Терра инкогнита

Просто он не знает, что это такое. А очень хочет узнать. И говорит себе, что только посмотрит. Ничего даже не почувствует внутри — обещает. Только вот раскрывающиеся навстречу друг другу губы заставляют его сглотнуть и отвести взгляд. Почему ты не смотришь — спрашивает его комната. Этот стол впереди, в который он упирается взглядом вместо того, чтобы смотреть, как язык Эда толкается в чужой рот. Как Стид его принимает, своими руками опоясывая, будто защищая от мира. От его взгляда. Иззи получает то, что хотел и понимает, что желания у него на самом деле были другие. Легче от увиденной нежности не становится. Что толку, что он видит людей, когда его самого окружают монстры. Он говорит с ними, он умеет с ними договариваться. Он умеет с ними выживать. Эти люди — монстры только для него, а друг с другом они нежны, как на ощупь интересный кашемир. Руки Эдварда обнимают Стида за талию. Одна рука поверх другой. Он целует его и украдкой смотрит на Иззи. Проявление чувств всегда тяжело наблюдать со стороны. Хорошо, что чувства есть. Плохо, когда они направлены на кого угодно, кроме тебя. Иззи сжимает губы и молча разворачивается, чтобы уйти. Всё, что он просил и хотел, он получил сполна. То, что это не принесло никакого удовлетворения — это только его беда. Он идёт к двери, когда слышит первый взрыв. Это не в его голове, это точно не там. Потому что весь корабль вздрагивает и за дверью разносится шум. А потом ещё взрыв и ещё. — Кто-то стреляет в наш корабль, — хмуро отзывается Эдвард. Стид поправляет свой костюм. Как капитан, он должен предпринять хоть какие-то действия. Но ничего не требуется, когда случается абордаж. То есть требуется, но он ничего не успевает. Мыслями, скорее всего, он находится ещё в поцелуе. Если честно, Хэндс ещё тоже находится там. Дверь открывают без стука. Вооружённые пираты (настоящие, в отличие от их команды) говорят всем поднять руки. Так, чтобы они их видели. Иззи прилетает первому, как близ стоящему. А он и не против. Боль привычна. Если бы его обняли — вот это было бы по-настоящему больно. А от удара он только выдаёт усмешку. — Вы хоть понимаете, на кого напали? — спрашивает Хэндс. Эти идиоты вряд ли понимают и вряд ли узнают в Эдварде — Чёрную Бороду. Такой пират, как Борода, выглядел бы как угодно, но не как человек с колокольчиком на шее. Поэтому бьют и его, и грёбанного Боннета. — Не переживай, — отзывается Эд. — Скорее всего, они ищут меня. — И как это должно меня успокоить? — Стид приподнимает брови. Эдвард говорит «не знаю», ему казалась эта мысль успокаивающей. Но если это не так… Иззи закатывает глаза. Лучше бы он не слышал их двоих, переживающих друг за друга больше, чем за самих себя. Но это забавно. Иззи тоже переживает за них больше, чем за себя. Выходит, в каюте три идиота и охрана. Просто отлично. — Если в нас решат стрелять, надеюсь, я буду первым. Потому что я не вынесу ещё и пяти минут рядом с вами, — Иззи смеётся. Да, он смеётся горько, оправданно, коротко, честно. Как угодно. Просто он видит Эда и его обеспокоенное лицо, и не может не усмехнуться. Он теперь правая рука Стида Боннета, но переживает за прошлого капитана, лишившего его ноги. И головы (но только метафорически). Их ставят на колени и говорят ждать капитана. Иззи остаётся стоять, пока у него не выбивают протез. Он падает рефлекторно, потому что ещё не научился балансировать на одной ноге. Пираты смеются, а Стид стискивает челюсть: — Очень зря вы это сделали. Он не испугает своим видом даже щенка. Но он пытается — и это, наверное, мило? Эдвард говорит ему быть тише. «Я разберусь». Но в чём ему предстоит разобраться — он сам не в курсе. Что отличает хорошего пирата от легендарного? Спокойствие. Эд натягивает на лицо маску безразличия Чёрной Бороды и ждёт, когда в каюту зайдёт капитан. Три капитана на одном корабле — это к неминуемой гибели. Таков порядок. Эти законы придумывает не Эдвард, а опыт в море. Когда Нэд Лоу открывает дверь, Эд только вздыхает. Ему стоило догадаться сразу, кто решил на них напасть. Этот список слишком короткий, чтобы не прийти к одному конкретному умозаключению. Нэд Лоу исключительный пират, но никак не гениальный. — Добрый день, — разводит руками Нэд. Он театрально их приветствует поклоном, и просит принести ему скрипку. Эти суровые наёмники суетятся, когда он просто что-то говорит. Иззи думает, что заколол бы такого начальника в первый же день. — Это будет пытка музыкой? — тихо спрашивает Стид. Иззи всё ещё смешно, но он не издаёт ни звука. Он пытается подражать легендарному. А дилетант Стид реагирует на каждый шаг. И вот за него точно стоит переживать. Нэд говорит: «ох, да, я буду вас пытать». — Буду пытать всю вашу команду. А это кто? — Нэд Лоу наклоняется, смычком своей скрипки он касается ошейника на шее Эда. — Тот самый Чёрная Борода… и с кошачьим ошейником? Что же с тобой стало? — Мне плевать, что ты думаешь. — Мы никогда не виделись, но я представлял тебя другим. Человеком из этих дурацких книг — с девятью ножами на поясе. С густой и чёрной бородой. Но уже как десять лет — борода у него была седой. А теперь оставалась только щетина. Но его продолжали рисовать морским чудищем и узнавать очеловеченным его вариантом. Образ из книг никогда не бывает приближен к реальному. Но для людей высшего общества такой правды нет. Стид в своё время тоже представлял его другим. — Мы с тобой не виделись, потому что я провожу время только с крутыми пиратами. Иззи