Вороньи дети

      Сильвиан, при повелителе старательно не замечающий Цит, однажды объявился один и потребовал отойти поговорить. Внутренности тревожно скрутило, и она мысленно прощалась с жизнью, следуя за ним в пустынный боковой коридор, сопровождаемая любопытными взглядами.       — Я не представляю, по какой, во имя богов, причине повелитель желает и дальше общаться с тобой. Но раз уж так сложилось, – он устало вздохнул и приложил ладонь ко лбу, перечерченному хмурыми морщинками. – Раз уж так сложилось, скажи мне: как следует приветствовать Ослепительного?       — Поклоном?       Разговор с порога пошёл куда-то не туда, в неожиданном направлении.       — А если подумать?       О. О-о-о. Они падали на колени, когда повелитель появлялся в трапезном зале и когда шёл по коридорам. И когда появлялся на дворе – тоже.       — На колени, да?       — Невероятно, – без тени улыбки ответил он, – но да. А от того, что творишь ты, у кого-нибудь может прихватить сердце. А ещё неплохо было бы запомнить титул “ослепительный”.       Цит попробовала подсчитать, на сколько виселиц себе уже надурила. Получалось неутешительно много. Интересно, готовиться ли к петле в ближайшее время, или повелитель чего-то ждёт? Гул замка словно не достигал этого коридора, растворяясь где-то вдали, доносясь отдельными отголосками. И они были похожи на крики ворон и на шум ветра, напоминая о грозящей плахе. Хотя какой бездны Цит вообще её себе навоображала?       На плечо опустилась чужая ладонь, и Цит отшатнулась с бешено колотящимся сердцем и подступающей дурнотой. Сильвиан изогнул бровь, но руки сложил, переплетя пальцы, и больше не приближался. — В общем-то, повелитель, полагаю, не слишком разгневан, но я прошу тебя знать своё место. Хорошо?       Она судорожно кивнула. И чего это он таким добреньким-то сразу стал?       — О, и я рад, что ты вернулась к службе.       Ну конечно. Потому что чем больше дел, тем меньше она будет крутиться рядом с повелителем, да? Впрочем, саму Цит это тоже устраивало, ничего хорошего от присутствия великих ждать не следует.       — Благодарю, лорд Сильвиан, я тоже рада. Могу ли я идти?       Он болезненно покривился, словно ему в синяк пальцем ткнули.       — Иди. И упражняйся в вежливости не на мне, пожалуйста. Это тебе брат Маха простил прегрешения, не мне, не хочу, чтобы он услышал такое обращение.       Цит чуть не поперхнулась. Это ей-то Маха что-то простил? Он её чуть не сожрал после возвращения! Впрочем, теперь она словно стала невидимкой, а это добрый знак, верно? Маха, кажется, либо ненавидит её, либо не замечает, как и сам Сильвиан. Но это вот “простил” всё равно звучало жутко неубедительно. Отвесив полупоклон, больше похожий на слишком рьяный кивок, Цит поспешила убраться с глаз долой.       Шайи слушал её сочувственно, но смотрел только на ножи, которые чистил.       — И что мне с этим знанием теперь делать, скажите на милость? Да если повелитель опять захочет меня видеть, я снова буду трепаться как последняя идиотка, и тогда что? Вот что?       — Дважды тебя не повесят. Да и единожды вряд ли.       Она метнула в его сторону возмущённый взгляд, но Шайи держался совершенно миролюбиво и по-доброму обеспокоенно. Он пах полынным дымом из храма, потом и железом. Когда только эти запахи стали домом, уютом и безопасностью? Куда делись печь, море, сырое дерево, сохнущее от тепла?       — Очень утешает… ладно, твоя правда. Спасибо. Но если есть мысли насчёт того, как бы не превращаться в деревенскую дуру в разговорах с земным солнцем Кэллы, я с удовольствием выслушаю.       — Для начала, у вас с ним надо исчезнуть общим увлечениям. Справишься?       