Терра инкогнита

Стид не слепой, чтобы не видеть очевидного. Хотя, если бы у него отняли глаза, он бы нутром почувствовал неладное. А именно Эда и его тяжёлый шаг. Так шагает человек с огромным грузом ответственности за плечами. С грузом памяти прошлого. — Ты чем-то подавлен, — говорит Стид. Он не спрашивает, он именно утверждает. — Что-то случилось? Эдвард врёт ему прямо в глаза, когда говорит «нет». Потому что случилось, а он обещал молчать. И он молчит. И просит Стида сейчас ничего не спрашивать. И лбом упирается ему в плечо, когда садится на заправленную постель. — Давно не видел тебя таким, — улыбается Стид. И он пропускает между пальцев длинные волосы Эдварда. — Каким? Жалким? — Уязвимым. Они продолжают твердить друг другу переделанные слова, заменённые понятия, которые не ранят слишком глубоко. А поверхностные раны хоть и болят сильнее, зато заживают быстро. — Ты говоришь, что мы всё можем обсуждать? — Эдвард не уверен, что хочет это начинать снова. Но Стид уверенно кивает. Когда его пальцы проходятся по всей длине волос, они даже не цепляются в спутанных кончиках. — Тогда скажи мне, каким я буду человеком, если буду постоянно терять тех, кого люблю? Глубоко несчастным, думает Стид. Но вместо этого говорит: — Я не знаю. Но я думаю, что не будет того, что мы не смогли бы пережить вместе с тобой. — Иззи хочет, чтобы я занялся твоими тренировками, — внезапно говорит Тич. — Что? Почему? Он наивно приподнимает брови. Эдвард отрывается от плеча, чтобы взглянуть в его ничего непонимающие глаза. Как хорошо не знать некоторых фактов. Как хорошо просто быть здесь и сейчас. Эдвард тянется к его губам и нежно целует. — Ты пытаешься меня от чего-то отвлечь? — догадывается Боннет. — Просто помолчи, ладно? Я хочу провести с тобой время. Ладно, ладно. Стид снова запускает пальцы в его волосы, на этот раз он целует его уверенно, и тихо стонет, когда Эдвард кусает губы. Это больно, но, когда это делает Эд… это правильно. — У меня болят после тебя губы, — шепчет с улыбкой Стид. Они уже становятся красными. А это только второй поцелуй. — Можешь сказать за это спасибо. Стид прикусывает губы Эдварда в ответ. Они заново учатся друг друга узнавать: поначалу это даже неловко, и Эдварду не по себе, когда с него снимают одежду. Боннет видит его шрамы, но теперь это не просто раны — это истории. Всё то, что выдал за него Иззи. — Я хочу задать тебе вопрос, который, возможно, поставит тебя в тупик, — Эдвард отстраняется, потому что Стид слишком быстро входит во вкус. Он перенимает инициативу. Он слишком быстро отбрасывает вещи. Он нежный, до одури нежный, и такой уверенный. Он точно знает, чего хочет. — Я слушаю, — Стид расстёгивает манжеты своей рубашки. Он тянет за шнурки, оголяя грудь. И первый парный шрам, полученный на совместной пытке. Если честно, с Иззи у него таких с десяток. В основном на спине, потому что били их показательно. Так, чтобы никому не хотелось повторять их ошибки. Старина Хорниголд был неуправляемым и жестоким. Эд помнит, что тот пообещал его убить. И помнит, что Иззи пообещал ему, что это он убьёт старика, если тот посмеет к Эдварду подойти. А потом всё так круто поменялось. И Эдвард не понял, в какой момент сам стал похож на Хорниголда. И в какой момент мысли о том, чтобы высечь старпома, стали нормальными. — Тебе нравится Иззи? — Конечно, он мне нравится. Мы не сразу поладили, но сейчас я вижу, что он, — Стид не может сказать слово «хороший» и не может подобрать синоним. Что-то, что могло бы это слово идеально заменить. — Верный. И ни единой заминки на вопросе «нравится».  