подавляет усмешку. Стид реагирует и на этот шаг, улыбаясь и смотря на Эдварда… с восторгом. Наверное, когда-то Иззи также смотрел на Эда. Стид это сможет когда-нибудь перерасти. Скорее всего. — Связать их, — приказывает Нэд. Пираты связывают по рукам и ногам Стида и Эда, к Хэндсу никто не подходит. Его оставляют в углу, как человека, который не представляет серьёзной опасности. Ему даже не связывают руки. И это опрометчиво, как опрометчиво… И как показательно. Унизительно. Это то, что сделал с ним Эд — выставил в чужих глазах обузой. Раненый на корабле — это всегда только приманка для рыб. Его можно разделать на кусочки и скормить кому-нибудь забавы ради. Или самому себе (это ведь в духе Эда). — Развести огонь, — Нэд Лоу расплывается в мерзкой улыбке. В голове у этого человека происходят странные реакции. Доселе неизученные ни одним доктором из Гаваны. Ни одним шарлатаном из Нассау. Китайская медицина в понимании этого человека бессильна тоже. Эдвард скучающе рассматривает интерьер каюты. Даже руками не дёргает, потому что знает — не освободится. Лишь узлы затянет покрепче. — Знаешь, зачем я здесь? — спрашивает Нэд. — Чтобы рассказать свою слезливую историю? — Эдвард знает причину, на самом деле знает. Он обошёл этого человека по награбленному. Побил его рекорд и, видимо, очень сильно этим задел. Но Эду было скучно. Всего-то. И в глубине души ему страшно, что из-за этой скуки пострадает Стид. Коснуться бы его рукой и успокоить, да только Нэд останавливается за их спинами с ухмылкой. — Мне очень нравится музыка. Я люблю слушать боль, как симфонию. И мне для коллекции не хватает страданий вашей команды. Будешь вступлением? Первым звуком, который начнёт наши пытки? — Почту за ёбаную честь, — усмехается Эдвард. — Не стоит его поддерживать, — вмешивается Стид. Иззи вздыхает со стороны. Он здесь, чтобы наблюдать за идиотами? Славно. Он будто бы напросился на представление в первых рядах. И не уйти — для этого нет ноги. Он очень много думает об этом. Об отсутствии. Нэд Лоу отходит в сторону, а возвращается с кочергой в руке, конец которой ему приносят раскалённым докрасна. Эд начинает говорить, чтобы смотрели только на него. Чтобы видели только его. Чтобы пытали… — У тебя какой-то заёб с детства, да? — Тич усмехается. Нэд говорит «да».  Мог бы соврать, но говорит «да». Говорит о том, что у него был брат, более талантливый в музыке, чем он. И это хорошая возможность, думает Эд. Он говорит: — Ты намотал его кишки на свой смычок? Как предсказуемо. Лицо, с каким Нэд замирает, даёт понять, что попал Эдвард в самое яблочко. — Кажется, ты его задел, — одобряет Стид. Массивная агрессия? Нет, нет. Там было иначе. Пассивная. Да, пассивная агрессия. Эдвард в ней практикуется и есть результат. И Боннет им гордится. Жаль только, что Нэд Лоу не разделяет их восторга. — На тебе ошейник, как на каком-то скоте. Даже у домашней собаки ошейник получше. А у тебя он, как у коровы. И ты знаешь, что делают с ними? — Эдвард чувствует тепло, которое вот-вот перерастёт в жар. Лоу улыбается шире, когда ловит его взгляд. Наверное, теперь они думают об одном. — Их клеймят. Раскалённая кочерга плотно прижимается к плечу Эдварда, и тот кричит. Кричит так, что Иззи вздрагивает и первым делом хочет подняться и броситься к нему. Прикрыть собой, остановить эти пытки. Но Эд крепкий малый. Он смеётся, хотя его глаза становятся влажными. — Ты пытаешь, как сука, — говорит он. — Пошёл ты, сраный ублюдок. Что ещё ты можешь придумать? Дай угадаю? Ничего. Нэд смотрит на него и на секунду Эду чудится, что он победил. Но Стид снова подаёт голос: — Я не думаю, что тебе стоит его подначивать продолжать. Наивный Стид Боннет. Впервые оказавшийся связанным рядом с психопатами. Эд чувствует щемящее умиление и страх, потому что Нэд понимает, что в комнате есть ещё люди. Он рубашку на Стиде отводит в сторону, чтобы оголить плечо. И кончик кочерги подносит к коже. Так, чтобы стало горячо, немного больно, но не опасно. Эд выдаёт себя в первую же секунду. — Нет. Нет-нет-нет. Ни в коем случае. Любой вариант, кроме этого. — Он тебе не нужен! Тебе нужен я! Я побил твой чёртов рекорд, он здесь ни при чём. Это я с тобой говорю! Ты хочешь пытать меня. Стид не кричит. По крайней мере, Эдвард ничего не слышит, он только видит, как сжигают заживо кожу. Он слышит только себя и смех Нэда. — Я убью тебя! Клянусь, я убью тебя, — Эдвард дёргается. Узлы затягиваются на руках сильнее, но он не может просто сидеть, пока Стиду больно. — Ты чёртов ублюдок. Тебе не жить. Если ты тронешь его ещё раз, я заживо сдеру с тебя кожу. Он не думает о том, что говорит. Он кричит, перекрывая болезненный крик Стида. Оказывается, да, он всё же кричит. Раскалённый металл отстраняется от кожи. И Нэд грозится приложить его к Стиду повторно. — Не смей, — шипит Эд. У него от ярости красным наливаются глаза. Это взгляд больше не Эда, это взгляд Чёрной Бороды. По крайней мере, Иззи часто видел его именно таким. И никогда не видел, чтобы Борода кого-то защищал. Чтоб он ставил часть экипажа превыше собственной жизни. «Это такая работа» — говорил ему Эдвард из прошлого. Эдвард из настоящего кричит «не смей». — Стой, — Иззи расслабленно откидывается спиной на стену. Не связанный и забытый. Какая ирония. Был бы он в форме, он бы давно всех убил. — А для меня пытки не заготовлены? Или боишься, что я тебе не по зубам? Может быть, ты слышал обо мне? Иззи Хэндс. Но ты можешь называть меня бог. Как тебе больше