Она вздохнула. Кэлла научила не исправлять добрых косноязычных людей, но не научила затыкать неуёмное любопытство, которое однажды обязательно приведёт на плаху. Шайи прав в том, что начинать надо изнутри, а не с видимой вежливости. Тяжело. Возможно, её спасло от непоправимой ошибки только то, что вскорости после этого разговора объявили о походе наутро. Иллаты снова появились поблизости.       Хуже всего, что маленькое злобное чудище, поселившееся у Цит в груди, радостно урчало, предвкушая кровь и битву. В тот вечер она пришла в храм, попросить Миару избавить от этого чувства. Маха, приглядывающий за залом, хмуро посоветовал обратиться лучше к Аликари, мол, всяко полезнее в битве.       — Полезнее всего в битве оставаться человеком, – вздохнула Цит.       — Совершенно бессмысленно, если против тебя бешеный зверь. Человечность тебя уничтожит.       Никого в храме больше не было. Службы закончились, просить благословения сводный отряд пойдёт завтра. Дым от благовоний стелился низко густыми плотными облаками и отчего-то отчётливо пах железом. Цит тонула в нём как в осенней воде, и сожжённые деревни мелькали перед глазами. Горло давило.       — Мой учитель говорил, что человеком быть важнее всего.       — Ну и где он теперь?       Маха приподнял бровь и помолчал, хотя оба знали, что ответа не будет, а потом запалил лучинку от вечного огня и пошёл зажигать лампы на кованых подвесах. Цит смотрела на свечи на алтаре Миары из-под ресниц. Стык между плитами каменного пола впивался в колени через грубую ткань штанов, по затылку скользил последний тёплый луч солнца, пропущенный через витраж. Разноцветные блики вокруг бледнели и выцветали, главный алтарь уже погрузился во мрак.       Жрец остановился рядом, и крылатая фигурка Миары окрасилась медово-жёлтым от масляной лампы. Тишина густела и настаивалась как горький травяной отвар. Маха не двигался, погасив лучинку, вода в чаше на маленьком алтаре шла рябью.       — А Миара вообще благословляет солдат?       Задавать вопросы Махе небезопасно. Но всё сейчас было таким печальным и умиротворённым, что никакой бури разразиться просто не могло. И верно: ответ был тих и мягок, лишь с отголоском привычной насмешки.       — Великая Миара покровительница Хаана, когда-то собравшего вокруг себя огромную империю. И уж не добрым словом, поверь.       Цит грустно усмехнулась. Значит, и ей может достаться немного любви госпожи милосердия? Совсем чуть-чуть, лишь бы не стать такой же, как те, с кем она сражается.       — Как закончишь, к Аликари тоже загляни. Лишним не будет.       Гарью воняло ещё на подходе к деревне, ютящейся на берегу озера в двух днях пути от ставки. Цит знала, что это значит, но едва ли была готова. Шайи, шагающий рядом с ней, тоже мрачно молчал, пусто уставившись себе под ноги. Никто не ожидал ничего хорошего, но всё оказалось даже хуже.       Деревню не выжгли дотла. Наверное, пожар, охвативший несколько дворов, вообще возник из-за оставшегося без присмотра очага. Тела большинства жителей странно целыми лежали внутри большой магической печати на окраине. Руки и ноги связаны, но ни ран, ни следов от удавок. И никаких признаков жизни. Магия какая-то. Поначалу это даже успокоило: как-то всё мирно, почти безобидно, непохоже на то, что оставляют после себя иллаты.       А потом отряд прошёл дальше, вглубь деревни. Там, на ветках ещё цветущих яблонь, были на собственных внутренностях, как на верёвках, развешаны маленькие тела. Дети от совсем младенцев до семи-восьмилеток. Те, кто старше, наверное, оказались погребены под телами взрослых, но кто их знает. Мутные, в запёкшейся крови, кишки тянулись прямо из распоротых животов и завязывались несколько раз, чтобы держать тело. Здесь уже чувствововался запах разложения, распахнутые чрева облепляли полчища мух, и земля внизу вся была бурая. Трава на пустыре рядом примята множеством ног, следы оттуда тянулись к окраине.       