Для Стида сложнее объяснить причину, чем подтвердить факт. Эдвард чувствует что-то похожее, но у него совсем не находится слов. — Ты его целовал… — Эд, мы же это уже обсуждали. Тебе не стоит ревновать. — Я не ревную. Я к тому, что тебе… тебе ведь понравилось? Стид непонимающе смотрит сквозь него. Эдвард тянет наверх со Стида рубашку, а тот, задумавшись, просто следует его направлению. — Даже если и понравилось, почему это тебя волнует? Это важно? — Я думаю, что мне тоже понравилось бы его целовать, — Эд пожимает плечами, словно рассказывает секрет из далёкого детства, а не тайное желание прямо сейчас. Наверное, с ним стоило попрощаться именно так, а не грёбанным рукопожатием. — Так, хорошо, — Стид, к своей чести, сохраняет спокойное лицо. Ненадолго в его глазах мелькает ужас от осознания, что Эдвард пытается донести. Ужас сменяется болью. А потом пониманием. Стид подсаживается ближе и ладонь кладёт Эдварду на щеку. (Так делал Иззи. Так всегда делал Иззи. Это не тревога. Это факт. Так делал всегда только он.) — Ты решил, что любишь его? — догадывается Стид. Столько боли и понимания нужно ещё уместить. Какие боги вселяют столько сил в этого человека? Эдвард бы на его месте разнёс каюту. Эдвард, признаться, не верит в богов. И он уверен, что был тем, кто заставил добрую половину Новой Гранады стать атеистами. Приходится признаться честно: — Я не хочу выбирать между вами. И в глубине души Эд понимает, что нельзя быть таким жадным и получать всё и сразу. Но что он может поделать, если у него так много чувств? Он хочет сказать: «я знаю, что я виноват». Но Стид его опережает. — Ладно, хорошо. Тогда проведи со мной эту ночь, и не торопись выбирать. Мы всё понимаем. Иззи там собирает вещи, хочет сказать Эд. Иззи там ничего не понимает, хочет сказать Эд. Но он не может остановиться. Он так скучал по Стиду, что не может остановиться. Его тёплая ладонь гладит скулы и уголки губ. Эдвард нежно губами касается подушечек пальцев. — Я правда тебя люблю, — говорит Эд. — Поверь, я знаю. — Но Иззи… Стид прикасается второй фалангой указательного пальца к его губам. Прикасается и говорит «тшш». — Я знаю. И, кажется, Стид действительно всё знает. Всю их историю. Все их чувства. И он способен снять это всё рукой, словно прилипшую паутину. Он в ней испачкается, он будет пытаться её отмыть, он возьмёт всё на себя, потому что он джентльмен и пират. И потому что его чувства сильнее эгоистичного желания обладать и быть. — Я сделал тебе больно? — спрашивает Эдвард между поцелуями. — Я просто не хотел тебя обманывать. Я не могу тебя обманывать. Он как открытая книга, нужно только научиться её читать. Понять, что это за почерк. В Эдварде нет сложных шифровок. Единственная ложь, в которой он сознался не сразу, была до того, как Стид назвал его другом. После Эдвард говорил всё в лицо. Он даже не старался подбирать особые слова. Он был собой. И в этом сложность, ведь чистым собой он является с двумя людьми сразу. И цельным ощущает себя, когда они оба рядом. Они знают его внутренности и прошлое. Знают, из каких деталей он состоит. Стид видит в нём много хорошего. Иззи принимает всё плохое. — И не обманывай. Я очень горжусь тем, что ты решился мне рассказать. Эдвард сглатывает и кивает. Он рассказал всё, кроме планов Иззи. Это ведь не вторая ложь, правда? Он просто не имеет права выдавать чужие секреты. — Я думаю, что вы оба мне нужны. Стид говорит «хорошо», «просто отлично». Ему тоже не помешает немного Израэля Хэндса в жизни. Им всем, видимо, не помешает. Такое случается, что неожиданно один человек становится центром целой группы. Глупее, когда он этого не замечает. А люди приходят, просят свои советы, просят у него помощи. И он