Вороньи дети

— Как ты это сделала?!       Вопрос Махи звучал не “расскажи, что ты делала”, а, скорее, “какой Бездны ты не сдохла”, и Цит угрюмо молчала, опустив глаза в пол. Про ворону лучше ничего не говорить. — Я спрашиваю: как?!       Он отвесил такую пощёчину, что она пошатнулась, да так и осталась стоять в стороне сгорбленной, держась за горящее лицо и только глядя исподлобья. Злые слёзы жгли глаза, от несправедливости хотелось орать и громить душный заваленный свитками кабинет, и она мелко дышала сквозь зубы, пытаясь справиться с гневом. Треклятый Маха, грёбаный убийца, самодур и сволочь. — Дошла. Ногами, – процедила Цит.       Жрец ядовито усмехнулся. — Погодка-то располагает к прогулкам, да? Впрочем, если тебе помогли, тогда конечно.       Она выпрямилась и швырнула ему сумку, которую до сих пор до боли сжимала в руке. Маха от неожиданности сумку поймал и тут же метнул взгляд, полный ненависти. — Так хоть посмотрите, что там! Вы меня за ней посылали, да? Вот. Иллат мёртв, халупа – это их храм. В сумке бумаги и какой-то камень из него. Что ещё-то? — Как ты вообще вернулась, – уже тише спросил Маха. — Не должна была, да?       От отчаяния хотелось завыть. Неважно, что она делает. Неважно, как старается. Ей не будут доверять просто потому что она чужая. Нет никакой разницы, какое имя использовать. Впрочем, Исхиль, может быть, действительно вздёрнули бы на ближайшей осине, и это было бы милосерднее, чем всё, что происходит теперь. — Не должна. Это дорога в один конец.       Она криво улыбнулась. — А что не повесили-то просто? Быстрее было бы. — Доказательств мало. — В смысле, вообще нет? — Думай, с кем говоришь, шваль!       Цит сжала виски ладонями. Всё было зря. Ночи без сна, лес, холод, страшный крик иллата. — Я человека убила, а вам всё мало. — Солдаты обычно этим и занимаются. — Он сгорел. Он заживо сгорел этим их бесовским огнём, понимаете? Он орал так, что оглохнуть можно, а почему. Знаете? Потому что я его задушила. Потому что я больше ничего не могла сделать! – она обвинительно ткнула пальцем в сторону Махи. – Потому что я не спала и шла всю ночь и весь день! Потому что хер я вам подыхать собиралась! А это грёбаный маг! И я его придушила. Руками! Он проклятый иллат, а умирает как человек! Вы вблизи смерть видели?! Я – столько, что с ума скоро сойду!       Кажется, после она добавила несколько совсем уж некрасивых выражений на горисадском, потому что не знала, как завернуть что-то настолько грубое по-кэлльски, но до конца уверена не была. Что-то, конечно, говорила, да только что и как много? Кто знает. Но под конец Маха стоял, скрестив руки на груди, и смотрел больше с интересом, чем со злостью. Сумка так и болталась закрытой, накинутая ремешком на его запястье. — Мне расплакаться, что ли, надо? Пожалеть тебя? Ты же не сама сюда притащилась, громыхая своими тёмными тайнами и стремясь в бой. Я же тебя не сбагрил в настоящий отряд. И вообще, это я тебе меч в руки всунул.       Цит в сердцах стукнула кулаком по массивной деревянной двери, и по полотну пробежала лязгающая дрожь. В голове распускалась боль, и тело начинало просить зелья или хотя бы отдыха. — Я пришла, думая, что буду воевать с иллатами, а не самоубиваться о ваши подозрения! Но вы отправили меня на смерть, потому что вам показалось, что со мной что-то не так. — Так почему ты всё ещё жива?       