две волны

      Джисон был мелочным.              Минхо понял это не сразу, но очень ясно.              Первый день съемок, а также череда последующих недель должны были потратиться на локации в доме Ынсу, у ее соседа Джиена и в близлежащих окрестностях. Чанбин планировал отснять за этот продолжительный период все необходимые сцены.              Расслабленный, смешливый и текучий Хенджин размахивал руками и приказывал постанцам перенести то се, то это. Мол, розовая подушка должна лежать именно на диване под углом сорок пять градусов к спинке, а голубая — на кровати, причем на две трети прикрытая пледом.              Хенджин проплывал вдоль обстановок и декораций так, будто это была не забронированная Чанбином локация, а его собственные маленькие владения. На королевство Хенджина нападали злобные повстанцы: операторская команда Феликса разматывала провода и устанавливала микрофоны.              Феликс как оператор-постановщик не намерен был терпеть отказов, и тоже колдовал взмахами рук, заставляя свою армию переполошенных помощников перемещать освещение и менять его с холодного на теплое или наоборот. Он высчитывал наклон теней и ругался с Хенджином, требуя, чтобы тот убрал нахрен это ебаное зеркало, потому что в нем видно отражение микрофона.              Камерамен десятки раз перепроверял ракурс и постоянно жаловался Феликсу, что ни черта не изменилось и все еще виден засвет.              Феликс в свою очередь жаловался Хенджину, а Хенджин жаловался Чанбину — на Феликса. Тогда Феликс тоже начинал жаловаться Чанбину на Хенджина, доводя ситуацию до абсурда.              — Ладно, прикажи своим ребятам убрать зеркало, — просил Чанбин Хенджина.              И тот, едва не плача, лично начинал перетаскивать злосчастный предмет декора, который, между прочим, передавал значительную часть характера Ынсу. Кто-нибудь вообще видел отделку рамы?              Первый ассистент оператора загружал в камеру цифровой носитель, проверял объективы и сверялся с планом субъектов для фокусировки. Второй ассистент подготавливал хлопушку и нервно искал потерянную ручку, чтобы уже через полчаса начать заполнять операторский отчет.              Лоадер и специалист DIT тихо переговаривались между собой — их работа начиналась позже, когда приходило время подготавливать кадры к монтажу и скреплять их между собой. Черновой монтаж должен был производиться прямо на съемочной площадке, чтобы в случае брака кадры тут же отправлялись на пересъемку.              Минхо нравилось наблюдать за подготовкой.              У каждой команды был свой стиль — у нынешней его можно было бы окрестить простой неслаженностью, но и это поправимо. Вон, например, Феликс и Хенджин уже спелись против бескомпромиссного Чанбина. Видать, будут дружить вдвоем против режиссера.              — Зачем ты убрал лайк?              Стул рядом с Минхо скрипнул, и на него опустился Джисон. Начисто выбритый, с залаченными в растрепанном виде волосами и в очках-половинках без стекол. На его лице был плотный грим, который, судя по всему, бедным визажистам придется поправлять между каждыми щелчками хлопушки.              — Чего? — Минхо перевел на Джисона недовольный взгляд.              Они почти не разговаривали, а если и начинали, то все сводилось к обмену шершавыми колкостями. Терпимо.              — Спрашиваю, зачем ты убрал тот лайк. Ну, который ты поставил моей записи.              — Что, я не…              — Только не отнекивайся. У меня с памятью все хорошо. Это потому, что ты боялся подпортить себе репутацию?              — Справедливости ради, о тебя несложно замараться.              — Пиар-менеджер проекта просмотрела мою страницу и заставила подчистить все лишнее. Тем более меня уже официально объявили в составе каста. Так что можешь возвращать свой лайк.              — Да не буду.              — Почему?              — Нахрен надо.              — Ну, в тот момент, очевидно, было надо.              — Думаешь, я серьезно хотел поставить тебе оценку с официального аккаунта?              — Ты пролистал почти двести моих постов, — Джисон развел руками.              — Хотел посмотреть, кто ты вообще такой. Просто рука дрогнула от осознания, что ты напыщенный, разбрасывающийся деньгами и связями мажоришка. Образцовый карикатурный чеболь.              — Ты что, хочешь пристыдить меня за то, что я живу свою лучшую жизнь? У тебя тоже денег хоть жопой жуй. Не смей указывать мне на расточительность, когда я знаю, что в гримерке на вешалке висит твой пиджак за три тысячи баксов — интересно, сколько стоит весь костюм. Да и вряд ли менеджер подвозит тебя на арендованном порше.              — Мои деньги — моя заслуга, — Минхо краем уха уловил команды, содержащие последние распоряжения и готовящие площадку к старту.              — Ты много горбатился, чтобы их заработать, да? — Джисон опустил уголки губ, и глаза его наполнились злым смехом. — А мне все досталось по дефолту. Ну так поплачь.              — Ынсу, мать Ынсу и Джиен — на позиции, — раздался голос Чанбина, усиленный портативным микрофоном.              Джисон с легкостью оттолкнулся от кресла и взмыл на съемочную часть. Одними губами проговаривая реплики, он прошелся по тому пути, который предстояло сделать Джиену в квартире Ынсу. Замер на отправной точке.              Чанбин дал сигнал, и все пришло в движение.              Ассистент оператора поднес к камере хлопушку-номератор. Рабочее название картины — «Две волны». Эпизод третий. Сцена номер двадцать три. Дубль первый.              — Мотор, — скомандовал Чанбин, и громада киносъемочного процесса потянула за собой первый эшелон событий.              Минхо напряженно следил за происходящим перед ним. Ассистенты переносили микрофоны вслед за движением актеров. Оператор под чутким контролем Феликса передвигал камеру, не позволяя фокусу сбежать.              Чанбин решил начать съемки с неожиданного вторжения матери в жизнь Ынсу. Мать настаивала на том, что пора бы завести отношения, намекая на Джиена, но тот встал на защиту Ынсу и, поступившись со своими чувствами, высказал свое недовольство ее матери. Довольно эмоциональная сцена, которую Чанбин, естественно, на кой-то хер засунул в самое начало, да еще и запланировал снять одним дублем.              Ну, это не проблемы Минхо.              — Снято! — объявил Чанбин. — Так дело не пойдет.              Его недовольный тон заставил всех сконфуженно посмотреть на актеров. Их взгляды искали виноватого, но Минхо четко понимал, что дело не в Джисоне.              Джисон сыграл отлично.              Джисон, мать вашу, определенно вывез эту попытку. И вторую. И третью. И финальный дубль.              Это было несправедливо.              — Ынсу, мать Ынсу, Джиен и Мидже — на позиции!              Минхо поднялся со своего места и встал за дверью.              Сейчас Мидже должен войти внутрь и ощутить себя лишним.              Минхо уложился в один дубль.              — Минхо, спасибо, что ты умеешь работать, — похвалил его Чанбин, и у Минхо сердце пропустило удар.              Перед сценой он не ощущал того, что может справиться с ней с первого раза. Быть может, со второго, когда вольется. Но на него нахлынула зависть, а зависть всегда заставляет человека чувствовать себя не в своей тарелке.              Минхо завидовал Джисону.              Это резкое осознание прибило всю его спесь и взгрело в нем раздражительность. Чанбин видел, как Мидже взглядом говорит Джиену о многом: я тебя ненавижу, я хочу быть на твоем месте, я не могу принять твоего существования.              Минхо думал так о Джисоне. Потому что у того действительно получилось. Если Минхо говорили, что у него талант, то как называется это?              Дар?              Почему он у Джисона? Почему у того, кому и так изначально все дано? У того, кто не относится к делу серьезно?              Минхо наблюдал за каждой его мимической морщинкой, за взмахами рук, за ходьбой, за губами, когда Джисон произносил диалектные звуки. Джисон просто становился Джиеном. Ему не требовалось время, чтобы войти в образ. Он за мгновение разрывал связь между собой и своим персонажем.              Минхо хотелось бы начать перечить своим догадкам и прийти к выводу, что Джисон играет самого себя, но это было бы ложью. Джисон весь из себя какой-то грубоволокнистый, полный щеголеватой резкости и потому выглядящий немного нелепо в своем извечном оверсайзе, с мягким растрепом на голове и в фатовских кроссовках.              Джисон матерился так, что уши вяли, а гнев расцветал. Он говорил очень быстро, но умудрялся ввернуть какое-нибудь заумное словечко и привести всех в колоссальный ужас. Его лексикон включал в себя немыслимые грани: «на хуй варенье не намажешь, а коль намажешь, придется облизать, поэтому на вашем месте я относился бы к пометкам с большим пиететом».              