помогает, но говорит «кажется, я здесь лишний». Трудно почувствовать свою значимость, если не чувствуешь любовь. В прежние годы Эдвард бы не стал об этом даже думать: люди постоянно менялись. У них такая работа была — вечно кого-то терять. Случайно забыть на суше, прискорбно похоронить на чужом корабле. С Чёрной Бородой было опасно, но престижно работать. Тот, кто мыл его палубу месяц — уже считался счастливчиком. Он мог сойти в Порт Рояле и громко провозгласить: я работал с Чёрной Бородой! Случилось, что таких людей потом находили мёртвыми, но эти первые минуты эйфории от собственной значимости… Эдвард предпочёл бы стереть с истории свой след. Чтобы Стид не видел, до чего он доводил других людей. А ещё он бы хотел лучше объяснить свои чувства. Как-то так показать, почему его сердце не может найти покоя. Что оно бьётся за двух людей сразу. Это какая-то аномалия, не иначе. Наверное, он очень сильно болен, раз не может уместить свои потребности в одного человека. — Я правда не знаю, как это объяснить, — шепчет Эд, когда Стид стягивает с него штаны. Они продолжают целоваться много и часто. Если честно, Эдвард так никого и никогда не целовал. Ему кажется, что, если бы он прижался своими губами к Иззи, всё было бы иначе. Нет, это было бы хорошо. Но иначе. — Тебе не нужно мне ничего объяснять, Эд. — Я просто хочу, чтобы ты всё понял. — Что ты не уходишь от меня, как это сделал я? — догадывается Стид. И его брови просто слегка приподняты. Он мастерски делает вид, что ему не больно. Но Эд чувствует — больно, ещё как больно. Всегда больно, когда выбирают не тебя. Стид аккуратно переворачивает Эдварда на спину, под себя. Он кладёт ладонь на его ягодицу и чуть сжимает. Некоторое время они просто дышат друг другу в рот, а потом возобновляют поцелуи. Одежда падает на пол. Эдвард никогда не стесняется обнажаться, но в этот раз теряется. Он не прикрывается руками — это не для него, но отводит взгляд, когда губы Стида накрывают шрам на его плече. Когда он скользит по каждому, теперь зная его историю. Он будто читает его. Всё то, что Эдвард хотел бы оставить для прошлой жизни. Теперь он другой человек. Снова другой. И Стиду не нужно прикасаться губами и руками к его прошлому. — Не нужно, — Эд оттягивает волосы на его затылке, отстраняя от груди. — Что не нужно? Быть с тобой нежным? Вообще-то, Эдвард бы ответил «да», если бы не имел в виду совсем другое. Но это тоже правда. Не нужно с ним подолгу обниматься, не нужно брать его руку в свою. Не нужно пытаться сделать ему приятно. Достаточно просто немного подготовить и взять. — Нет, я о другом. Просто… не надо. Стид смотрит на влажные следы от его губ и опускает свою руку ниже. Эд послушно разводит бёдра, когда тёплая ладонь давит на внутреннюю сторону. Пальцы гладят совсем рядом с пахом, и Тич стискивает зубы, когда ладонь давит на основание его члена. — У нас есть один парный шрам, — вспоминает неожиданно Стид. — Что? Ты про ожог? — Нет. Дотронься. Ты меня научил этому приёму, — Стид даёт Эдварду коснуться низа живота. Пробежаться пальцами от центра к периферии слева. Шрам от шпаги глубокий. У Эдварда полно таких ран. Он улыбается. — Уже не болит? — пальцы нежно поглаживают шрам. — Нет, совсем нет, — Стид смотрит ему в глаза. — А твои? Они ещё болят? Эду хочется сказать «нет», но, когда Стид возвращается к шрамам губами, ему снова становится больно. Не от самого касания, а от факта, что Боннету всё ещё не противно иметь с ним хоть что-то общее. Стид шепчет ему в шею: «мне очень нравится, что у тебя такая большая история». Интереснее книгу Боннет уже не найдёт. — Посмотри на меня, — просит он. Эдвард