Она в бессилии вцепилась ногтями в собственное лицо. Тоненький голосок Исхиль на границе сознания верещал, что вот это уже совсем ненормально, пора прекращать. Как же здорово, что Исхиль умерла. Цит опустила руки, преодолевая сопротивление как на большой глубине. — Потому что у меня было много бодрящего зелья, и я его пила. Раз за разом. И шла. Чтобы не сдохнуть. А потом ночевала, да, в иллатском храме, чудесная у них там спаленка. И снова шла. — Ночью. — Вы знали, что птицы любят ваши тайные тропы?       Маха впервые по-настоящему растерялся, а потом снова стал злиться. — Какие, в бездну, птицы? — Вороны в основном. Их там тьма.       Он будто искал в этих словах шутку, вперившись взглядом в Цит, на лице играли желваки. Но ей было нечего сказать против себя. И говорить о единственной птице, указывающей путь, конечно же, не стоило. Так и впрямь можно угодить на виселицу. Но и такой ответ Маху не устраивал. Зато он хотя бы не кричал.       От громкого карканья за окном они вздрогнули оба. На подоконнике снаружи сидела ворона, и Цит бы свою стёганку съела, если не та самая, из леса. — Да какого беса! – воскликнул Маха, ворона распустила крылья и стукнула клювом по стеклу.       Какого беса! Цит стало не по себе. Птица будто понимала, что они говорят, и даже имела собственное мнение. Нет, конечно, спасибо, что на её стороне, но, бездна, это безумие! Жрец тоже смутился. — Ты знаешь, что это такое? И только не говори, что ворона.       Она пожала плечами. — Других мыслей нет. — Птицы, значит.       Он не спешил прогонять ворону. Интересно, это потому что растерялся или из-за суеверий? Цит отчего-то лишь сейчас вспомнила, что ворона – священная птица Аликари-воина и, меж тем, птица справедливости. Мстительная часть её души пакостно хихикала от бессильной злобы Махи, которого высмеивала какая-то бессловесная пернатая тварь, а он ничего не мог поделать. И на кого ты будешь орать теперь? Жрец отвернулся от окна под звонкое карканье, у него мелко подёргивался глаз. — Что в этой твоей грёбаной сумке?       Он вытряхнул содержимое на огромный стол, камень выпал из тряпки и с грохотом покатился к краю, Маха едва успел его подхватить и тут же брезгливо отбросил обратно. — Дрянь какая. Это из храма?       Цит кивнула. — Омерзительно. Будто целого тёмного бога в него засунули.       Жрец вытащил из охапки бумаг одно письмо, с видимым удовольствием сломал печать и пробежался глазами по написанному. Отложил в сторону и взял следующее. Цит неловко переминалась с ноги на ногу, желая уже наконец уйти, но без разрешения не осмеливалась. — Так где здесь то, что нас интересует? — Не имею понятия.       Вновь раздался звук удара о стекло и сердитый крик. Маха покосился в ту сторону и поджал губы, открывая новое письмо. — Что за безднова херня тут вообще творится, – пробормотал он и осёкся. – Ну-ка. А вот, кажется, то, что мне нужно.       Внимательно прочитав написанное, он отложил бумагу в сторону и смерил Цит новым внимательным взглядом. Ей показалось, что фиолетовые искры вспыхнули ярче, но против дневного света сказать наверняка было трудно. — Цитаэр, ты готова поклясться именем       Аликари, что говоришь мне правду? — Клянусь именем великого, двуединого хранителя вечного солнца, повелителя огня и покровителя справедливой войны, осиянного Аликари, что не лгу.       Они одновременно посмотрели на окно, где ворона нахохлилась и издала какой-то нежный звук, совсем не похожий на обычные вороньи вопли. — Гляди-ка, – голос жреца стал задумчивым и тёплым. – Тебе не кажется, что она нас понимает? — А так вообще бывает? — Иногда, – он пробежал пальцами по кромке стола, – бывает. Сам не верю, что говорю это, но великий ворон, кажется, доволен тобой. Ступай.       Она поклонилась, развернулась и, уже толкнув дверь, обернулась на слова, заставившие почему-то похолодеть. — Поздравляю с тем, что ты обхитрила и меня, и смерть.       