Это странное варево из книжной лексики и подзаборного словоблудства приводило Минхо в замешательство. Что за поговорка такая про хуй и про варенье? И что за хрень этот ваш пиетет?              Чанбин любил небольшие импровизации и подталкивал на них. Если выйдет плохо, всегда можно переснять, а если хорошо, можно похвастаться.              Джисону такая самодеятельность нравилась — он плохо запоминал текст.              Но Джиен не мог знать заумных словечек: его родители были малообразованными людьми, да и сам Джиен не особо любил читать и учился плоховато, даже еле закончил старшую школу. Использовать мат тоже было нежелательно, даже не из-за намеченного рейтинга, а из-за того, что Джиен был пай-мальчиком и ему бы в голову не пришло изворачиваться ради того, чтобы витиевато вставить «хуй» в предложение.              Джисон справлялся с этим. Они с Джиеном были разительно отличающимися, но Джисон превращал Джиена в единого с собой человека.              Минхо импровизаций не любил.              Все, что режиссер хотел сказать, уже прописано в сценарии, а Минхо не любил договаривать за других.              Да и ввернуть что-то в образе Мидже трудновато. Минхо видел в себе больше сходств с тем же Джиеном, чем с Мидже. У них даже прошлое было чем-то похоже, и когда Джисон, перечитывая фрагмент сценария, вслух бубнил «да как так можно жить?», Минхо мог легко ответить на этот вопрос.              Наблюдая за Джисоном и сближаясь с Мидже, Минхо все чаще задавался вопросом, какого хуя.              Потому что Джисон и Мидже во многом казались неотличимыми. Даже их привычки и тревожности: никогда не опускать заряд телефона ниже пятидесяти, никогда не смотреть по сторонам, если на переходе есть светофор, и не выходить на улицу без ключей от машины, даже когда нужно прогуляться пешком.              Чанбин издевался над ними?              Да, Минхо не спорил, что чисто внешне ему больше подходил Мидже. Типа, вот красавец, профиль которого явно передавался по длинной отцовской линии чеболей. И руки у него не рабочие, и взгляд не простецкий. Так говорили все режиссеры, которые брали Минхо на многочисленные роли серьезных дядь. Так говорил Чанбин.              А Минхо хотелось то ли рассмеяться, то ли расплакаться.              Иногда ему казалось, что Чанбин выдал им роли тех людей, которыми они притворялись: Джисон — кем-то попроще; Минхо — кем-то посложней.              Перекидывание ролями казалось накинутой на шею петлей, и Чанбин тащил за собой Минхо, подцепив ее край на манер поводка.              Минхо радовало лишь одно: Мидже не особо часто бывал дома у Ынсу, поэтому после полудня Минхо всегда был предоставлен сам себе.              Нумераторы отсчитывали дубли, ассистенты сменяли названия сцен, а Минхо, со смешком глядя на остающегося на площадке Джисона, уходил домой.              Счастье длилось недолго и не замечалось, пока его срок не иссякал.              Следующий этап съемок включал в себя офис Мидже.              Чанбин зачем-то пожелал панорамку с перелетом в офисное окно, причем без хромакеев и прочей новомодной лабуды.              Ему были нужны кадры.              Эта хотелка привела не только к нервному тику Феликса, но и к тому, что съемки, на первых порах планировавшиеся в павильоне, перетекли в офисное здание.              Аренда велась посуточно, и Чанбин в КПП расписал план, согласно которому весь съемочный персонал практически ночевал на работе.              — А затем у вас у всех будет день отдыха, — Чанбин бодро следовал за раздосадованным Хенджином.              — У всех, кроме нас с Джисоном и Сэми, — коротко подметил со своего места Минхо. — Пиар-менеджер впихнул фотосессию с нами на пятницу, чтобы плакаты и сеты вышли в следующее воскресенье.              — За те деньги, которые тебе заплатят, можешь и потерпеть пару часов вылизывания твоего эго, — Чанбин отмахнулся от него.              Минхо отклонил голову назад, закатывая глаза. Он расслабился, прикрывая веки.              Хотелось спать.              Шум съемочной площадки превратился в равномерный гул, раздулся мыльным пузырем и начал отсвечивать яркими бликами: то где-то захохочет Чанбин, то смехом взвизгнет Хенджин, или Феликс с какой-то нежной радостью начнет отчитывать подчиненного. Жужжал фен, шелестели камеры по рельсам, прогонялись микрофонные записи. Кто-то от скуки щелкал хлопушкой, кто-то звал на помощь менеджера.              