Цит подумала, что не понимает, что чувствует. Не тот ужас, что при виде Майи. Не отчаяние как от убитого парнишки. Её мутило, но не от вони и вида развороченных тел, а от ярости и боли. Из прикушенной до боли щеки сочилась кровь, пачкая рот нутряным железом. Сжатые кулаки сводило, и лунки от ногтей на ладонях саднили. Твою-то мать.       Солнце светило ярко словно бы в насмешку, стрекотали кузнечики, щебетали птицы в кронах. В горле застряла желчная горечь. Понизу, по ногам, от озера проходил стылый холодок. У кромки леса застыл столбиком заяц, повёл ушами и, стоило кому-то шевельнуться, припустил обратно в чащу.       Лица детей были искажены гримасами страданий. А ещё у всех, всех без исключения, даже самых маленьких, на ногах темнели засохшие потёки крови. Цит посмотрела на совсем крошечную девочку, едва ли полугодовалую, качающуюся на ветке боком к ней так близко, что даже приглядываться не надо было, чтобы увидеть, что иллаты не побрезговали ничем. Ноги были неестественно вывернуты в бёдрах.       — Да вы, блядь, издеваетесь.       И оказалось вдруг, что до сих пор остальные молчали, но один короткий возглас словно расколол это молчание, и со всех сторон посыпались проклятия. Цит сплюнула в вытоптанную траву горькую слюну, отвернулась, уже зная, что всё это будет в числе её кошмарных видений до конца жизни, и отыскала Шайи. Тот сидел на куске сломанного забора, вперившись в землю. Его чуть потряхивало.       — Ты как? – она осторожно взяла его за плечо, за толстую кожаную куртку.       Взгляд тёмных глаз был мутным, болезненным.       — Ты их видела? Они же их всех… Цит, там совсем маленькие.       Девочке Майе было не больше пяти. Неизвестно, сколько было детям, сожжённым в своих домах. Неизвестно, что с ними сделали до смерти. С Майей обошлись точно не лучше, чем с теми, кто умер здесь. И иллаты не были бы собой, если бы родители не смотрели на всё, что делали с их детьми.       — Это иллаты, – просто сказала Цит.       Это всё объясняло. Но от этих же слов чудище в груди скалилось, свирепо рычало и жаждало свежей крови, горячей плоти и боли тех, кто устроил здесь резню. Собственная кровь ещё сочилась, оседая на языке, и чем дальше, тем больше от этого вкуса и запаха мертвечины в воздухе тошнило. Тела уже начали снимать, и вонь усилилась. Надо же было прийти так непоправимо поздно. Прямо как всегда.       Цит положила голову Шайи на плечо. Он вздрогнул сильнее, потёр лицо ладонями и наконец расслабился, безвольно опустив руки.       — Я такого не видел. Чтоб так, – голос звучал глухо.       — Они и хуже могут.       Собственная боль отчего-то становится тише, когда надо поддержать кого-то, и это замечательное свойство разума. Цит гладила Шайи по спине, словно они не посреди руин и трупов сидели, а на морском берегу горевали об упущенном улове.       “Всё хо-ро-шо” – говорила она, имея ввиду: “мы найдём их, поймаем и вырежем всех до единого”. Молитва Миаре осталась где-то далеко, воспоминанием о ветре в поле. Едва ли Цит могла бы действительно устроить резню, от мысли об этом мутило, но это не мешало мечтать кровожадному чудищу, пробующему на вкус прутья клетки, которое он было заточено разумом.       — Рыдаете?       Вид у Леа был взъерошенный, злой и отчаянный. Руку она сжимала хоть и не на рукояти меча, но на перевязи и так крепко, что костяшки белели, болезненно по сравнению с красной обветренной кожей.       — Как раз закончили. Но можешь присоединиться, – Цит усмехнулась, но усмешка эта была жестокая и тоскливая, висельничья.       — В другой раз. Вас обоих ищут, собирают отряд в погоню, – разворачиваясь на пятках, она смотрела куда угодно, но не на деревья.       Цит поднялась, краем глаза проследив за Шайи, и нагнала Леа, замешкавшуюся в каком-то дёрганном полушаге.       — Ты сама-то как?       Белые лепестки, облетающие с яблонь, пестрели красными пятнами и путались в волосах. Пытаешься сбросить – сминались в пальцах и увязали глубже, только гребнем и вычёсывать.       — А знаешь, чего я вообще за оружие взялась?       Леа не смотрела на деревья. На дома, на пустырь, на лес. Куда угодно. Не на деревья. Маленькая девочка ещё качалась на ветке.       — Мне жаль.       — Мне тоже. Идём, сколько топтаться-то будем.       Сэр Кариво вёл отряд, хаанский рыцарь остался следить за деревней, где рыли огромную могилу для взрослых и собирали костёр для детей. Иллатские следы вели ниже по склону, но постепенно терялись среди поросших мхом камней. Две лошади, четверо пеших, а разорений как от маленькой армии. Кэлльский отряд был без малого вдвое больше, но никакой уверенности, что это их спасёт, конечно же, не было.       Цит шла рядом с Шайи сразу за сэром Кариво и время от времени тревожно присматривалась к рыцарю: раны ещё не зажили, но он уже вышел на бой. Уверенности в нём всё равно не чувствовалось. Цит вдруг подумала, что он, может, просто хотел доказать Махе, что не бесполезен. Что Маха делает с бесполезными? Злая часть души подсказывала, что бесполезных выкидывают на произвол судьбы и только в этом есть смысл. Но у сэра Кариво ведь было много и других достоинств, не зря же именно он повёл погоню. Сэр Кариво знал, что делает, и никто не задавал вопросов. Молчал даже обычно говорливый Шайи, всегда готовый предложить помощь. Цит чуть касалась его локтем, просто напомнить, что рядом, и он слабо улыбался, иногда поднимая голову, но без веселья.       Отбившийся от своих иллат полулежал между камней на лапнике и услышав преследователей отчаянно оскалился и бросил в них талисман. Бросок вышел слабым, Шайи отбил медный шарик голой рукой, шагнул вперёд, мельком глянув на сэра Кариво. Рыцарь кивнул. Иллат хмыкнул, откинул голову на шершавый валун и просипел:       — Будь славным парнем, добей, пока за мной не пришли. Я ничего не знаю, правда. Они мне не сказали, куда идут.       Никто не хотел бы дарить иллату лёгкую смерть. Его ранили крестьяне, которых он жестоко убил, детей которых он изнасиловал и выпотрошил. Он заслуживал той смерти, что шла за ним. У Шайи ходили желваки. Молчал сэр Кариво, молчали остальные. Цит знала, что он выберет, но, дрогни его сердце, сама закончила бы дело.       Если убиваешь драконов, самое главное – не стать драконом.       У Шайи не дрогнуло ни сердце, ни рука. До тошноты знакомым движением он полоснул иллату по горлу ножом. Мелькнула короткая вспышка, запахло палёной плотью. У трупа с залитой кровью грудью вместо глаз осталось две выжженные дыры. Храни Миара их всех от самих себя.       — Мы не расспросили его толком, – мрачно сказал рыцарь.       — Не ответил бы, – Цит покачала головой. Такие не отвечают.       — А попробовать следовало. Они позаботились о нём, это не разрозненная шайка. Брат Маха бы приказал пытать.       — Вы не приказали.       — Не приказал. Позор.       Может быть, у них не так уж отличалось мнение о брате Махе.       — Следы на мхах остались, – крикнул Шайи.       Вот так и порешили. Пошли по едва виднеющимся на мховых подушках следам, петляющим между камнями, пока не добрались до реки. Отпечатки подходили по топкому берегу прямо к воде, но дно дрожало под бурным потоком далеко внизу, течение стремительно несло мимо ветки и мусор, и переправа представлялась решительно невозможной.       — У них был сильный маг, – озвучил сэр Кариво.       Ну да. Или крылья, включая парочку для коней.       Побродив по берегу в поисках брода, отряд несолоно хлебавши вернулся в деревню. Там горел на берегу озера огромный погребальный костёр и заполнялась землёй братская могила. Те, кто был свободен от лопат, собирали в тюки еду и утварь по домам. Цит с души заворотило. Ближайшему солдату, занятому обшариванием сарайки, она бросила сквозь зубы, указывая на расстеленное на земле полотнище:       — Не тянет?       Солдат обернулся, сплюнул и выпрямился, уперев руки в бока.       — У меня приказ. Иди к лыцарю тявкай.       — Им ни к чему это всё, а у нас к делу пристроят, – голос у Шайи был печальный и понимающий.       Так и было. Мертвецам ни к чему вещи. Наверняка кто-то из близких придёт и за этим, но ставке всё это нужно тоже. Хотя так быть не должно. Она отвернулась.       В ставке Цит искренне пыталась напиться. В походе не было такой возможности, зато теперь можно было и попробовать. Часто еды на столе было меньше, чем выпивки, так что многим это удавалось без особых усилий, но только не ей. Чарки считать стало уже бессмысленно, а перед глазами по-прежнему стояло видение маленьких изуродованных тел. Многие из тех, кто там был, явно думали о том же, но осоловелые взгляды и обмякшие фигуры говорили, что у остальных эта попытка успешна. Шайи смотрел на дно чарки сосредоточенно и устало. Даже огонь в светильниках словно был слабее, чем обычно, и зал погружался в сумрак и переплетение уродливых теней. А в голове было ясно. Вот ведь паскуда какая.       О решении утопить тоску Цит сожалела уже в тот вечер, а уж наутро ненавидела себя вовсе. И как назло именно пока мир сиял болезненно-ярким светом и безбожно шумел, повелителю захотелось выехать на прогулку. Кто вообще его отпустил, учитывая отряд вполне себе целеньких иллатов где-то в окрестностях, вопрос хороший. Цит ставила на исключительное самодурство. Повелитель неразумно стремился к какой-то свободе, что ли, во всём: от присутствия на службах в храме вместе со всеми до вот таких побегов за стены. И храни боги, чтобы его это однажды не убило.       Отражение в бочке её совсем не радовало, но холодная вода и сорванный в углу двора стебелёк мяты, сжёванный целиком вместе с жучками, чуть прояснили голову. Даст Миара, воды во фляге хватит на время прогулки.       Как и в прошлый раз, повелитель и Сильвиан уже ждали вместе с лошадьми. Так не должно быть, но Цит ведь не опаздывала, просто… они приходили раньше? Так или иначе, помня о недавнем разговоре, она рухнула на колени и согнулась в поклоне, борясь с дурнотой и искрами, брызнувшими из глаз. Этого, вроде бы, должно быть достаточно.       — И что это такое? – в голосе повелителя было и замешательство, и досада, и печаль. – Поднимись. И оставь подобное для торжественных случаев, Цитаэр.       — Как прикажете, мой повелитель.       Он проследил за её быстрым взглядом – Сильвиан, если удивился, скрывал это хорошо – и устало вздохнул.       — Что ж. Мне стоило предположить, чьё беспокойство ты вызовешь. Лорд Сильвиан, при всей моей любви и благодарности за твою заботу, я в состоянии самостоятельно разобраться, кому и что я дозволяю.       — Прошу прощения, мой повелитель, – поклон такой низкий, будто позвоночник пополам сломается. – Мои намерения были благими.       — Не сомневаюсь, но, знаешь, говорят, что ими мостят дорогу до Бездны. Тебе не стоит беспокоиться о вещах, что за пределами твоих обязанностей, дорогой Сильвиан.       