сглатывает и смотрит. Сглатывает и ждёт чего-то плохого. Может быть, немного отвращения и ненависти на лице. Но Стид прижимается к его губам нежно и коротко. — Что бы ты для себя не решил, — говорит он, — я буду рядом. Хочу знать тебя. Хочу быть свидетелем того, как на тебе заживают новые раны. — Этот ожог на плече сойдёт для начала? — Думаю, что да, — Стид основанием ладони снова давит на член, и когда Эдвард вскидывает бёдра, чтобы получить больше ласки, он расслабляет ладонь. — Скажи мне, чего ты сейчас хочешь? Эдвард говорит: «тебя». Может быть, если Стид будет достаточно часто целовать его тело, Эдвард поймёт, что в нём нет ничего ужасного. Ничего от Кракена, который останется лишь историей. Старой байкой, которой они будут пугать новичков. «Однажды Кракен был на этом корабле». Пальцы смыкаются около головки, и Эд снова вскидывает бёдра, толкаясь в кольцо из большого и указательного пальцев. Он пачкает Стида смазкой и невольно усмехается, замечая, с каким удовлетворением тот наблюдает за каждым действием Эдварда. Боннет старается не цепляться за мысли о том, что Эд перед ним сейчас уязвим. Ему нужно думать о том, что они на равных. Иначе в их функционировании есть какой-то дефект. К счастью, у Стида в его арсенале эмоций совсем нет стыда. Он отнимает пальцы от члена и слизывает с них смазку. Эдвард готов взвыть от зрелища и осознания (какого чёрта Стид вообще творит с ним). — Мне нравится на тебя смотреть. — Правда? — Боннет улыбается искренне, словно Эд говорит что-то совершенно новое. — Тогда не отводи от меня взгляд. — Легко. Но Эдвард быстро жалеет о произнесённых словах, потому что легко не оказывается. Ему нравится чувствовать, как постепенно Стид распаляется. Как становится жёстче и увереннее в своих ласках. От поцелуев он переходит к укусам. И Эдвард совсем дуреет, когда Стид толкает ему пальцы в рот. — Вот так, хорошо, — Боннет его хвалит и давит на язык, чтобы слюны вырабатывалось больше. Эд лижет между пальцев и вдоль фаланг, а потом открывает рот. Стиду остаётся собрать слюну под языком и вытащить пальцы. Старательно всё размазать между ягодиц и надавить на вход. Эду это нравится — чувствовать, как напрягаются рефлекторно бёдра. Как он заставляет себя не сжиматься, ведь это только один палец внутри. Ему нравится, что он всё равно продолжает пульсировать, даже когда нутро становится податливым на толчки. Ему нравится, что Стид продолжает спрашивать, всё ли хорошо. Ему нравится, как хрипло он шепчет «тебе не больно», а даже если бы и было больно — Эдвард бы всё равно ему сказал «продолжай». Потому что ему нравится каждая деталь. Каждый жест Стида, каждое его слово и каждое обеспокоенное выражение лица, когда Эд рычит, а не стонет. (А он преимущественно всегда переходит на рык). Нравится, что можно ни о чём не думать. Нравится, что можно всё позволять и знать, что Стид никогда не сделает что-то из разряда плохого «слишком». А на хорошем «слишком» он танцует технично: проталкивает пальцы глубже, сгибает, трёт, надавливает и смотрит, как краснеет у Эда лицо. Как он снова рычит, стиснув зубы. И разводит бёдра шире, чтобы Стид повторил все движения. Чтобы он сплюнул вниз и растёр слюну по припухшему анусу. Стид внимательно смотрит в глаза, когда пристраивается сам. Эдвард понимает это с первого раза: Стиду всё нравится запоминать. Если бы он мог, он заставил бы Люциуса всё записывать. От интонаций голоса до положения тел. Чтобы каждый сдвиг влево или вправо был запечатлён на долгие столетия. Чтобы Стид в любой момент мог окунуться в эти воспоминания детально. Он смотрит Эдварду в глаза, когда обхватывает рукой за талию и опускает