нравится? — О, ты его правая рука? — Нэд указывает на Эдварда. — Вернее, был его правой рукой. Слышал, тут произошли кое-какие изменения. — А вот я не изменился. Так что? Меня пытать будут или мне умирать со скуки? — Ты хочешь быть клеймённым, как эти двое? — Хочу убедиться, что Эдвард прав, и ты пытаешь, как сучка. Ты ведь ничего в пытках не смыслишь. Раскалённая кочерга? Как тупо. Это даже не больно толком. На самом деле больно. Одна из тяжёлых пыток. И Иззи старается не кричать, когда его клеймят, как скот. Когда за одним ожогом следует другой. Нэд не жадничает, оставляет три красных пятна на груди. Просто прекрасно. И Эд не теряется, шепчет Стиду не влезать. Ну хоть что-то он делает хорошо! Просто так получить три отметины Иззи не собирался. Для благого дела тоже бы никогда не собирался, но что только не сделаешь, ради… идиотов. Иззи чувствует, что от четвёртого клейма вот-вот потеряет сознание. Но усмехается. — Что бы ты ни делал, — говорит он. — Это только меня возбудит. Давай ещё раз? Нэд отбрасывает кочергу и возвращается к нему со скрипкой. Смычком (он кажется Иззи слишком острым, будто наточенный нож) упирается в ожог, раскрывая рану и заставляя её кровоточить. В дверь стучат, раздражая Нэда, но его наёмники говорят, что всё подготовлено для настоящей симфонии. И он, кивнув, приказывает их всех отнести на палубу. Даже Иззи. — Только дайте я с ним закончу. Его можно было бы бросить здесь, если бы он умел молчать. Но Иззи не умеет. Он только последним делом ловит на себе взгляд Эда, говорящий ему «спасибо». Спасибо за Стида. За смелость. За риск. Спасибо за дружбу. За прощение, если это оно. Просто спасибо. Эдвард умеет удивлять. И под стать ему умеет удивлять Стид. Иззи казалось, что тот обречён с первого дня в море. Но Стид выживает в самых опасных ситуациях. И даже в этой — он умудряется заговорить наёмникам зубы. Стид Боннет. Настоящее наказание. Нэд загораживает ему обзор. Иззи перехватывает смычок рукой и сильнее вдавливает в рану. И смеётся. Хрен он будет просить пощады — он попросит добавки. «Сделай больнее». Покажи, что можешь больше. Переплюнь Чёрную Бороду. Побей его рекорд в ответ. Нэд одёргивает руку и брезгливо со своего смычка вытирает кровь. — Ты будешь начинать следующую симфонию, — обещает он. Иззи говорит: «пошёл к чёрту». — Я воткну тебе нож под рёбра и буду слушать, как ты умираешь. — Ты его не тронешь, — встревает Стид, грёбанный, Боннет. — Закрой рот, капитан, — устало отзывается Иззи. Терпеть боль — это большое усилие. Терпеть Стида — это умение, отточенное годами. У Иззи этого умения нет. Он делает всё возможное, чтобы на Боннета не смотрели. Чтобы его не трогали и Эд, наконец-то, стал мыслить здраво. Наёмники уносят их на палубу. Иззи везёт — его привязывают к любимой бочке, о которую он опирался до протеза. Почти что его второй дом. Чисто теоретически, если бы Бог существовал, он бы поступил с ним также? Выбрал бы любимую бочку, любимый музыкальный инструмент, любимое судно и потопил бы его в нём. Зато в любви! Среди вещей, от которых не тошно. (Но это ещё спорно). Иззи ненадолго отключается от реальности. В себя он приходит, когда кто-то издаёт первый крик. Это всё же Стид, которого никак не удаётся спасти. Они с Эдом стараются, стараются, а тот всё оказывается в беде и оказывается. — Это же больно, — возмущается Стид. Но в этом и смысл, принцесса, хочется заметить Хэндсу. Однако наёмница улыбается и говорит «спасибо». Что ж, странные люди притягиваются друг к другу. — Ты можешь освободить руки? — шепчет Иззи. Позади него сидит Джон. Они привязаны к одной бочке. И когда тот шевелится, верёвка до боли впивается в кожу. Нет, не вариант. — Я пытаюсь, но не выходит, — Джон отвечает виновато. Но Иззи и до его ответа приходит к выводу сам. — У тебя как руки? — Затекли. Нихрена не чувствую, — Иззи закрывает глаза. Хотя ему и не нужно. Он всё равно не видит Стида, только слышит его. Других тоже, но Боннет на какой-то другой волне. На других октавах. На тех струнах, что отзываются ноющей болью внутри. Иззи ловит себя на мысли, что совершенно не хочет, чтобы Стида пытали. Он аристократишка, который привык всё самое удобное брать в путешествия. У него костюмы на каждый месяц подобраны. Какие ему, нахрен, пытки? Но держится он неплохо. Даже говорит с пиратами на равных. В своей манере, но на равных. Иззи бы всех уже послал к чёрту, но Боннет выводит на диалог. Они узнают простое: нет никакого уважения на чужом корабле. Просто блеск. — Завяжите этому рот, он слишком много болтает, — Нэд указывает на Стида. Иззи смеётся: — О, спасибо. Не мог ты появиться ещё раньше с этим предложением? — Скоро ты не будешь ничего слышать, кроме себя, не переживай, — Нэд носком ботинка упирается ему в колено. В то, что осталось от ноги. Она ещё не зажила, а Нэд давит на неё, наступает, и начинает играть на скрипке. Это больнее ожога, потому что бьёт по воспоминаниям и самолюбию. Нэд прикрывает глаза, наслаждаясь его шипением в такт спокойной мелодии. — Тебе лучше прекратить, — предупреждает Стид. — И что ты сделаешь? — Нэд прерывает игру и на ногу давит сильнее. То, как Стид освобождается, остаётся для Иззи секретом. Он хватает нож и угрожает убить наёмницу, что по всему бедру оставила синяки своими ударами. Но он не зол — приказы есть приказы. — Убей её, мне всё равно. Да, конечно. Иззи может только представлять, какой это новый для Стида мир. Мир, в котором на экипаж может быть насрать. Да, Из сам плохо