришха сам пусть отработает, нечего. А к морю вас зачем понесло? Явенка достала кошель и высыпала на рукавицу жемчуг. В свете восковых свечей он блестел не хуже снега или толстого льда. Матушка прижала ладони к щекам. — Солнце нарождённое! Вы что же это… — Там отлив! — они выкрикнули хором, даже не задумываясь.       И мама вздохнула, и погнала их к накрытому столу, с которым Исхиль и Явенка должны были помогать, но сбежали. Но про это им ничего не сказали. Ни про это, ни про то, что они зря мучались. Только Химар многозначительно потрепал Исхиль по макушке и посмеялся.       И Чёрный мороз за окном крепчал и скрёбся в окна, но в доме было тепло, и сытно, и были яблоки и блестящий мелкий жемчуг, и красная вышивка на рубахах, и сверкал бисер на кичках и на платках у матушки и братовой жены, и взлетал под самую стреху и выше, к звёздному небу, смех.