вниз, на себя. — Тебе не больно? — в этом слышно столько любви и заботы, что Эдвард жмурится и качает головой. Ему нелегко смотреть — он соврал. Ненамеренно, но соврал. Стид тянет его ниже, погружаясь вглубь, и когда пальцы на ногах у Эда поджимаются, он останавливается и говорит «ты смог, посмотри на меня, пожалуйста». — Я хочу тебя видеть. «Я хочу тебя запомнить». Сегодня будто бы все с Эдом прощаются. Он переполнен внутри не только чувствами, но и страхами. И Стидом Боннетом во всех смыслах. Он открывает глаза и ведёт бедрами, что значит: «давай, ты можешь». И Стид сильнее пальцами впивается в талию, кажется, что вот-вот и он сорвётся, но он не двигается. Только тяжело дышит. — Я точно могу? — в этом вопросе слышно столько заботы, что у Эда щемит в груди. Он не привык так растягивать секс. Он привык трахаться методично, быстро, получая разрядку. Оргазмы он искал почти как спрятанные сокровища, и его не расстраивало, если он ничего не находил. — Конечно, — шепчет Эдвард в ответ. От переизбытка ощущений ему сложно смотреть в глаза, но он старается, потому что это важно для Стида. А для него хочется быть сразу всем. Центром мира, как минимум. — Хорошо, — Стид целует шею. Свободную руку он запускает в его волосы и очень бережно сжимает их в кулаке. Он наматывает пряди на свою ладонь и снова сжимает. Эд от этого ощущения плавится всей душой. Обнимает ногами за корпус и разве что не плачет, потому что это та грань «слишком», которая балансирует между плохо и хорошо. И даже, если плохо — это всё ещё хорошо. Миры в голове сталкиваются в один, где Боннет начинает движения. Он не просто толкается внутрь, он подкручивает бёдра, чтобы это ощущалось хорошо. Эд себя под ним не узнаёт: он задыхается, хватает ртом воздух и не знает, куда деть свои руки. Из жадности он мог бы обхватить свой член рукой и быстрее довести себя до разрядки, но понимает, что сейчас не тот момент. Стид старается для него, потому что любит. Потому что хочет, чтобы ему было с ним хорошо. Эд гладит его спину и лицо. Целует, когда появляется такая возможность. И смотрит, чёрт возьми, в глаза. Они темнеют от желания, но всё равно напоминают Эду небо. И почему он считал, что подобная чувственность — это слабость? Он не ощущает себя жалким и ничтожным. Не ощущает себя неправильным. Со Стидом, наверное, такие чувства вообще не приходится знать. Эдвард чувствует себя до одури влюблённым. Его тянут за волосы, и он запрокидывает голову, подставляя шею по поцелуи. Стид не жалеет — идёт влажной дорожкой от подбородка до самых ключиц. Спускается к груди, обходя только свежий ожог. Он всё ещё болит, если о нём вспоминать. И просто было бы этого не делать, если бы в момент получения, Стид не видел ужас в чужих глазах. Если бы Эдвард не дёргался, не угрожал и не пытался всё взять на себя. Если бы не вмешался Иззи. Они думают, что он не сможет пережить несколько слабых для пирата ранений — и они очень заблуждаются. Но Стиду приятно, что это такая забота. Что такую эти двое способны в открытую проявлять. В остальном у них эмоции под туманом. И Стиду приходится блуждать, вступать на ощупь и постоянно спрашивать «нормально, так нормально?» Там есть, куда наступить? Или он провалится, если пойдёт в одну, а не в другую сторону? Эд на очередном толчке раскрывает рот в беззвучном стоне — и это выглядит прекрасно. Это хочется нарисовать уверенными линиями, такими тонкими мазками, чтобы передать все оттенки. Всю глубину чувств. Стид понимает, что попадает по нужному — он повторяет тот же толчок, чтобы убедиться. И после уверенно двигается только так — чтобы член натирал нежные стенки и простату. Особенно