Кажущееся мгновенное излечение от обморожения обернулось почти целым месяцем тупой ноющей боли и ощущением, что мышцы под кожей разваливаются на части. Лишь незадолго до Дня Очага Цит снова смогла спокойно ходить и перестала просыпаться по ночам, ругаясь сквозь зубы и на все лады костеря и зелья, и алхимиков. Мало того, что от идиотской бодрящей жижи она и второй раз проспала целый день, так ещё и это. Зато вдруг обнаружилось, что ругаться она умеет и на хаанском, причём неплохо, хотя понимая не всё, и даже на йоткинском. Слышала бы её матушка.       День Очага был долгим и холодным. Праздничная служба начиналась накануне ночью, и Цит на ней была.       Та ворона, чем бы ни оказалась на самом деле, спасла её дважды. И, если то действительно была воля великого Аликари, а в это хотелось верить, Цит стала самой верной его последовательницей. Она понятия не имела, чем заслужила такую благосклонность, но готова была отдать свою душу Великому Ворону целиком.       В храме было тепло и душно пахло благовониями. После иллатского святилища это было особенно приятно. Это – и люди вокруг, хотя на ночное бдение пришли немногие, даже остались свободные места на скамьях. Лишь к утру началась привычная толкучка. По правую руку сидела Игнис, остекленевшим взглядом уставившаяся в священное пламя. Цит иногда косилась на неё, гадая, о чём Игнис думает.       Сама она чувствовала какую-то странную пустоту в мыслях. Будто бы кто-то всё вынул, оставив лишь тягучий голос Махи и всполохи негасимого огня в большой чаше. Огонь плясал, как от ветра, и принимал причудливые формы, следуя за легендой, рассказанной в молитве. Вот солнце исчезает с неба, скрываясь в бездонной тьме, вот Аликари отправляется за ним, рискуя жизнью, а вот он возвращается наверх, в обьятия ждавшей его не смыкая глаз Миары, и солнце сияет за его головой, ибо Праотец Одар, чей правый глаз и есть солнце, принял его как своего преемника. О чём можно думать, когда языки пламени складываются в огромные вороновы крылья? Брат Маха почти пел глубоким торжественным голосом, заполняющим весь храм целиком и возносящимся, кажется, до самых небес.       На алтаре лежал венок из тиса с красными ягодками и ели. Такими же венками и букетами был уставлен и увешан и храм, и замок. В трапезной и вовсе творилось диковиннное: там стояла огромная срубленная ель, украшенная свечами в разноцветных стекляшках и самоцветными бусами, в которых каждая нитка стоила, наверное, как полугодовое жалование высокопоставленного чиновника, а венчало её золотое солнце со множеством лучей.       Долго, очень долго звучала молитва за здравие повелителя, где бы он ни был. И в конце, когда все встали, ожидая коротчайший день, слова звенели натянутой тетивой, напряжённо и торжественно.       Когда пришёл наконец поздний рассвет, рассеивая тьму и зажигая солнце на витраже, Маха бережно взял венок и сказал: — Как восходит над землёй даже после самой долгой ночи солнце, возвращённое из Бездны великим богом, так нашими усилиями вернётся на трон наш повелитель, ослепительный наместник Аликари, Кассиан, ибо мы знаем, что сегодня, в первый день своего двадцать шестого года, он жив. И мы вернём его Империи и народу!       Венок опустился в чашу, огонь взметнулся почти под потолок, и по залу прокатилось оглушающее “Ура!”. Цит вдруг заметила, что Сильвиан, стоящий в первом ряду, мрачен и печален.       