две волны

      Минхо стоял на балконе и перечитывал финальные фразы.              Весь завтрашний день отведен на снятие одной сцены. Чанбин будет снимать ее столько раз, что Минхо начнет выводить из себя не только Джисон, но и каждый изданный кем-то шорох.              А после Минхо запакует вещи, положит гребаный камень во внутренний карман куртки и попрощается с этим местом, но, к сожалению, не с этими людьми. Придется в очередной раз ехать на студию озвучки, чтобы вновь произнести уже сказанные фразы.              Постпродакшен редко нравился Минхо.              Затем будут новые интервью — совместные, отдельные, случайные. Придется посветить лицом на парочке премий, а уж дадут что-то или нет — это другое дело.              Но до звуковых и красных дорожек, которые подле Джисона всегда кривились и плутали, оставалась последняя сцена.              — Джиен, ты был прав, мы оба не подходим Ынсу, — Минхо, повернувшись лицом к балконной двери, смотрел на свое отражение в ней. — Но она ушла не из-за нас. Ынсу сделала бы это в любом случае. Ей нужна была свобода — та, которой в отношениях не бывает.              — Это ты не был готов дать ей свободу, — Джисон вышел на балкон. Его тон идеально отыгрывал Джиена, но лицо трескалось маской смеха. — Я же готов для Ынсу на все. Я дождусь того дня, когда она вернется.              — Об этом я и говорю. Твое ожидание, твоя податливость, наивность, преданность — это ее клетка. Ынсу чувствует себя отвратительным человеком, когда задевает твои чувства. А ты знаешь, что это не так трудно сделать. Нужно просто пойти не тем путем, который ты там себе навоображал. Ынсу не хочет тебя обидеть. И это нежелание заставляет делать ее то, чего она не хочет. Если ты будешь ждать Ынсу, если скажешь, что твои чувства прежние и тебе все еще тяжело без нее, Ынсу посчитает себя обязанной остаться с тобой. Даже если она не захочет выбрать тебя. А она не захочет.              — Что ты несешь, Мидже? — Джисон облокотился поясницей на перила балкона.              — Сделай Ынсу одолжение: притворись, что ее никогда не существовало. Дай ей прожить ту жизнь, в которой она не ощущала бы себя должником. Твои чувства не должны ее обязывать.              — Она никогда не оставалась со мной лишь из чувства долга.              — Ты правда так считаешь? — Минхо усмехнулся улыбкой Мидже и встретился взглядом с Джисоном. — Идиот.              Джисон поднял руку, сжал ее в кулак и легонько коснулся скулы Минхо.              — Бум! — слетело с губ Джисона, и улыбка Минхо стала его собственной.              Джисон выждал пару секунд и отнял руку от его лица.              — Вот это ты перфоманс забабахал, — Минхо закатил глаза.              — Хотел тебе помочь.              — В помощи не нуждаюсь.              — А тебе напомнить…              — Хочешь на самом деле подраться?              — Если ты меня ударишь, сам будешь оправдываться перед визажистами за плотный слой тоналки на моем лице. И оператор тебе тоже не скажет спасибо, — Джисон выглядел троекратно довольным собой.              — Зато я смогу выпустить пар. И вообще, если не напрашиваться, то зачем ты вообще пришел?              — Похвастаться.              — Да неужели?              — Это вроде как секрет, но тебе можно рассказать. Потому что, если ты начнешь его пересказывать, никто тебе не поверит, — Джисон восторженно затаил дыхание. — Финальная сцена и титры будут под мою песню.              — Шутишь?              — Да ничего не шучу. Последнее слово останется за Джиеном, потому что на фоне будет мой голос. Только если тебя не заставят петь. Но Чанбин слышал твое пение. Он не станет рисковать. Хочешь, отправлю запись? Это, конечно, всего лишь демка.              Минхо не интересно. Ему без разницы, что там написал и записал Джисон. Минхо не нужно это знать, потому что у него всего лишь две функции в этом проекте: хорошо играть и отсвечивать красивым лицом. Поэтому да, Минхо и не должно быть интересно. Ему плевать.              — Очень хочу.              Черт, прозвучало так, будто Минхо только этого и ждет.              — Ладно. Тогда дай телефон.              — Зачем? — Минхо сощурился.              — Здесь нет интернета, дубина. Поэтому поможет лишь старый добрый блютуз.              Джисон практически выдрал телефон из рук Минхо и навел экраном на его лицо.              — У тебя что, нет фэйс-айди?              — После того, как ты рассказал мне про хитрость с Чаном? Нет. И отпечатка пальца тоже. Я доверяю только одному, — Минхо постучал кулаком по голове.              — Ты выбрал не самого надежного доверителя, — Джисон выпустил смешок, прикрыв глаза, пока Минхо вводил пароль. — Я вот постоянно забываю пароли.              — Ты не только их забываешь. Ставлю на то, что хотя бы пару раз ты прямо во время концертов не мог вспомнить тексты собственных песен.              — Было такое, — кивнул Джисон, ковыряясь в своем телефоне. На экране Минхо поползла медленная полоса загрузки. — Я тогда стащил телефон у кого-то, стоящего возле сцены, и открыл текст на нем. Вроде бы все были довольны.              — Ты абсолютно безответственен.              — Слушай, сам попробуй запомнить столько текста.              — Я играл заумного биолога. Не учи птицу летать.              — Если ты птица, то тогда определенно хохлатый пингвин. Ходишь в этих своих пиджачках, ковыляешь коротконожкой, взгляд надменный и волосы в разные стороны. И летать не умеешь.              — А ты — павлин. Распушился и ходишь туда-сюда, типа, я павлин, я павлин. И тоже летать не умеешь.              — Павлины умеют летать, — насупился Джисон. — Просто они преодолевают крошечные расстояния.              — Считай, что не умеют.              — Ясно. Понятно, — Джисон развернулся, направляясь к своей комнате.              — Ты что, обиделся? Серьезно?              — Нет. Я просто делаю вид, чтобы тебе стало совестно, — Джисон на секунду обернулся, сияя довольной ухмылкой.              — Думаешь, это сработало?              — Определенно. Только не ищи никакой подоплеки. Ты просто смешной. Ладно, пора спать. Ночи, Минхо, — Джисон исчез за полотном тюля.              — И тебе спокойной, — Минхо скривился.              Когда говорят не искать подоплеки, они определенно есть.              Минхо забрался в кровать, с головой укутываясь под одеяло. Телефон Джисона в соседней комнате надрывался ради того, чтобы переправить Минхо файл весом чуть меньше восьми мегабайт. Шкала загрузки росла так медленно, что Минхо начинало казаться, будто он грузится вместо нее.              А грузиться не хотелось.              Минхо старался не думать вообще ни о чем. Он мониторил загрузку, боясь открыть хоть какое-то приложение — вдруг все собьется? И тогда придется идти к Джисону, чтобы просить его начать все заново. А вдруг Джисон спит? И будить его надо будет. И что Минхо делать, если Джисон спит крепко? Ну, то есть Минхо надо будет не сказать ему что-нибудь, а толкнуть, растормошить. Джисон злой, когда его будят, или настолько сонный, что не может и слова сказать?              А если разбудить его не получится? Типа, выйдет, что Минхо тупо зашел к Джисону, постоял и ушел.              Пиздец.              Загрузка окончилась. Минхо надел наушники и включил демку.              Действительно просто необработанная запись. Даже разговор Джисона с самим собой в начале не обрезан. Джисон рассмеялся, сказал что-то не совсем внятное — и снова смешок, ударивший в уши дыханием. Минхо представил, как Джисон, пододвинув микрофон чуть ближе, улыбнулся так близко к нему, что почти коснулся губами, и потому вдох записался слишком четко.              Наверное, Джисон записывал у себя дома. Интересно, у него есть специальная мини-студия или приходится ездить куда-то? Наверное, есть. Богатенький все-таки.              Джисон ударил по струнам и начал что-то петь. Минхо во всей этой музыкальной фигне не разбирался, но думал о том, что это определенно какой-нибудь мажор.              Ха-ха. Сейчас бы вставить тупой каламбур.              Минхо снял одеяло с лица, уставился в потолок. Джисон пел высоко, и это было странно. Минхо привык, что голос Джисона ниже его, пускай частенько и срывался на какой-то писклячий визг.              Текст улавливался плохо. Что-то про розовый хромакей, про интуитивность, про ромком. Было бы неплохо поставить этот трек на главную заставку или типа того, но, ясное дело, сейчас там другая песня. Можно даже вклинить куда-нибудь в оживленно-комичную сцену, но самые последние финальные титры?              Хотя, это добавило бы им некой изюминки.              