её. Намеренно или нет, но Эд сжимает мышцы. Стид прикусывает его шею, не оставляя следов, и вскоре жмётся к губам. Они целуются на удивление медленно, с учётом того, как по каюте разносятся шлепки. Стид убыстряет темп и сильнее тянет за волосы (это слабое место, он не мог о нём знать, он только предположил, и реакция не заставила себя ждать). Эдвард старается не закрывать глаза. Это сложно. Это всё ещё очень сложно. Он сам перебирает в пальцах короткие пряди на затылке Стида. И второй рукой цепляется за его бедро. — Мне остановиться? — шепчет Стид. И Эд не сразу понимает его испуг. Он мотает головой, в голос говорит «не вздумай», и тянет за бедро к себе, вжимает, заставляя войти до упора и замереть вот так. — Нет, нет, нет, продолжай. Стид выпутывает руку из волос и облизывает ладонь. — Ладно, я тебя понял. Что именно он там понял — для Эда загадка. Но когда он дотрагивается влажно до уздечки, мысли пропадают совершенно. Стид понимает, что всё точно в порядке, когда Тич начинает толкаться ему в ладонь. Он сам скользит на члене, заставляя Стида жадно на себя смотреть. — Будешь просто любоваться? — усмехается Эд. — Это очень красиво. Даже сексуально. — Лучше бы ты продолжил меня трахать. — Как пошло, — Стид отвешивает шлепок по ягодице, и дальше двигается сам. — Я тебя не трахаю, я занимаюсь с тобой любовью. Эдвард криво усмехается. Сложно быть нахальным, когда член то и дело пытается выдолбить всё нутро. Эдвард приподнимается на локтях, чтобы поймать губы Боннета своими. — Что значит заниматься любовью? — шепчет он, прикусывая нижнюю губу. — Покажи мне, капитан. «Научи меня». Стид давит рукой ему на грудь, чтобы он упал на подушки. Вжался в кровать и только бёдра оставил приподнятыми. Он наслаждается этими минутами, в которые безостановочно толкается внутрь. В тепло. Туда, где стенки сжимают его член очень плотно — почти до искр перед глазами. — Да, пожалуйста, — стонет Эд. Рука на его члене двигается быстрее. Он смотрит расфокусировано вперёд. Вроде бы на Стида, а, вроде бы, сквозь него. Бёдра с хлопком прижимаются друг к другу. И Эд переходит с рыка обратно на стоны, потому что совсем не сдерживает себя. Он пытается говорить «да», бесконечное, долгое да. Но оно переходит в смесь неразборчивых звуков. И Стид понимает — нужно ещё немного. Их тела не сплетаются, а стыкуются, словно образуя одну деталь. Они подходят друг другу, как элементы одного пазла. Эд знает, что не место и не время думать, он вообще полагал, что эту способность из него вытрахали любовью или как там Стид хотел. Но перед самым оргазмом он ловит себя на мысли, что не готов отказываться от этого. Не готов снова терять. Он тянет Стида к себе за плечи, прячет лицо в сгибе его шеи и кончает. Заливает себе весь живот. Заливает руку Боннета. А тот кончает уже от пульсации на своём члене. И, кажется, от ощущений влаги на шее. Влаги не от поцелуев, а от слёз. И в этот момент он знает, что не нужно задавать вопросы. Что всё у них в порядке. В голове — не очень. Но вокруг в порядке. Стид плавно выходит наружу и налегает всем весом сверху. Эд его обнимает, дрожь в его теле снижается постепенно до момента, когда он становится совсем расслабленным. — Сегодня я мог тебя потерять, — шепчет Эд. — Не заставляй меня это больше испытывать. — Никогда в жизни. Даю тебе слово. Они перекатываются на постели. Устраиваются рядом. Эдвард ещё некоторое время гладит пальцами его лицо. А потом засыпает. Стид вытирает его уже сонного и мало соображающего что к чему. Вытирает с нежностью и заботой. Но вернуться в койку не спешит. Вместо этого он натягивает на себя халат и покидает каюту. /// Стид