День был праздничный, и в ожидании вечернего пира крепость погрузилась в до странного беззаботное веселье. Даже призывных выпустили во двор, и у больших костров люди играли в снежки, пели песни и выпивали. Йоткинцы, ряженые в звериные шкуры и страшные маски, дурашливо приставали ко всем подряд, и от них откупались медными монетами, гвоздями, сухарями и даже кусочками шерстяных ниток. Степняки у собственного костра в углу двора гадали. Хаанцы, обвешанные красными рябиновыми ягодами и зелёными ветвями, вслух читали стихи на своём языке и стреляли из луков.       Цит оказалась в полном одиночестве. В её родном Горисаде на солнцеворот выставляли за порог куколок-мотанок, а на стол – зимние яблоки из городского сада. Ни один из обычаев народов Кэллы не был ей знаком, даже близкие гальдцы казались чужими и говорили на своём языке, да ни с кем из них она и не общалась. Шайи веселился в окружении друзей, метко поражая раз за разом мишень с нарисованной волчьей головой.       Побродив между костров, Цит вернулась к храму и села на крыльце, поближе к одной из горящих по обе стороны чаш. Огонь был жаркий, и солнечные лучи заливали двор, крася снег в золотой и алый. Плотнее закутавшись в плащ, она из-под полуопущенных ресниц наблюдала за весельем. В каком-то смысле это тоже доставляло удовольствие. Никаких склок и свар, только игры, дурачества и вино. От загона для скота больше не слышно было шума, значит, мяса будет вдоволь. Могла ли она представить себя сидящей здесь год назад? — Иллатский храм сожгли и разрушили до основания, – Маха стоял позади, и его появление выдал лишь еле слышный скрип двери. – На ступенях нашли обугленное пятно и ещё следы магии.       Цит не без труда поднялась, выпутываясь из своего уютного кокона. — Можно спросить?       Маха кивнул. — Фрески в главном зале. На них был изображён Герер, противник Аликари?       То, что святилище нашли и разрушили, её не слишком удивляло. Едва ли жрец мог позволить себе оставить всё как есть. Заодно и её слова проверил. Имеет смысл. А вот чёрное божество… — Да. Чёрный исполин без лица – это его облик. А обсидиан, из которого сделан талисман – его камень. Почему тебя это интересует?       Она пожала плечами. — Эта тварь выглядит страшно.       Жрец усмехнулся и спрятал руки в широкие рукава. — Все илла не красавцы. Если тебе нечем заняться, пойдём хотя бы внутрь. Мороз крепчает.       Это уже удивительно.       В храме была маленькая жарко натопленная каморка, в которой стояло несколько кресел и пара столов: один рабочий и один небольшой, на который Маха поставил кувшин с вином, кубки и ещё тёплые хрустящие булочки, слепленные в виде воронов. Цит сгорбилась на краешке кресла, сцепив руки на коленях и не зная, куда себя деть. Маха сел напротив и хмыкнул. — Здесь нет ничего отравленного, как ни странно. Вообще-то я вынужден извиниться. Твои слова подтвердились. Уж понятия не имею, из какой дыры ты вылезла на эту войну, но вылезла на нашей стороне. Возможно, я зря послал тебя на смерть. С другой стороны, – он взял кубок. – отряд должен был перехватить гонца дальше, в удобном для битвы и разорения всего их гнезда месте. О святилище мы, может, и не узнали бы. Или узнали сильно позже. Так что всё к лучшему, верно?       Цит мрачно усмехнулась. Острые грани серебряного кубка кололи ладони, тёплое вино пахло мёдом и пряностями. Трещали дрова в камине, свет от окна падал на стол, полосой разделяя кресла и мешая разглядеть жреца, и хорошо, впрочем. — Верно, да. Так вы хоть знаете, что не избавитесь от меня. Я всё равно вернусь причинять добро людям.       Маха расхохотался, но казалось, что под этим смехом грохочет сталь. Он поднял кубок. — В таком случае за добро и за День Аликари.       Звякнуло серебро о серебро.       