Минхо представил, как это будет выглядеть на постпродакшене. Он дерется с Джисоном — четкость видео приглушена, все залито каким-нибудь розоватым фильтром. Титры ползут поверх кадров, и Джисон поет что-то абсолютно противоположное тональности происходящего.              Что ж, не так уж плохо.              Но Джисон вроде как в корейском хип-хопе, а это на него вообще не тянуло. Так, какой-то попчик. У Джисона все песни такими были?              Минхо открыл браузер — смех Джисона в наушниках повторно щелкнул, и снова понеслась гитара. Минхо забыл убрать реплей, ну да ладно.              Черт, интернет, точно.              У кого могут быть скачаны его песни? Ну, у Джисона, само собой. Но идти к нему с такой просьбой? Минхо пока что в здравом уме. Наверняка они есть у Чана, но к нему тоже не вариант. А Сынмин и того хуже.              Чанбин? Наверняка он хранил парочку песен брата, но Минхо не пойдет в час ночи к режиссеру.              Чонин?              Лучший вариант. Он и пожаловаться не сможет, и разбудить его не страшно, и заткнуть просто. Единственный минус — Чонин жил в комнате с другим стаффом.              Ну и ладно. Ну и что с того.              Минхо накинул халат, прикрыл свою дверь и спустился по лестнице. Пара поворотов по коридору — три удара в запертую дверь.              Сонный Чонин, потирая глаза, выплелся из комнаты.              — Что-то случилось?              — Я много народа разбудил?              — Половину.              — Сколько вас там вообще?              — Шестеро. Но после общаги мне ничего не страшно. Мы можем чем-то помочь?              — Мне нужен только ты и твой телефон.              — О, я…              — У тебя есть песни Джисона?              — Что?              — Песни Джисона.              — Да. Да, есть немного.              — Тогда отдай мне свой телефон.              — Я не могу. Это личное.              — Я знаю. Знаю, прости. Тогда давай куда-нибудь пойдем втроем. Я, ты и твой телефон.              — Час ночи.              — Я попрошу Чанбина не нагружать тебя.              — Хочу выходной.              — Тогда попрошу выходной, — Минхо закатил глаза, выдергивая Чонина из комнаты.              — У тебя что, джисоноломка? Ладно, ладно, не смотри на меня так. Я молчу.              Минхо дотащил Чонина до кухни. С тех самых пор, как они отсняли все внутридомовые сцены, Чанбин милостиво разрешил пользоваться ей, а не полевой кухней, развернутой стаффом позади дома.              Пока песни перекидывались, а блютуз неторопливо накручивал загрузку, Минхо пристально смотрел на смущенного Чонина. Они молчали. Минхо пил чай. Чонин сидел, сложив руки на коленях, и иногда боязливо оглядывался по сторонам.              — Лондон, — неожиданно выдал Минхо.              — Нью-Йорк? — неуверенно проговорил Чонин, проверяя реакцию Минхо.              — Копенгаген.              — Ницца.              — Ахен, — Минхо уловил возмущение Чонина во взгляде. — Это в Германии.              — Нью-Дели.              — Инчхон.              — Да что ты все на «н»? — Чонин задумался и радостно выдал: — Намвон!              — Нонсан, — Минхо, довольный собой, приподнял бровь.              — Наджу, — смиренно проговорил Чонин.              — Ульсан.              — Намъянджу.              — Ухань, — Минхо деловито уставился на подвиснувшего Чонина.              — Да с тобой играть даже хуже, чем с Джисоном. Хотя нет. С ним все же хуже. Он называл только те города, где он бывал. А был он практические везде. Выебник. Как ты его вообще терпишь?              — А по мне видно, что я его терплю? — Минхо проверил загрузку. Завершилась. — Ладно, учи географию.              Он бросил Чонина на кухне и вернулся в свою комнату. Снова наушники, опять потолок.              Джисон писал абсолютно разные песни. Он словно хотел попробоваться во всех жанрах, искал себя. С одной стороны, такой широкий разброс мог привлечь большую аудиторию, с другой — ее тяжелее было удержать.              Минхо слабо представлял Джисона, который читал рэп, пел и, возможно, на своих концертах даже танцевал. Надо будет потом найти пару записей.              Все эти тексты будто просто-напросто не могли быть созданы Джисоном. Минхо пытался втиснуть в себя мысль о том, что Джисон когда-то действительно чувствовал и испытывал все, о чем он писал. А, может, и не испытывал? Все это блеф, фарс, для красного словца? Тогда, получается, Джисон отыгрывал свою роль дольше, чем Минхо мог бы предполагать.              