понимает, как такой мир функционирует, но он знает, что такое существует. А Стид только узнаёт. Иззи жаль, что он не видит его лицо. Хотя в мыслях вертится «дурак». Этот идиот пытается его спасти от пытки. В общем-то, их всех. Остальным тоже делают больно. Иззи просто сосредоточился на капитане, как и требуется правой руке. С тоской Хэндс обдумывает совсем непримечательную мысль, что всё это время не думал об Эдварде. В порядке ли он. Жив ли ещё. Скорее всего жив, иначе Боннет не был бы так спокоен. Бунт никогда не случается из-за одного разговора. Но рядом со Стидом всегда происходят невероятные вещи. Ещё минуту назад Иззи был связан и готовился к новым пыткам, а минуту после, Стид предлагает наёмникам забрать корабль, а им оставить Нэда Лоу. — Мы бы с радостью его бросили здесь или на съедение рыбам, но он слишком много всего сделал и наговорил, и я думаю, что команде бы хотелось его связать и оставить на нашем корабле. Стид с тяжёлым сердцем соглашается на условие. В конце концов, они остаются живы. Иззи всё равно на время теряет сознание, когда верёвки вокруг его пояса разрезают ножом. Он просто знает, что всё в порядке. Не видит, но знает. У них ведь идиот-капитан, способный на невозможное. И со-капитан, который отлично обращается с ножом. — Ты отлично держался, — говорит ему Эдвард. Его же руки и подхватывают его под рёбрами и тянут наверх. Его руки уводят обратно в каюту. — Нет, серьёзно. Ты был бесподобен. Иззи знает. Он и говорит: я знаю. — А ты уже успел поседеть от мысли, что его будут пытать? — Его всё равно пытали. — Это детский сад, а не пытки. Эдвард хмыкает: что правда, то правда. Это он своей рукой закалил Хэндса к боли. И теперь своей рукой он вытрет кровь и скажет спасибо. — Ты спас его. А он спас тебя. Вы отлично сработаетесь. Иззи чувствует, что кожа болит. В местах, где его обжигали, ударяли и где прижимали смычок. — Да, ты прав. Так и есть. Можешь начинать ревновать. Эдвард ухмыляется вместо того, чтобы начать злиться. И Иззи думает, что это и есть начало их мира. — Ты сделаешь из него хорошего капитана пиратов. Иззи кивает: конечно, он сделает. У него на это есть огромный опыт. (Мысль в голове почему-то всё равно звучит едко). Когда Стид приходит к ним и приносит полотенце, Иззи закатывает глаза. Когда Стид опускается перед ним на колени и вытирает кровь, Иззи с жадностью наблюдает за его подвижными запястьями. Должно же болеть снаружи, но почему-то болит внутри. Прямо под кожей. А Стид старается. Стид жестами говорит «спасибо». А Иззи ничего особенного не сделал, только выполнил свою работу. У хорошего старпома никогда не умирает капитан. Это невозможно. Иззи прошибает током, когда Стид губами касается его плеча, совсем рядом с открытой раной. Он во все глаза смотрит на него, а тот улыбается. — Когда мои дети получали раны и приходили ко мне. Обычно это их успокаивало. Идиот. Полнейший кретин. Просто неисправимый придурок. Иззи смотрит на него и не верит, что он настоящий. Таких самодуров не бывает в реальном мире. Эд стискивает челюсть, но молчит. А Боннет продолжает вытирать уже чистую кожу, под которой, вроде как, всё ещё болит. Но уже не так сильно. /// — Не делай так больше, — просит Иззи, когда солнце садится окончательно, а он, в чистой одежде, с обработанными ранами, выходит на палубу. Ветер дует промозглый, зябкий, но Иззи почти не чувствует этого. Ожоги горят сильнее. — Что именно? — не понимает Стид. Или притворяется, с него-то станет. — Никогда не целуй открытые раны. — Я не тронул рану, а поцеловал рядом. Это ведь помогло? — Нихрена, — врёт и морщится Иззи. Стид пожимает плечами, мол, как скажешь. Невыносимый. Стид Боннет. Кто бы мог подумать, но точно не Израэль Хэндс. — Береги себя. — С тобой будет сложно, — смеётся Из. — Зачем ты вмешался? Ты мог избежать пыток вовсе. Иззи останавливается на месте. Он упирается в фальшборт корабля руками и тихо хмыкает. Если честно, он знает причину, но совсем не хочет её озвучивать. Он знал её ещё в тот момент, когда подал голос. Решение было быстрым, и жалеть о нём Иззи не приходится даже сейчас. — Никто бы не избежал пыток, — в итоге говорит Хэндс. — Даже тебе не удалось. Хотя мы старались. — Я видел. Так зачем? Иззи не хочет говорить не потому, что боится раскрыться, он не хочет говорить, потому что не думает, что его поймут. Хотя, видимо, это и есть страх. Чувства переплетены и разбавлены чем-то палёным. Такое не добавляют даже в дешёвый алкоголь. Иззи мог бы отравиться, если бы не иммунитет к разному сорту дерьма. Жизнь не похожа на сказки, которые Стид взял с собой в море. Жизнь, скорее, напоминает что угодно, кроме сказки. И если не умеешь это принимать, то живёшь в иллюзиях и мире, где всё решает разговор. Каким-то образом, Стиду удаётся строить этот сказочный мир рядом с собой. И вот этого Хэндс не понимает. Боннет останавливается рядом и тоже упирается руками в фальшборт корабля. — Когда я увидел, как он тебя защищает, я понял, что это для него важно. Ты можешь подумать, что это естественно. Что вы оба важны друг для друга. Но ты не понимаешь, — Иззи делает небольшую паузу, в которую Стид успевает вставить «так объясни мне, чтобы я понял». — Если прямо, то он никого никогда так не спасал, как тебя. Начиная с вашего знакомства. Я потерял своих людей, пытаясь тебя спасти. А он пожал плечами и сказал, что такая у нас работа. Потом он учил тебя фехтованию и ни разу не ранил. Но позволил ранить себя. Тогда я не придал