На пиру Цит молчала. Всё ещё неприятно отрешённая от остальных, пусть даже очищенная от подозрений, она рассматривала столы и празднующих, поднимала чарки вместе со всеми, но не верила в происходящее. Как будто полученное от Махи прощение лишило её смысла. Неужели она только за тем и старалась, чтобы доказать что-то этой скотине?       Ну нет, неправда. Ни сожжённые деревни, ни Майя никуда из памяти не делись. Просто закончился долгий бой. Столы ломились от еды, зал был залит светом ламп и магических огней, гирляндами висящих на длинных медных цепочках. Шайи рядом с ней громко смеялся, говорил то на кэлльском, то на хаанском, переводя шутки и объясняя какие-то совсем неважные вещи. Он рассказывал, что в Хаане День Очага зовётся Вознесением, и что на нём Миару чествуют почти так же, как и Аликари, и что, вроде бы, за это надо выпить, присоединится ли Цит? Цит невпопад кивала, поднимала кубок, напялив на лицо натужную улыбку, и пила со всеми, пока по другую руку йоткинцы и кариваальцы закатывали глаза, шипели обидное и оскорбительное и передразнивали их, не рискуя лезть в потасовку.       Несколько раз она встречалась взглядом с сидящим за офицерским столом на высокой галерее Махой. Он кривился в усмешке, Цит отводила глаза, но затылком продолжала чувствовать, что на неё испытующе смотрят, и, даже не делая ничего предосудительного, неуютно ёрзала. В искренность утреннего разговора верилось всё меньше. Может, это часть новой попытки сжить её со свету? Кто вообще знает, что там у этого старика на уме. Да и Сильвиан косился неприязненно, да впрочем, вот уж от кого приязни точно ждать не стоит. В ушах по-прежнему стояло насмешливое карканье, а перед глазами – внимательный и умный птичий взгляд. Проклятая ворона что-то знала, это точно. Может быть, она по-прежнему была где-то рядом и следила. Может быть, однажды она даже вновь спасёт Цит от брата Махи.       Кто-то щедро подливал то вино, то мёд в чарку, наверное, Шайи. Цит пила и не замечала ни вкуса, ни хмеля. Ночь втекала в высокие окна, разливаясь по углам, стекая в ниши, таясь под столами и в щелях между плитами пола. От этой тьмы на языке холодило как от мяты, и даже горячее питьё не спасало. Но Цит всё равно пила, и пила, словно что-то изменится, и смеялась пустым бесцветным смехом, и говорила пустые слова.       Спать она всё равно ушла отвратительно трезвой. Какая гадость.       От жуткого похмелья поутру это не спасло. В голове словно колокол гудел, пить хотелось страшно, и вообще настроение было препакостнейшее. Ещё и за дверью, несмотря на темноту, стоял жуткий шум. Неподалёку ругалась Леа. Цит сползла с постели и выглянула в коридор. Там, такие же заспанные и помятые, но очень возбуждённые солдаты, громко трепались, и их было слишком много, чтобы списать всё на наглых ранних пташек. Заметив её, Вали, единственный хаанец в отряде сэра Кариво, махнул рукой и крикнул: — Сегодня поймали двух иллатов!       Сон как рукой сняло. Поймали иллатов! Захватили живьём! — В полдень, говорят, уже казнь, – заметил кто-то. – Быстро их.       И впрямь – быстро.       Одевшись, Цит разыскала Шайи, надеясь узнать побольше. Он как раз выходил из кабинета Махи, но хмурый и обеспокоенный. — Шайи! Случилось что-то?       Он слабо улыбнулся и махнул рукой. — Слышала уже? — С этого день и начала. Ты грустный. — Прислуживал Махе с офицерами, – Шайи дёрнул плечом и быстрым шагом двинулся к лестнице. – Знаешь, что пленных сегодня же казнят?       Она кивнула. — Ну вот узнали у них всё быстро. Но не по мне это. Днём поймёшь. А сейчас давай не будем. Хочешь потренироваться?       