На Джисона правда вываливали столько ненависти, сколько чувствовал лирический герой его песен? Он действительно давал отпор или только делал вид, что может все перекусить, пережевать и пережить? А песни о любви — они об одном человеке? Джисон никогда не описывал внешности, не называл имен — какое-то завуалированное «бэйби» и все.              Минхо почему-то стало смешно, когда он представил, как Джисон произносит это слово.              Интересно, его аудитория больше женская или мужская? Билеты на его концерты хорошо продаются? Как относится отец к его карьере? Как вообще Джисон — богатенький папенькин сынок — чувствует себя среди андеграундных акул? Виляет хвостом, заметая следы своего присутствия в индустрии, лишь бы не наткнуться на сжатые поперек него челюсти, или он осел как влитой?              Минхо посмотрел бы какое-нибудь шоу, где Джисон собачится с кем-то. Потому что с Минхо он в последнее время делает это как-то несерьезно. Если так подумать, Джисон — это дохуя образованный чел, у которого сфера знаний выходит за границы обывательских представлений о мире, но он не боится едкого словца, умеет филигранно обточить о противника зубы и устраивает фаершоу из подгорающих жоп.              С Джисоном случались скандалы?              Вряд ли. Тогда его не взяли бы в дораму.              Вообще, Джисон говорил, что его страничку подчистили лишь на время. То есть затем он планирует притворяться тем, кем он не был, или пойдет дальше тренькать гитарой, громыхать барабанами и изворачивать слова?              Джисон ненадолго заглянул в мир, где все выглажены и выстроены по стойке смирно с сияющими улыбками. Минхо был ограничен в действиях из-за договора с компанией. Конечно, сейчас он колебался где-то на пятом месте в топе популярных актеров, и переписанный договор давал ему больше возможностей.              Но Минхо не мог материться на камеру, не мог курить — не очень-то и хотелось, не мог объявлять о своих отношениях с кем попало — как будто у Минхо вообще на них оставалось время.              Справедливости ради, за Минхо тянулся некий послужной донжуанский список, но он был слишком возмутительным для филистерского корейского общества. Минхо не рассказывал о своих любовниках даже Сынмину, потому что тот сразу бы набросился на него с петлей. В Сынмине не было предосудительности насчет однополой любви и всего такого — ему на это, как и на большинство аспектов социальной жизни, было плевать.              Но Сынмин мнил себя ответственным менеджером, и он побоялся бы за Минхо, поэтому попытался бы прекратить его попытки отрыть в безднах коротких знакомств то самое.              Матери Минхо тоже ничего не рассказывал по одной простой причине: женщины привлекали Минхо не меньше мужчин, поэтому он не хотел отбирать у матери надежду на долгожданную невестку. К тому же, самые длительные отношения, продержавшиеся чуть больше года, были у него с актрисой — партнершей по средненькому такому боевичку.              Об этих отношениях Минхо Сынмину рассказал, а тот сразу же снарядил спецотряд из пиарщиков. Было принято решение раскрыть отношения раньше, чем про них прознает пресса.              Минхо сделал официальное заявление, пережил волну в фанатском сообществе и расстался с актрисой спустя полгода. Хотя, скорее, это она его бросила, но для прессы, разумеется, расставание стало обоюдным решением.              Минхо тяжелее далось именно давление общества, но никак не разрыв. Они остались друзьями.              Джисон не должен был ни перед кем отчитываться — и Минхо завидовал ему. Но иногда он думал о том, что отсутствие контроля могло бы привести Минхо к провалу. Он обязательно связался бы с кем-нибудь не тем и заруинил бы свою карьеру.              У Джисона был блок, состоящий из осознанности и осторожности, или он ни во что не вляпывался по воле удачи?              Минхо прикрыл глаза.              Зацикленный плейлист вернулся к демке.              Песни, написанные Джисоном о любви, были о чем-то печальном. Об упущенном, о прошедшем, о недосягаемом. О том, что Джисон пытался донести, но его не услышали.              Эта новая песня казалось другой.              