спускается на нижнюю палубу, и видит дверь в каюту Иззи открытой. Часть вещей из комнаты вины отпечатывается на деревянном полу тенью. Иззи ходит шумно — его протез стучит. Шаг. Стук. Шаг. Стук. Каюта небольшая, но Иззи что-то в ней делает. Что-то, что требует от него подвижности. Все спят, кроме них, и это вызывает чувство лёгкого беспокойства. Словно Стид заглядывает туда, куда не должен был смотреть. Вместо стука в дверь он зовёт Иззи по имени, и тот замирает. Ещё одна тень. На столе канделябр освещает комнату несколькими свечами. Иззи при виде Стида ухмыляется, словно ждал, что всё пойдёт не по плану. — Дай догадаюсь… Эдди не смог сдержать слёз? — Не уверен, что мы сейчас думаем об одном. — Он всегда был излишне сентиментальным, — вздыхает Иззи. — Он тебе что-нибудь сказал? Стид качает головой: он теперь уверен, что они говорят не об одном. — Что он должен был мне сказать? — По сути ничего. — Что ты здесь делаешь? Вокруг бардак. Собранные в какие-то мешки вещи. Это всё напоминает изгнание с корабля. Но Хэндса не изгоняют (Стид бы этого не позволил). А значит — это просто побег. И даже его Стиду не хочется допускать. — А на что это похоже, капитан? Я думал, что нам не придётся слёзно прощаться. Но ты с чего-то решил не спать эту ночь. Ты должен быть с Эдом, прямо сейчас. — Я там, где я должен быть. Почему мы должны прощаться? Да, точно, Иззи ведь помнит его талант. Везде и сразу — несравненный Стид Боннет. Он просто умеет быть. Время для него неважно. Ему нужно только место и чьи-то нервы, которые можно вытрепать сочувствующим взглядом. Если они продолжат этот разговор, никто не останется спокойным, поэтому Иззи напоминает: — Ты должен быть с Эдом. Почему-то в этих словах Стид слышит просьбу больше его не оставлять. Эдвард может казаться сильным, но они оба знают его нутро, наполненное виной и сожалением. Нутро обиженного ребёнка. Иззи повторяет: ты должен быть с Эдом прямо сейчас. Стид снова слышит другое. Слышит что-то из разряда «почему ты всё ещё здесь». Эти слова приправлены просьбой уйти. А это значит, что Иззи тяжело. И это значит, что Боннет никуда не уйдёт. — Ты объяснишь, зачем ты собираешь вещи? — Не будь идиотом, капитан. Ты ведь всё сразу понял, — Иззи морщится и с раздражением бросает часть вещей на койку. Тех вещей, что он не возьмёт с собой. Из комнаты вины он уже забрал пару мешков с золотом. На первое время хватит с лихвой. На потом — будет видно. Иззи не продумывает жизнь дальше того места, как он садится в лодку и берёт в руки весло. — Я не понимаю причину, по которой ты хочешь уйти. — Причина находится в капитанской каюте. Сходи и проверь её, — язвит Хэндс. Когда Стид не делает даже шага в сторону двери, Иззи прикрывает глаза рукой и тяжело вздыхает. — Пожалуйста, — говорит он. — Я терпеть не могу прощания. Видно, насколько нелегко ему даётся этот шаг. Ещё бы! Он принял его слишком быстро, по принципу «либо ты, либо тебя». Если не Эд покидает корабль, то его покинет он сам. Остатки самоуважения говорят, что это правильное решение. Чёрную Бороду поделили надвое, и эти части теперь не смогут ужиться на одном корабле. — Так не прощайся. Иззи не может подавить горький смешок. Всё у Стида Боннета так просто! Взял и влюбился. Взял и сбежал. Взял и вернулся. Взял и простил. Справедливости ради, ему не пришлось ждать двадцати лет, чтобы получить взаимность. У них действительно всё вышло слишком просто. И никакая зависть Иззи не даст всё это перечеркнуть для этих двоих: он слишком хорошо знает, что такое хотеть и не получать. Но видеть исправно, как получают другие. — И не буду прощаться. Свалю рано утром, чтобы мне в