этому должного значения. Но теперь я вижу… насколько ты для него значим. Он не мог позволить тебе испытывать боль под пытками. Тем более по собственной вине. Это было для него очень важно, поэтому я решил вмешаться. В двух словах это бы звучало грубо и проще: плевать Эду на всех, кроме тебя. Люди могут умирать толпами, он и глазом не поведёт, но, если Стида будут бить розгами, палками, угрожать ножами, пушками и виселицей… Эдвард вывернется наизнанку, но не позволит этому случиться. Стид важен для Эдварда. А для Иззи важны его чувства. Если он сам не ранил Стида и не позволял этого делать другим, значит, это действительно имело большое значение. — Я не думал об этом в таком ключе, — Стид невольно касается своего плеча. Ожог болит, но тогда он не представляет, как сильно болят ожоги Иззи. — Но тебе не стоило брать на себя это всё. Иззи смотрит вопросительно «разве», потому что точно стоило. Его тело всё равно никогда не было жалко. — Это моё решение, капитан. — Что ж, спасибо? Иззи хмыкает. Его уже поблагодарили. Раз десять. — В итоге, проблему решил ты. И ты в ответ избавил меня от пытки. Спас оставшуюся часть моей ноги. Считай, мы квиты. — Я бы не справился без вас двоих. И я рад, что ты в порядке. Ты ведь в порядке? — В полном, — врёт Хэндс. И всё вроде бы возвращается на свои места. Стид смотрит вдаль, а Иззи смотрит на него. И он первый замечает, как Эдвард выходит из каюты и смотрит на них двоих со стороны. — Кажется, тебя заждались, — говорит Иззи. Он делает для Эда ещё одно одолжение — толкает Боннета вперёд, к нему. Ведь в отличие от Эда, если Иззи чувствует себя несчастным, он не спешит делать несчастными других людей. Стид оборачивается и улыбается, когда видит Эдварда. — Он не говорит этого, но он переживает о тебе. — Да, да. Переживает, благодарит, чувствует вину, долг и прочая поебень. Я знаю, Боннет. Ты можешь не напрягаться. Иди уже. — Мне больше нравится, когда ты называешь меня капитаном, — Стид улыбается и ему. Иззи усмехается. — До звания настоящего капитана тебе ещё расти и расти. Но… сегодня ты проявил себя, как капитан. Поэтому заслужил один денёк называться им. — Как щедро с твоей стороны. — Я такой, — Иззи разводит руками. — Хватит тянуть время. Или тебе нравится, когда он прожигает тебя взглядом? Стид снова смотрит на Эда. Тот не напряжён, не расстроен, не злится. Просто Эд, дышащий ночным воздухом. Холодным до дрожи в костях. — Он хочет поговорить с тобой, но никак не может решиться. — Он меня уже успел поблагодарить. Что ему ещё может быть нужно? Стид пожимает плечами. Можно подумать, что он действительно не знает, что творится в чужой голове. А Иззи вот мог понять его мысли раньше. Действительно мог. Наверное, потому что часть этих мыслей сам в него вкладывал. Это второе осознание за один день. Многовато выходит открытий, но Иззи решается сказать. Всё же, перед своим капитаном стоит быть честным. — Он может винить себя и будет прав. Не всё можно оправдать, свалив вину на того, другого. Мол, это был не добрый Эд, а злой Кракен. Но есть и другая правда. Я сам приложил руку к тому, кем он стал. Не давал ему расклеиться, говорил быть сильнее. Отбивал всякое чувство нежности и тренировал в нём крепкую хватку. Я сделал его тем, кого можно уважать и бояться. Я сделал его тем, кто выживет в море, не полагаясь ни на кого. Он был слабаком, когда мы познакомились. Не мог за себя постоять. А теперь он гроза семи морей. Стид никогда не видел, чтобы чья-то улыбка была настолько грустной. То есть, сейчас он видит её впервые. Её видит луна, он и море. — Я действительно научил его большинству из того, что он сейчас умеет. И был верен ему, как Чёрной Бороде. Он думает, что я бы его не полюбил, будь он просто Эдом. И, быть может, он прав. Только я видел его все эти годы настоящим. Я видел его подавленным, расстроенным, потерянным, напуганным и злым. Я видел его разного. И был рядом. И учил его быть сильнее. Он оброс такой толстой кожей, которой можно только позавидовать. И это всё ради того, чтобы ему больше не было больно. Кракена невозможно ранить. Кракена можно только убить. Иззи приходит к неутешительной мысли: — Я не давал ему проявлять нежность, а он решил, что я не хочу её чувствовать. Зато с болью вышло наоборот. — Когда нас связали, ты сказал, что как бы тебя не пытали, ты просто возбудишься. Иззи дёргает уголком губ. — Я знаю, что ты их подначивал, — спешит оправдаться Стид, но его брови, сведённые у переносицы, выражают сострадание и печаль. — Но, если ты думаешь так про себя. Что тебе больше нравится боль, чем нежность. Чем другие чувства. Это не так. — Откуда тебе знать? Наивный Стид Боннет даже не видел его жизнь. Не видел, как он ухмыляется, если сжать его горло. Стид и не узнает об этом, потому что никогда так не сделает сам. — Я просто вижу это в тебе. — Ты наивный, — Иззи смеётся. — Очень, очень наивный. И ты не знаешь, от каких вещей я способен кончить. Иззи ожидает, что Стид смутится. Но тот смотрит на него внимательно, будто пытаясь понять, насколько это всерьёз брошенная фраза. Жизнь аристократов отличается от той, что происходит здесь. И со скукой сливки общества справляются весьма оригинально. Стида, наверное, уже и не смутить ничем. — Наше пари, — напоминает Боннет. — Его нужно немного изменить. Или заключить новое. Иззи говорит: я тебя слушаю. Ну же. Он весь внимание. Можно говорить. Начиная прямо с этого дня. С этой минуты. С этой секунды. Стид вместо лишних слов берёт