Днем Сынмин еле добудился Минхо — съемки должны были пройти вечером, так что торопиться было некуда. Но Минхо не появлялся ни перед кем слишком долго. Сквозь шелест музыки в наушниках он не слышал ударов в дверь, и Сынмину пришлось пробиваться в его комнату через комнату Джисона, через общий балкон и приоткрытую балконную дверь.              Минхо, сонный и не ощущающий собственной телесности, тащился к месту съемок вслед за всеми остальными и плохо их воспринимал.              Феликс в последний раз настроил свет и камеры. Хенджин много раз просил передвинуть бревно, лежащее на берегу, пока ему не понравилось, как оно смотрится в кадре.              Чанбин, кряхтя, уселся в свое кресло.              — Ты обещал мне выходной, — зло прошипел Чонин, пронесший мимо Минхо коробку с аппаратурой.              Минхо вяло извинился и сел на холодное бревно, повернувшись лицом к озеру. Красиво.              Закат должен был вот-вот начаться, и небо уже слегка розовело, плавно перетекая в беловато-голубую ясность неба. Силуэты гор чертили рваную линию горизонта. Сосны казались подтаявшими свечами. Огоньки на их хвойных фитильках вспыхивали, когда солнце кутало их в мандариновую дымку света.              — Почему ты должен Чонину? — Джисон сел рядом с Минхо и придвинулся ближе. Их колени коснулись. Минхо замер, Джисон тоже решил не шевелиться.              — Не твое дело.              — Как скажешь, — Джисон хмыкнул. — Что думаешь насчет моего трека?              — Насчет какого из? — Минхо осекся, уже успев закончить предложение. Блять. Он посмотрел на молчащего в ответ Джисона, ловя отблески теплого света в радужках его глаз.              — Насчет демки, — менее уверенно произнес Джисон. Он не отводил взгляда.              — Мне понравилось.              — Честно?              — Предельно. Без подоплек.              — Когда говорят, что без подоплек, значит, они точно есть.              — Ты правда сам будешь ее петь? Или отдашь кому-нибудь?              — Сам, но не совсем. Я поговорил с Чанбином. Он уломался, чтобы я дал тебе партии.              — Ты думаешь, я соглашусь это петь? — нервно рассмеялся Минхо. Его глаза забегали, пытаясь спрятаться от взгляда Джисона, но замерли. Его вновь поймали в ловушку.              — Думаю, согласишься, — Джисон слабо улыбнулся.              Раздался предупреждающий сигнал.              — Деритесь так, как вас учили, — прогудел Чанбин. — Все по репетициям. Хотя, если вы решите просто-напросто избить друг друга, я вас не остановлю. Реалистичность дороже актеров. Все, файт, поехали!              Минхо начал первую фразу Мидже. Джиен ответил за Джисона. Они говорили о какой-то фигне, о работе, а потом заученный диалог про Ынсу.              Джисон ударил Минхо — со стороны казалось, что тот едва ли не выбил ему зубы, но на деле просто слегка приложился кулаком о лицо.              Минхо ответил.              Они свалились в песок, Минхо оказался сверху — как по сценарию, удар в грудь. Джисон ударил в ответ, Минхо принялся душить его. Он изображал гнев. Его лицо, искаженное яростью и презрением, нависло над Джисоном, но Минхо уловил в себе четкую, тонкую, испепеляющуюся мысль.              Он боялся того, что мог на самом деле причинить Джисону боль.              Джисон смотрел на него отчаянно-озлобленно, разъяренно, ожесточенно, желчно. Его руки сжимали плечи Минхо, ноги скользили по песку. Он извивался, и Минхо поверил бы, что Джисон сейчас задохнется, если бы не ощущал всю ту предельную осторожность, с которой держал свои руки на его шее.              Джисон выждал момент, отсчитав положенное время, и отстранил руки Минхо от себя, заламывая их и вдавливая Минхо в песок.              Минхо предпринял фальшивую попытку к бегству. Пнул Джисона, перевернулся на живот, попытался отползти.              Влажный песок прилипал к их лицам, ветер буянил, солнце кутало в алое марево.              Джисон схватил Минхо за ногу и притянул обратно. Минхо оказался на спине. Он ударил Джисона в грудь, и тот прижал Минхо к песку, отталкивая от себя и садясь сверху. Джисон подобрал камень, подложенный на высчитанное Хенджином место еще перед началом дубля, и занес его над своей головой.              Минхо должен был выбить камень из рук Джисона, обязан был продолжить драку, но он замер, с восторженным удивлением всматриваясь в его лицо. Мучительный гнев и глиняно-медные глаза, ослепленные грузным закатом, и кончики темных ресниц, и поджатые в ярости губы.              