Цит не должна была присутствовать при этом разговоре. Он совершенно точно не для посторонних ушей, конюх, и тот отошёл внимательно проверить упряжь на лошадях. Но Цит скрыться было некуда, никто ей ничего не сказал, и она рассматривала вытоптанную землю с пучками сухой травы, дожидаясь окончания.       А потом, на узкой тропе, лорд ехал позади, когда её повелитель попросил остаться рядом. Мерный лошадиный шаг укачивал. Мутило, солнечные пятна мелькали перед глазами, обычно нежные лесные звуки вкручивались в голову раскалённым прутом. Цит из последних сил делала вид, что в порядке и в полном сознании, и в сторону повелителя старалась не поворачиваться. Клонило в сон.       — Мне отчитались о последнем походе. Но отчёт не передаёт правды, верно? Я наблюдал вчера за вами.       Вспоминать не хотелось. Думать не хотелось вообще, а о деревне – тем более. Это, конечно, не девочка Майя, но эти кровавые потёки, вывернутые потроха…       — Смотря какая правда вам нужна, – сами слова на вкус были горькими как желчь. – Там было паскудно, да так, что не объяснишь.       Сзади донёсся придушенный возмущённый кашель, но растворился в лесу.       — Думаю, могу представить.       Точно. Это ведь на его глазах замучили его женщину. После такого едва ли что-то удивит. Цит промолчала. Едва ли стоит прямо сейчас рассказывать о том, что она видела больше, чем следовало.       Она хотела сказать что-нибудь отвлечённое, но тут на тропу выскочил олень, ударился о дерево, дёрнулся и повалился. В боку торчала стрела. Лошади недовольно ржали и мотали головами, пытаясь ослабить натянутые поводья. Сильвиан, угомонив свою, спешился и задумчиво осматривал тушу, Цит поспешила присоединиться.       Охотник не появлялся.       — Стрела наша, не иллатская. Но мне всё равно не нравится. Пора возвращаться.       — А если это всё-таки иллаты?       Сильвиан поджал губы, обходя мёртвого оленя по кругу. Но добыча простого охотника оставалась добычей охотника. Никаких признаков иллатов – но и никого, кто пришёл бы забрать тушу.       — Проверить, конечно, следовало бы.       Она и так знала, кто пойдёт проверять, и кивнула. Повелитель не вмешивался, только тревожно крутил головой, будто кто-то мог на птичьих крыльях вылететь из леса.       — Будь осторожна, – пожелал он на прощание.       Ничто не говорило об опасности. То ли дело в притупившихся с похмелья чувтсвах, то ли и правда этот олень бежал с другого конца Кэллы, прежде чем умереть. Вокруг только торчали поломанные ветки и смятые кусты, через которые он ломился. Наконец, впереди показался крошечный клочок ровной земли, маленькая лесная поляна, на которой обрывался след. Цит попыталась найти, где олень на эту поляну вышел.       В пронзительной тишине, которую она ощущала всем телом сразу, раздался медовый певучий голос.       — Грустишь тут одна?       Она вздрогнула всем телом и обернулась, поднимая меч. На поваленном дереве сидел молодой мужчина. Буйные тёмные кудри, смуглая кожа, ехидная улыбка, меч из жёлтого металла в опущенных руках. Одежда чуднàя тоже, но Цит замерла стиснув зубы не от этого. На плечах незнакомца лежал тяжёлый не по погоде бурый плащ с золотой застёжкой в виде волчьей головы. А ещё из-под спутанных прядей, падающих на лицо, глядели почти круглые разноцветные глаза: зелёный и голубой, мерцающие искрами даже при свете дня.       — Какого…       — Приглянулся? Если очень хочешь, можем и договориться, – он выразительно приподнял брови.       — Да пошёл ты!       Цит сплюнула под ноги и удобнее перехватила меч. Иллат не двигался, только ухмылялся, уперев острие своего клинка в рыхлую землю. Птицы беззаботно щебетали в ветвях, в тёплом воздухе жужжала мошкара, пахло хвоей, болотом, сталью и кожей.       — Пошёл так пошёл. Может, будет время, скажешь по-другому.       — Что тебе нужно? Ты подстрелил оленя?       Под ногами у него валялся полупустой колчан, но лука не было.       — А может я. Скажу, что хочу поговорить, ты не поверишь.       — Нет, конечно.       Угроза, исходящая от него, была ощутимой. Летнее тепло, спокойный лес, опущенный меч – но где-то, словно бы под тканью этого простого настоящего мира, полз могильный холод.       — Ну, значит, сложный путь, да? Я Велларий, офицер великого-могучего-ужасного ордена иллатов, хотя в истории мы зовёмся не так. Но кого волнует, а?       Голос его иногда вдруг полз наверх и в высшей точке визгливо ломался. Говорили будто бы два разных человека.       — И на кой ляд мне эти бесценные сведения?       Рука устала, и Цит опустила меч, не сводя глаз с иллата.       — Да вроде вежливость, госпожа Ци-та-эр, – он тянул каждый слог её имени с гаденькой ухмылкой.       Она снова вскинула оружие.       — Откуда ты знаешь моё имя?       Велларий словно бы скучал и был разочарован. Оставив меч прислонённым к дереву, он лениво поднялся и сделал несколько шагов, не приближаясь, впрочем, слишком сильно. От этой его показной небрежности и спокойствия зубы сводило.       — Я выманиваю тебя на разговор, не зная даже имени? Я, конечно, сумасшедший, но не идиот.       Он широким кругом обходил поляну, заложив руки за спину. В совиных глазах и правда было маловато рассудка. Будто бы два сверкающих стеклянных шарика.       — Короче. Ты скучная. Все вопросы мимо и дурацкие. Ты и твой повелитель живы только благодаря мне, так удели бесценного внимания.       — Что ты несёшь? Объясни, я слушаю.       — Ну, послали б в погоню кого-то другого, империя уже пала бы. Представляешь, какое везение?       Следить за ним уже кружилась голова. Отступившее было похмелье навалилось с новой силой, и Цит уже опасалась, как бы её не вывернуло.       — Так… с чего такое милосердие?       Велларий коротко рассмеялся, и смех тоже был нехороший, бешеный.       — Любопытство. Я и здесь поэтому. Мне от тебя много не надо, между прочим. Дашь за ручку подержать? А там я решу: умрёшь ты сегодня или нет.       — А сесть на сук и покрутиться не хочешь, сука?       — Очень грубо. Хоть в благодарность за то, что я неделю за вами следил и ни разу не прирезал, ну. Как вы там говорите? “Будь ласка”.       Цит скривилась, совсем прослушав это его кривлянье. Про сумасшедшего он точно не шутил. В словах не было ни капли смысла, да ещё как он продолжал кружиться…       — Зачем?       — Я вижу будущее. И мне хочется посмотреть на то, как его создают. У войны нет исхода, представляешь? Твой повелитель из тех, кто его создаст, поэтому я не против того, что он жив. Вот, хочу узнать, стоит ли жить тебе.       В голову ударило осознание, никак не связанное с бредом о будущем. Он следил. Он следил за ними до самой ставки? Он знает, как туда попасть?! Бездна, это ведь надо быть такой идиоткой! Знала же, что следят. Почему так и не сразилась? И повелитель сказал… а она поверила.       — И что ты знаешь?       Велларий будто и впрямь читал мысли.       — Выдохни, про ваши защитные чары я и раньше знал.       Бездна.       — Но говорю же: мне неинтересно, чтобы вас всех перебили сейчас. Лазутчиков и без меня найдут, я полевой командир. Так что ты скажешь?       Последние слова он сказал уже преодолев парой длинных шагов расстояние до неё. Цит и сообразить-то не успела, замороченная разговором и этими кругами. Велларий схватил её за запястье прежде, чем мысли собрались в кучу.       