Конечно же Цит хотела.       Шайи гонял её с особым рвением, а она усердно старалась, пытаясь не обращать внимания на тошноту и страшную головную боль. Метнув очередной нож, безбожно мимо, она согнулась, прижав руку к лицу. Накатило со страшной силой, видят боги, столько пить нельзя. Шайи сочувственно положил руку ей на спину. Сквозь толстые зимние вещи это правда утешало. От мороза слезились глаза и немело лицо, сдёрнутый с макушки платок колол шею, это возвращало в действительность. Фляга на поясе стремительно пустела. — А я и не думал, что ты так наклюкалась. Будто совсем трезвая была.       Она сдалась и села прямо на снег. — Я и была. Не получается напиться, представляешь? Пытаюсь – и никак. Проклятье какое-то. — Удобно, вообще. — Да не очень. И вечером никак, и с утра паршиво.       Шайи заботливо подсунул свою флягу. Его вода была хорошо разбавлена вином, Цит с усмешкой глянула в совершенно невинное сочувственное лицо. Вот ведь демонёнок в овечьей шкуре. Напиток был божественным нектаром, возвращающим к жизни с первых глотков, и мир снова обретал очертания, превращаясь из мешанины болезненно-ярких цветов в привычный вид. А жить-то можно! Ещё немного посидев, пока сырой холод подтопленного теплом тела снега не добрался до кожи, она поднялась, с наслаждением потянулась и почувствовала, как мышцы снова наполняются силой, и как замечательно легко голове.       Они весело шутили, бросая липнущие голым металлом к пальцам ножи куда-то в сторону мишеней и собирая их потом немеющими руками. А потом время подобралось к полудню. С первых же выкриков глашатая, взобравшегося на помост, Шайи словно выцвел, помрачнел и даже не хотел идти смотреть, но к лобному месту сгоняли всех. Не будь Маха таким истовым огдоэданцем, преданным вере и повелителю до кончиков ногтей, из него вышел бы замечательный иллат. Не из него одного. Некоторые хаанцы хищно кричали “Гариюд!”, и на вопрос Цит Шайи сухо ответил: — Сожжение в яме. Во славу богу Энме. Казнь для разбойников, разорителей и иллатов. Паскудная.       Но сложно было сделать затеянную сегодня казнь более паскудной. У одного из затащенных на помост иллатов не было ноги по самое бедро, одежда насквозь пропиталась кровью, а левая рука с раздавленными пальцами зияла глубокими продольными надрезами, почти сухими, но исходящими на морозе паром. Второй был ослеплён и не мог идти, колени выгибались в обратную сторону как у кузнечика, и обе руки от плеч болтались плетьми. Цит стало дурно. — Да пошёл он!.. — И я про то ж.       Если так выглядит кэлльская война, то чем они вообще лучше этих иллатов? Толпа улюлюкала, заглушая обвинения и приговор, и без того всем известные. Некоторые, как Цит и Шайи, отошли в задние ряды, старательно пряча взгляд. Многие молились. Цит тоже. Она ненавидела иллатов всей душой и всем сердцем, но никакая ненависть не могла оправдать этого. Ладно бы пленные молчали, тогда допрос был бы необходимым злом, но они, как сказал Шайи, сознались в самом начале. И теперь умоляли хотя бы убрать с их тел печати. Двое немолодых, перепуганных, опозоренных увечных мужчин срывали голоса, когда на их шеи накидывали петли, и отчаянно молотили тем, что осталось от ног, когда перекинутые через балки верёвки неспеша натягивали, мучительно медленно поднимая тела в воздух. Тела хрипели, бились и извивались до тех пор, пока не вспыхнули знакомым уродливым колдовским огнём под злобный свист солдат.       Маха, стоящий в углу помоста, криво улыбался. Шайи плотно сжал челюсти, не отрывая взгляда от казни.       Цит чуть не блеванула, подавившись словами молитвы Миаре.