Рядом послышались шаги, и пузырь, потеряв постоянство шума, лопнул.              Минхо открыл глаза, успев заметить лишь то, что на него неслось содержимое стаканчика для кофе.              Джисон, получивший горячий американо от стаффа, сделал лишь шаг назад и в развороте запнулся о провода камер. Кофе взмыл в воздух, прорвавшись через дамбу плохо закрытой крышки. Испуганный Минхо отклонился на стуле и с грохотом повалился на пол.              Джисон, пытаясь поймать стаканчик, вытянул руку вперед и споткнулся о Минхо, свалившись на него сверху.              Стаканчик приземлился на кафель и покатился куда-то вдоль проводов, оставляя цепочку темных липких следов.              — Твою мать! — Хенджин, хватаясь за голову, начал носиться по съемочной площадке, проверяя, в целости ли элементы декораций. На костюмы ему было страшно даже взглянуть.              Что-то мигнуло, и Минхо увидел, как приглашенный фотограф сделал снимок этой кутерьмы, взяв ее общим планом. Подорвавшись с места, он почти отбросил Джисона, и тот впечатался спиной в угол режиссерского стола.              — Вы что, мать вашу, творите! — красный от злости Чанбин выплыл из-за спины Хенджина.              — Спроси у своего блатника, — Минхо оправил пиджак, замечая разводы на всем, на чем только было можно.              Он поклонился застывшим в немоте работникам площадки и скрылся за дверью гримерки.              Его заставили вымыть голову и полностью сняли грим. Минут десять для него подбирали костюм — взяли тот, что должен был появиться в следующей сцене, но Хенджин заверил, что все разрешит.              Минхо, окруженный парой визажистов, даже через закрытую дверь слышал, как Чанбин раздраженно реагировал на каждое обращенное к нему слово.              В гримерку зашел Джисон — с влажными волосами и в своей собственной одежде. Видать, его тоже приговорили к повторной укладке.              — Там срочно надо минимум два визажиста, — в гримерку влетел лисоватый Чонин — студент первого курса режиссерского, который повелся на предложение о стажировке и обрек себя на работу почтальона, гувернантки и человека-оркестра. Он знал всех и обо всем.              — Нас, как видишь, и так двое, — недовольные визажистки вышли из гримерки, потащив за собой свои маленькие чемоданчики.              — Еще кто-то накосячил? — Минхо с интересом перевел взгляд на Джисона. Тот уставился на него с выражением «накосячил и че?»              — Хенджин заметил, что платье сидит на Сэми не так хорошо, как во время первой примерки, — Чонин начал раскладывать по гримерке какие-то пакеты, которые притащил с собой, и поставил на столик перед Минхо и Джисоном стакан кофе. — В общем-то, оказалось, что она немного набрала, но платье-то приталенное. И Хенджин его немного подпорол по шву, чтобы потом парой стежков закрепить прямо на ней. В итоге он ее задел иглой, а она расплакалась — думаю, не от боли, а от обиды — и махнула рукой по лицу. Тушь-то стойкая была, но все равно размазалась, и теперь не оттирается.              — Мда, — Минхо потянулся к стакану и взял его, немного отпивая. Теплый сладкий американо.              — Это мой кофе, — Джисон враждебно уставился на Минхо.              Чонин ретировался, забившись в угол гримерки.              — Ты уже распробовал свой, — Минхо демонстративно сделал еще глоток. Ну и гадость. Он такой вообще не любит.              — И с тобой поделился, так что не будь ребенком.              — А когда-то мы начинали с сонбэ.              — Не хочу называть так человека, видящего во мне блатного.              — А ты хочешь сказать, что это не так?              — С тобой я вообще не хочу говорить.              — Ну так и молчи, — Минхо смотрел на него, приподняв бровь и попивая дерьмовый кофе. — А то я все жду, пока ты заткнешься.              — Не хочу доставлять тебе такого удовольствия.              — А чего ты тогда хочешь?              — Свой кофе обратно, — Джисон резко подался вперед, пытаясь выдернуть стакан из рук Минхо.              — Я могу принести еще один, — подал голос Чонин, подрываясь с места.              — Мне не нужен другой кофе, — огрызнулся Джисон. — Я хочу этот.              Чонин сел обратно.              — Нет, принеси, пожалуйста, — попросил Минхо. — И скажи, чтобы на стаканчике написали «для Минхо».              