его руку в свою. — Что ты делаешь? — не понимает Хэндс. — Проявляю немного нежности. Он гладит пальцы. Руки у Стида сухие, тёплые и гладкие. На них даже нет мозолей. Капитан нежные руки. — Эд меня убьёт, — усмехается Иззи. Стид чувствует, что Эдвард смотрит. Что он прожигает их своим взглядом. И всё равно решается рискнуть. Наверное, это тот самый момент, когда нужно попросить весь мир остановиться. Или хотя бы Иззи не делать поспешных решений. Но Стид целует его. Стоя на палубе, обдуваемой ночным ветром. Он стоит и целует его в губы, под холодным взглядом Эда. Он раскрывает рот, желая сплестись языками. Какого хрена, хочется спросить Иззи. Но он впускает его язык в свой рот. И они продолжают целоваться под присмотром той же луны, того же океана. И того же Кракена, которого Иззи в своей голове обрисовывает детально. Как этот Кракен выныривает из-под воды, как его щупальца присасываются к их кораблю. Как они ищут новую жертву. Обхватывают его и тянут на дно. Где темно, тихо и не хватает воздуха. Он задыхается, в прямом смысле задыхается, потому что Стид гладит его щеку. Гладит его руку. И нежно облизывает губы. Когда он отстраняется, в мир возвращаются краски. Иззи выбирается со дна, и во все глаза смотрит на него. — Эд убьёт меня, — только и повторяет Хэндс. А Стид, думающий о своём, качает головой. Он выпускает его руку. Не смотрит на то, как хлопает дверь, но слышит. Никаких свидетелей больше нет. Есть только они вдвоём. И пари. — Вот видишь. Ты любишь нежность, Из. Просто мало кто её к тебе проявлял. Наверное, даже никто. Иззи вытирает свои губы. Стид Боннет. Это грёбанное наказание. — За этот поцелуй, — предполагает Иззи, — он отрежет мне вторую ногу. — Я так не думаю. Я бы не дал ему этого сделать, даже если бы он захотел. Но он не захочет. Этот корабль полностью безопасная зона, как Иззи мог забыть. Но какого чёрта? Это всё вертится у него в голове. — Ты проиграл это пари. Заведомо, — говорит Стид. — Ты любишь нежность. А Иззи не соображает. Он зачёсывает рукой свои волосы и говорит «придурок». Какой же чёртов идиот. Когда он успокаивается более-менее, Стид вопросительно приподнимает брови. — Ты переварил то, что только что произошло? Иззи кивает, ага. Раз десять. — Что, блять, это было? — Поцелуй. Иззи смеётся: он очень сильно недооценил своего нового капитана. Стид даже не испытывает угрызения совести. И он не спешит бежать в свою каюту, чтобы оправдаться перед Эдом. В этом что-то не так. Иззи будто пытаются продать бессмысленную карту сокровищ или сломанные часы. — Иди за ним, — настаивает Хэндс. — Не разбивай ему сердце. Он тебя искренне любит. Стид говорит «я знаю». А потом говорит: «я тоже его люблю». Тогда, спрашивается, какого хрена только что было? Боннет вздыхает. — Вы так и не поговорили друг с другом. Не поговорили нормально. Ты хотел увидеть, как он любит, как человек. Вот так. Как сейчас. Он просто ждёт меня для разговора. Он не крушит всё подряд. Не уходит в крайности из ревности и отчуждения. Он любит и доверяет. — Пока ты целуешься с его старым другом, который признался ему в любви. А он ему за это отстрелил ногу. Жизнь не сказка, напоминает себе Из. Как ни старайся менять пейзаж, внутри остаётся всё та же картина. — Любовь — это когда двое становятся лучше, — рассуждает Стид. И Иззи прислушивается: шума действительно нет. Эдвард не громит каюту. И не выходит, чтобы выстрелить ему во вторую ногу. — Я предупредил его, что собираюсь тебя поцеловать, — наконец-то сознаётся Стид. — Зачем? — не понимает Иззи. — Чтобы кое-что прояснить в тебе. Считай, это моя благодарность за помощь. Так и работает дружба. И любовь. — Когда оба становятся лучше? — усмехается Из. — Рядом с тобой все становятся лучше, Стид. Даже я. — Может быть, это тоже любовь? — Боже упаси. Они обмениваются усмешками. Стид уходит к себе, а Израэль остаётся стоять. Ему нужно побольше холодного ветра, чтобы остыть. В голове — бардак. Но больший бардак в груди. И ветер точно сможет ему сейчас помочь. /// Молчание затягивается надолго. Стид поправляет одеяло, оно комкается под ним, и он пытается выпрямить складки, виной которых сам и становится. То есть, не виной, а причиной. Но, кажется, в чувствах такой беспорядок, что он всё готов обозвать виной. Эд останавливает его руку, и говорит: — Я убивал людей. Это очень странно и очень невовремя. Он гладит его ладонь, как Стид гладил ладонь Хэндса. Эти касания слишком похожи и слишком не должны ассоциироваться друг с другом. — Не ожидал, что ты говорил всерьёз, что собираешься его поцеловать. — Это был один из вариантов, — Стид приподнимает брови. — Ты злишься? — Нет, не злюсь. Но зачем ты это сделал? —Эдвард смотрит и без всякой надобности уточняет: — Зачем ты его поцеловал? — А это хотел сделать ты? Стид чувствует, как пальцы сжимают его ладонь сильнее. Как Эд пытается себя перебороть, чтобы не сделать больно. И ему это удаётся. Иззи снова оказывается прав. Стид говорит: — Я молча слушал о том, как вы любили друг друга, лично от вас. И не ревновал. Я дал вам пережить это. Ты не будешь ревновать меня за один поцелуй. Эд пожимает плечами. Да, наверное, он не будет. Он вообще хотел сказать изначально не то. — Всё хорошо? — Стид накрывает его пальцы свободной рукой. И Эдвард начинает улыбаться. Он средним пальцем перекрывает его пальцы. Стид проделывает это же с указательным. Они строят башню не из слоновой кости, а из детской игры, в которой Эдвард побеждает. Последний — большой — палец остаётся за ним. — Я убивал людей, — повторяет Эдвард. — Я знаю, Эд. Я видел, что тебя разыскивают. — Я убивал много людей. Ради забавы. Ради азарта. Просто, потому что мне это нравилось. По большей части, я убивал невиновных. Иззи был прав насчёт меня. Монстр, пожирающий жизни. Из глубин тёмного океана. Опасный, большой и безжалостный. Эдвард, видимо, действительно видит себя таким. И не видит то, как доверчиво сжимает его руки. Как требует тепла. Как просто хочет быть любимым. Стид гладит его пальцы, расцепив тот замок, что они собрали. Эдвард смотрит не то виновато, не то обречённо. «Я убивал людей» с его уст звучит как признание в суде. Но Боннет ему не палач и не адвокат. Хотя ему больно слышать, сколько людей пострадало от его рук. — Вы оба были правы насчёт друг друга. Эдвард говорит «может быть». Но его волнует не правда, а Стид. И то, что он думает об этих фактах. Потому что сам Эд думает следующее: — Ты не захочешь меня знать, когда узнаешь, что я творил в прошлом. Далёком и недавнем. — Эд, — зовёт Стид. — Пожалуйста, хватит. А Эд говорит: я убил отца, я навредил другу, я настроил против себя пиратов. Он говорит: если бы Нэд Лоу остался у них на корабле, он бы и его убил. — Я нехороший человек, Стид. Когда ты уже это поймёшь? — Я всегда это понимал. Я восхищался Чёрной Бородой до того, как узнал Эдварда Тича. Ничто не заставит меня тебя разлюбить. Я вижу тебя настоящего. — Ты не можешь быть в этом уверен. — Могу. Но тебе пора разобраться в том, что ты сам чувствуешь. И кого ты любишь: меня или Иззи. Эдвард смотрит на их руки. То, что ему непонятно, он может понимать, как хочет. И в данном случае, он предпочитает не делать поспешных выводов. А Стид поясняет: — Я просто кое-что заметил. И если вы оба не можете обсудить свои чувства, я вам помогу. — Ты изменился, — неожиданно делится Эд. — Тебе понравилось его целовать? — А тебе понравилось на это смотреть? Оба вопроса звучат с подвохом. Оба пожимают плечами. — Поговори с ним, — просит Стид. — А потом приходи ко мне и говори о своих чувствах. Эдвард чувствует, как отпускают его руку, словно отталкивают и прогоняют. Только взгляд у Стида просит его вернуться. Обязательно постучать в эту дверь. Обязательно повторить всё слово в слово. Повторить я. Повторить тебя. Повторить люблю. — Иди, — говорит Стид. И Эдвард действительно идёт. И он действительно не верит, что делает это. Иззи, скорее всего, не захочет с ним откровенничать. Сидящий на заднице и опустивший одну ногу вниз. Нельзя ничего свешивать с корабля. Тем более, когда из двух ног осталась только одна. Но Иззи плевать, а Эдварду нужно начать разговор иначе. Не с наставлений, не с вопросов, а с простого «привет». — Ты пришёл, чтобы убить меня или потому что тебя послал Боннет? — Одно из двух, — отвечает Эд, и падает рядом. Ему бы сейчас протянуть бутылку рома, как в старые добрые. Запить конфликт, а проснуться с головной болью. И ничего, кроме этого, не чувствовать. Не помнить, в какие подробности своей жизни вдавался. Чем ещё поделился по пятому кругу. Иззи слишком хорошо его знает, чтобы чем-то удивлять. Но Эдварду не хочется помнить, что Хэндс был первым, кто узнал секрет о Кракене. Об его отце. Об его убийстве. — Начинай говорить первым. Я не стану. Эдвард хмыкает. Всё, что он обычно говорит, вызывает на лице Хэндса нервную ухмылку. Он и сейчас так ухмыляется, хотя Эд не успел произнести ни звука. — Если честно, я не знаю, с чего начать. Иззи пожимает плечами: он не знает тоже. Он собирался сидеть тут до утра, а потом Джим натянул бы для него гамак, чтобы не тревожить ногу и поспать под открытым небом. — Нужно было спросить у Стида. Он почти никогда не затыкается, — Иззи говорит грубую вещь, но говорит её так, словно это что-то сокровенно дорогое. Он показывает ему: смотри, мне нравится Стид Боннет. Глупый, нелепый, шумный Стид Боннет. Он раздражающий, снова нелепый и в пиратстве полный неудачник. Но смотри — он мне нравится. — Я тебя не понимаю, — Эдвард решается идти от лёгкого — от обвинений. — Почему ты всё ещё здесь? Почему не убил меня? Почему согласился тренировать Стида? Очевидно же, что я тебя калечил, как только мог. И ты должен был бы желать мне смерти. — Да, наверное. Только вот я не желаю тебе смерти, Эд. — Почему? Иззи пожимает плечами. — Это в прошлом. — Ты спас Стида от пыток. Хотя ты мог бы наслаждаться тем, как ему больно. Ведь он был причиной того, почему я в тебя стрелял. Одно только упоминание его имени. Да, Иззи тоже в курсе на этот счёт. — Ты скажешь что-то новое? — скучающе замечает Хэндс. Нужно было принести ром, вот как знал. Разговор не клеится. Просто не идёт в то русло, которое могло бы объяснить, что и в какой океан впадает. Куда теперь направляется их корабль? Эд не знает и даже не интересуется. — Мне жаль, что всё так обернулось. Жаль твою ногу. — Мне тоже, — Иззи, наконец, поворачивает к нему голову. Смотрит недолго в глаза. — Ты можешь больше не извиняться. — Но я должен. — Ты ничего мне не должен, Эд, — наверное, в этот момент Иззи должен сказать, что всё ещё его любит и за всё его прощает, но в горле застревает ком. И он говорит другое: — это я должен перед тобой извиниться. — Ты? — Эдвард тут же качает головой. — Тебе-то за что? — За то, что подначивал тебя все эти годы. За то, что не давал быть просто Эдом. Я подкармливал твои страхи, ненависть, боль и злость. И ты научился срываться на других людях. Защищать себя, когда это не нужно. Ты