Минхо поймал искусственную свирепость взгляда, и Джисон выронил камень, упавший на песок рядом с головой Минхо.              Джисон вздрогнул, подложил руки под голову Минхо и, подобрав его ближе к себе, поцеловал.              Минхо замер, прикрыл глаза. Ему показалось, что Джисон заплакал.              Минхо целовал соленые от местных ветров губы. Он тянулся к Джисону все ближе. Чувствовал, как Джисон грубо сгребал его и пытался замедлить поцелуй, и нарывался, и дрожаще-некрепко держал Минхо в своих руках.              Джисон был теплым. Джисон пах морем, сухоцветом, хвоей и эфиром каких-то духов. Он попытался отстраниться, и Минхо отпустил его. Упал, лег, впился пальцами во влажный песок.              Джисон, бледный и растерянный, и будто действительно побитый, замер. Завис.              Минхо закрыл глаза. Услышал шепотки.              Пиздец. Он что, плачет? Они с ума сошли. Переснимаем? Что делать? А они смогут сыграть драку? Когда это случилось?              Минхо ощутил, как вес Джисона, вдавливавший его в землю, исчез. Открывать глаза было страшно. Страшно смотреть на съемочную площадку, на Сынмина, на Джисона.              Минхо сел и увидел его.              Джисон не плакал, и, коснувшись своего лица, Минхо стер слезы. Значит, это говорили о нем.              — Прости, — Джисон сидел рядом с ним. Дерганый, нервный. Он говорил тихо, и за стеной поднявшегося шума его слова слышал лишь Минхо. — Я не хотел. Вернее, хотел — очень хотел, поэтому и прости.              Минхо дотронулся до его ладони, и Джисон резко выпрямился. Испуганно посмотрел Минхо в глаза, отодвигая от него руку. Минхо вновь коснулся ее.              — Джисон, — Минхо наклонился к нему чуть ближе. Шепот снова прекратился. — Просто помни, что я поцеловал тебя в ответ.              Он поднялся на ноги. Протянул Джисону руку, чтобы помочь ему подняться, но Джисон покачал головой и встал сам.              — Ну что, — Минхо как можно естественнее и бодрей осмотрел съемочную команду, остановился взглядом на Чанбине, — этот дубль немного кривой. Давайте следующий.              — Не-а, — Чанбин хищно ухмыльнулся. — Я оставлю этот.              — Ага, да-да, — Минхо отряхнулся, ожидая, пока к нему подойдет визажист. — Перерыв будет или мы сразу? Надо только камень на место вернуть.              — Я не шучу, Минхо, — Чанбин посмотрел на него более серьезно. — Я оставлю это.              — Да ты с ума сошел, — слабость впилась в Минхо паническим сердцебиением. — Это на телик не пропустят.              — Для телика и платформ я оставлю кадры, обрезанными на том месте, когда Джисон на тебя камнем замахнулся. А полная сцена войдет в режиссерскую версию.              — Ты не посмеешь, — Минхо побледнел, руки затряслись от гнева.              — Чанбин, давай просто все переснимем, — Джисон подошел к режиссерскому месту. — Я виноват перед Минхо, и он не должен отвечать за мою оплошность.              — По договору, который подписал Минхо, я могу вставить все отснятые кадры, — Чанбин подорвался с места. — Все! Сворачиваем лавочку, съемки окончены.              — Сынмин! — рявкнул Минхо. — Где ты, блять?              — Давай отойдем в сторону, — Сынмин схватил его под локоть.              — Нет, ни в какую сторону мы отходить не будем. Это, мать вашу, надо решить сейчас!              Он впился взглядом в спину Чанбина, которого уже со всех сторон осаждал Джисон. Съемочная группа растерянно переглядывалась между собой, не зная, что делать и куда себя деть.              — Минхо, сделай вдох, ладно? — Сынмин оттащил его подальше от толпы. — Это подождет, поверь мне, — его мрачность, поджатые губы и нервозность движений пугали Минхо. — Просто послушай меня внимательно. Я только что поймал сеть. До тебя было не дозвониться, поэтому звонок перенаправили на меня. Блять, я не хочу этого говорить, — он весь сжался, замялся, уменьшился.              — Ага, ясно, что-то, блять, еще случилось, — Минхо нервно зачесал волосы назад, облизал губы. — Не тяни. Сдирай пластырь за раз.              Сынмин замер. Его челюсти плотно сжались, глаза сделались разбавлено-мутными.              — Этой ночью у твоей мамы случился инсульт. Соседи вызвали скорую только утром. Она уже не дышала. Мне жаль.