Чонин встал.              — Куда ты пошел? — Джисон крутанулся на кресле, наконец отводя от Минхо взгляд и нацеливая его на Чонина. — Останься здесь.              Чонин опустился на стул.              — Почему ты слушаешь его? — Минхо скомкал пустой стаканчик. — Я допил свой кофе и хочу еще один.              Чонин снова начал вставать.              — Сидеть! — прикрикнул на него Джисон.              — Принеси мне кофе! — перебил его Минхо.              Чонин замер в неловком полуприсяде, надеясь, что сейчас в гримерку зайдет хоть кто-то выше статусом и, быть может, уволит его из этого дурдома.              — Ну что ты встал, иди уже, — взмолился Минхо.              — Посиди и отдохни.              — Что ты скажешь Чанбину, если я умру без кофе?              — Да твою ж мать, Чонин!              — Мне нужно в туалет! — Чонин, поклонившись обоим в качестве извинения, вылетел прочь из гримерки.              — Ну, молодец, ты довел всеобщего любимчика, — Минхо закатил глаза, чтобы после вновь встретиться взглядом с Джисоном. Вернувшиеся визажистки принялись судорожно досушивать и залачивать подсохшие волосы.              — Это ты хотел, чтобы он ушел, — Джисон старался перекричать фен.              — Да, но я хотел, чтобы он вернулся, — Минхо зажмурился и скорчился, наглотавшись лака.              — Нет, тебе был нужен лишь кофе, и то ты его не хотел, — Джисон прикрыл глаза, позволяя кисточке пройтись по его векам. — Я же видел, какую морду ты строил, когда его пил. Это инфантильное упрямство.              — О, кто бы говорил про инфантильность и про упрямость, — Минхо поднялся с места, оправляя воротник.              — Упрямство.              — Ухватился за оговорку, потому что больше противопоставить нечего? — Минхо вышел к площадке.              — Это ты за нее ухватился, чтобы отвести внимание от требуемых мною аргументов. В каком таком месте я инфантилен?              — Вот, например, сейчас. Ведешь себя как ребенок.              — А ты что-то имеешь против детей? — Джисон цокнул языком.              — Я имею что-то против взрослых, которые не могут вырасти.              — Говоришь как мой дед. Небось, и песок из тебя сыплется. Неплохо было бы устроить тебе встряску, чтобы проверить.              — Ты на драку намекаешь?              — Никаких, мать вашу, драк! — воскликнул проходящий мимо Хенджин. — Не тогда, когда я с таким трудом переодел вас. Еще и весь реквизит разнесете.              — Десятиминутная готовность! — скомандовал Чанбин.              — Где мой телефон, мне нужно просмотреть текст, — Джисон начал хлопать себя по карманам.              — Наверное, выпал, когда ты на меня налетел.              — О, начинается, — Джисон всплеснул руками. — Опять заново. Говорят, у стариков все чаще развивается деменция.              — Судя по тому, как часто ты повторяешь текст и как редко его воспроизводишь, у тебя ранний Альцгеймер.              — В таком случае, я был бы рад, допрогрессируй он до стадии, на которой я забыл бы о тебе.              — Что, так часто обо мне думаешь?              — И редких мыслей хватает для того, чтобы тебя было с лихвой.              — Ну так не думай вообще, и нам обоим станет проще жить, — прошипел Минхо.              — Тогда поговори со своим пиаром, чтобы они поотключали экраны на улицах и отлепили плакаты с тобой. Прикинь, срешь в общественном туалете, а на тебя пялится Ли Минхо с рекламы солнцезащитного крема.              — По моему мнению, ты просто завидуешь.              — Я твое мнение на хую вертел со скоростью, достаточной, чтобы центробежная сила донесла его до ближайшей сверхновой.              — Ты думаешь, сверхновой так нужен твой хуй?              — Пять минут назад ты что-то говорил о том, что я придираюсь к словам.              — К оговоркам. Это другое.              — Джисон, ты повторил текст? — тяжело вздохнул Чанбин, потиравший виски. — Не важно. Уже не успеешь. Мидже, Джиен, секретарь и клерки — на позиции!              Джисон, хмыкнув, гордо исчез за соседней дверью. Минхо, собиравшийся выложить свой телефон перед сценой, открыл диалоговое окно с Сынмином.              Пальцы заскользили по клавиатуре, набирая давно желанное «разрываем контракт».              Минхо нажал на кнопку отправить и перечитал свое сообщение.              «Сынмин, почему реклама со мной расклеена по мужским туалетам?»