стал недоверчивым из-за меня. Озлобленным и одиноким. — Но ты всегда был рядом. — Был. И не давал быть рядом никому другому. Это не тебе нужна была Чёрная Борода, а мне. В нём было всё то, что объединяло нас с тобой. Это были ты и я. И я не готов был это отпустить. Эдвард смотрит на Иззи и на то, как блестит его взгляд. Видно, как тяжело даются ему эти слова. И не видно, насколько сильно они были нужны Эду. — Всё равно прости, что ранил тебя. — Ничего, — Иззи почти даже не чувствует боль в ноге. В той её части, которой нет. Эта фантомная боль преследует его из-за отсутствия. Ему всегда хочется протянуть руку и размять затёкшие икры. Но рука всегда сталкивается только с протезом. — Возможно, — говорит Иззи с ухмылкой, — я просто люблю боль. — Никто не может любить только боль. — Говоришь, как Стид, — смеётся Иззи. Он и сам не верит, что произносит это вслух. — Вы стоите друг друга. Наверное, поэтому он подходит тебе, как пара. А ты — ему. Он выиграл пари. — Пари? — усмехается Эд. — Пари. Он обещал мне показать, как ты умеешь любить. И, думаю, теперь я это вижу. — Ты не можешь… Эдвард не знает, как закончить фразу. «Ты не можешь этого видеть».  Или «ты не можешь меня простить». Ему хочется схватить Иззи за грудки и громко закричать «не смей». «Ненавидь меня, ненавидь». Эдвард заслужил злости и праведного гнева. Заслужил быть наказанным и непрощённым. Иззи не из тех ребят, что забывают ссоры. Он едкий и обжигающий, как раскалённый металл. Если он касается — то оставляет следы под кожей. Что-то не так. Очень и очень не так. Иззи прощает его и просит прощения сам. — Я могу, Эд, — настаивает Хэндс. — Ты ведь не прощаешься со мной, правда? Иззи снова ухмыляется нервно, будто Эдвард говорит что-то не то. — Я думаю, когда корабль пришвартуется у берега, забрать часть своей доли и уйти. Меня наймут наёмником за громкое имя. Будут платить вдвое больше, чем здесь. — Ты не можешь. — А Стид останется на тебе. Продолжай его тренировать, слышишь? У него просто ужасно поставлен удар. Но стреляет он уже лучше. — Ты не можешь. Иззи ненавидит, когда голос у Эда ломается. Сколько он ему говорил не разбрасываться эмоциями. Не лить слёзы по всякой ерунде. Был бы он Чёрной Бородой — его бы ничего не ранило. Даже Иззи. А теперь он собственную руку прокручивает у него под рёбрами. Ему и самому это не нравится, но он знает, что должен делать дальше, чтобы не мешать. Чтобы не ловить улыбки Стида и взгляды Эда. Эти двое когда-нибудь точно свели бы его с ума. — Зи, — зовёт Тич. Иззи ненавидит сокращённое «Из», а сокращённое «Зи» проклинает каждую ночь в нарастающую луну. Эдвард говорит: давай всё обсудим. Давай всё обговорим. Эдвард ему говорит: Иззи, пожалуйста. Ты не можешь уйти. Не можешь меня оставить. А Иззи может и собирается это сделать. — Ты всегда был излишне ранимым, — Иззи тянется к его лицу и костяшками пальцев гладит щеку. Он и забыл, что его Эдди любит плакать над всякой ерундой. Как здорово об этом сейчас вспомнить. Он убедил себя, что всегда был только Чёрная Борода. И убедил в этом других. Но грёбанный Стид Боннет достал правду одним своим существованием. — Ты его любишь, Эд. А он любит тебя. Смотри не просри это, — Иззи пальцами скользит к уголку глаз, где становится позорно влажно. Он стирает эти слёзы. Хэндсу ведь не хватает здесь только размазывания соплей. — Будь Эдом. Ранимым, впечатлительным. Любящим странный на ощупь кашемир. — Да, именно таким. Вот и он, — Иззи дёргает уголком губ, собирая слёзы до того, как они успеют скатиться вниз. Эдвард не плачет, только прикрывает глаза, пока Хэндс гладит его щеку. — Мой мальчик. Не давай себя в обиду. — Ты мог бы остаться здесь. — Если бы мог, то остался. Но нам давно пора научиться жить раздельно. — Если дело только во мне… — Дело во мне, Эд, — Иззи убирает руку, и Эдвард открывает глаза. Он уже смотрит трезвее, спокойнее. Завтра он сможет переварить всё полностью. Его мальчик сильный и без Чёрной Бороды. — Кажется, мне на вас так сильно не насрать… …что это становится проблемой. Иззи не знает, в какие слова это обречь. В каких предложениях похоронить эту мысль. Одни вдвоём были худшим, что случалось друг с другом. И спустя столько лет, он впервые это признаёт. И впервые чувствует, что любит кого-то ещё, помимо Эда. Это странно и неожиданно больно. Это странно и неожиданно хорошо. Ему кажется, что он всё ещё ощущает поцелуй Стида на своих губах. — Передай Стиду, что я забираю и его часть золота тоже. За тренировки, — он переводит всё в шутку. Эдвард говорит «справедливо». — И ещё передай ему, что во втором пари он победил тоже. Сраный Стид Боннет. Он делает невозможное. Доказывает несуществующее. Побеждает без боя. — Я точно не смогу тебя переубедить? Иззи качает головой. Когда Эдвард пинает со злости ногой фальшборт корабля, он даже не удивляется. Его больше удивляет то, как быстро теряется в Эде запал. — Я буду по тебе скучать. — Иди к чёрту, — усмехается Хэндс. — Правда буду. — Ладно. — Я не сразу скажу Стиду о нашем разговоре, чтобы он не стал тебе мешать. — Спасибо. — Будешь за это должен. — Оставлю часть золотых монет Боннета тебе, — Иззи протягивает руку. Он действительно прощается с ним обхватом пальцев. Это так глупо. Так неуместно. Эдвард смотрит на это, как на оскорбление, но всё равно пожимает ладонь. Они худшее, что случалось друг с другом. И Эд понимает: он любит Стида. Каждой клеточкой своего тела любит. Но сердце его всё равно разбивается из-за Иззи.