Первым было яростное желание вывернуться, уйти от прикосновения, но рука у иллата оказалась сильной, по виду так и не скажешь. А потом в голову словно хлынула ледяная вода, сковывающая сознание, не то щекотная, не то по-настоящему болезненная. Дурнота отступила, но новое ощущение было во много раз хуже. Мир подёрнулся тонкой серой пеленой, и Цит словно смотрела на него со дна колодца. Запахло палёной шерстью, морозом, удушливо-сладкими цветами.       А потом всё закончилось. Велларий стоял напротив с видом таким блаженным, будто только что вылез из постели самой умелой в мире шлюхи. Цит отшатнулась, обнаружив, что даже не дышала.       — Какого хрена!       — Какое чудо! А я-то думал, кого Ларна опять прохлопала! Ну правда, чего б своих не отпустить, а? Но ты со своим прошлым разобралась изящнее, гляди. Если всё время врать, то кто-нибудь, да поверит, а? Не зря ты живая, как знал!       — Да что ты несёшь!       Велларий наклонился к ней и доверительно заглянул в глаза. Жуткое зрелище, словно в бездну глядишься: и видеть тошно, и отвести взгляд не выходит. Зрачки у него были такими маленькими, как если бы он смотрел прямо на солнце.       — А знаешь, что лучше всего? Я не вижу твою смерть. Кто-то её прячет, и я знаю, кто.       — Чт… кто?       Он расхохотался, показушно закинув голову, а потом резко выпрямился и снова стал… обычным?       — А не скажу. Будет время, сама узнаешь. Честное слово, это так здорово, что я сам помогу тебе выжить. Ну, пока что. Будущее окутано тайной, а? А? – он снова похабно поиграл бровями и от кулака Цит с лёгкостью увернулся. – Ну ладно. У нас тут, вроде, борьба добра со мной, да? Давай-ка сделаем вид, что всё жуть как по-настоящему.       Меч как-то оказался в его руке. Первый удар Цит едва успела отразить.       В ставку она приковыляла на двух хромых ногах и с неглубокими, но кровоточащими ранами. Велларий, может, и сумасшедший, но отделал её как ребёнка, а сам ушёл с несколькими синяками. Паскуда иллатская. Дело было не столько в боли, сколько в уязвлённой гордости.       На дворе оказался Маха, и это последний человек, от которого она ждала бы сочувствия. Но именно он поспешил к ней первым и потащил, как ни странно, храм. Ладно, там хотя бы тихо.       — Иллаты?       — Угу. Один. На всю голову больной, но сильный.       Перед ней оказался пузырёк с лечебным зельем, и это, наверное, было вообще самым странным за целый безумный день.       — Пей давай. Ещё б мне не хватало, чтобы ты подохла.       Зелье было сильным. Возможно, самым сильным из тех, которые ей доводилось пробовать. Порезы затягивались прямо на глазах.       — Что за иллат?       — Не знаю. Офицер, сказал, полевой командир. Нёс какую-то ерунду, а потом в драку полез.       Выкладывать всю правду, особенно Махе, казалось небезопасным. Бес его знает, что в голову взбредёт. И так, вон, то убить пытается, то отпаивает. Мутное дело.       — Ты убила его?       — Ранила только. Потом он сбежал. Не знаю, может, его рана сильнее, чем показалось. Двинул напоследок по голове и исчез.       А вот это было правдой. Без сознания Цит пролежала недолго, но Веллария и след простыл.       — Вот как. Повезло. Хорошо, что ты жива. Я беспокоился.       Он – что? Нет, определённо, она всё ещё лежит в лесу, и это всё ей грезится. Из всех вещей в мире это самая невозможная. В своих злобных мечтах Цит по-разному заканчивала ссору со жрецом: била его, навсегда уходила из ставки, наблюдала, как его сносит камнепад или поток с гор. Но такого даже представить не могла.       — Чего смотришь?       — Почему?       Он фыркнул и отвернулся к алтарю, сложив ладони на поясе.       — Вот и заботься о них после такого. Что, у меня не может быть личных привязанностей?       Наверное, Велларий всё-таки ударил её слишком сильно.