дорогу даже еду не успели собрать. — Тебе незачем так торопиться. — Оставь эти разговоры для Эда, — Иззи снова приходит в движение. Снова раздаётся стук протеза о пол. Он проверяет ножны и кобуру. Ему нужно быть уверенным, что он сможет себя защитить. С одной ногой жить сложнее. Ещё сложнее от осознания, что Стид стоит и просто смотрит. — Капитан, — Иззи берёт себя в руки, его голос звучит чуть менее едко, чем он чувствует это на самом деле, — не хочу быть грубым. Но вам пора отправляться ко сну. Просто напоминание. — Ладно, хорошо. Но у меня для тебя есть две новости. — Говори. С капитаном и в приказном тоне? Иззи уже сдаёт позиции старпома. Пока Стид собирается с мыслями, он даёт очень важный совет: — Не бери Эдварда в качестве правой руки. Эта работа не для него. На роль старпома из всего экипажа больше подойдёт Француз. Он умён, хорошо сражается. И он не стремится к власти. И эту роль ему уже предлагал Эд. А Эд в выборе правой руки хорош — умеет разбираться в людях. Эд. Эд. Эд. Все мысли о нём. Иззи раздражённо думает, что напоминает себе Стида, который тоже думает и говорит об этом человеке. Даже сейчас. Стид говорит «он выбрал тебя». Эд выбрал тебя. Что значит выбрал, выплёвывает Иззи. Он не борделевская шлюха, которую можно выбрать, потому что она приглянулась больше других. — Он как был жутким эгоистом, так им и остался, — вздыхает Хэндс. — И ты ничего не скажешь? — А что я должен сказать? — Например, что ты передумал и остаёшься. И дашь вам шанс. Иззи поворачивается к нему лицом довольно резко. Стид ещё не знает, что услышит, но уже ощущает привкус чего-то горького. — Ты это сейчас всерьёз? — Почему нет? — Стид сводит брови у переносицы, будто ему жаль, что Иззи не видит этого шанса. — Ты его любишь. А он любит тебя. — Но спит с тобой. У тебя под твоим халатом что-нибудь есть? Стид чувствует желание запахнуться сильнее, чтобы ключицы были закрыты. Чтобы даже шею было трудно полностью осмотреть. Иззи идёт к нему, и Боннету требуется немного усилий, чтобы остаться на месте. — Не отвечай, — усмехается Хэндс. — У тебя была вторая новость. Говори. — Я предлагаю тебе третье пари. Если ты в нём победишь, то я либо покину корабль добровольно, либо перестану быть капитаном. Останешься капитаном сам или сделаешь капитаном Эда. — Боже упаси. Ничего из этого я не желаю. Ты так и не понял? Меня не бесит тот факт, что ты капитан. Ты странный, но ты хорошо справляешься. Без тебя на корабле полная анархия. Я бы не пожелал ни твоего ухода, ни своего повышения. — Это даже приятно. Но почему? Иззи вздыхает, закатывая глаза. — Ты не поверишь, но я давно не отношусь к тебе плохо. Мой уход… он нужен нам всем. Нам троим. Мы не можем сосуществовать на одном корабле все вместе. Кому-то в любом случае становится больно. А я устал. С меня хватит этого дерьма. Я, наконец-таки, хочу выбрать себя. — О, Иззи… Стид хочет сказать, что гордится его словами. Его решением выбрать себя. Но при этом он хочет возразить: он уверен, что вместе они смогут существовать. И ему будет в терпимой степени больно, если Иззи и Эдвард будут вместе, а он останется в стороне. — Прекрати делать такое лицо. В чём была суть пари? — Теперь даже не знаю, — Стид и правда поправляет халат. Иззи был прав: под ним ничего нет. — Если тебе будет хорошо с Эдом, то ты останешься? — Я лучше продолжу собирать вещи. — А что бы могло тебя заставить передумать? Или хотя бы задержаться на время? — Пока меня задерживаешь только ты, — усмехается Из. И он не сразу понимает, насколько двусмысленно это звучит. И пусть Боннет тот ещё придурок, он улавливает верный смысл. И молчит. Иззи не может собираться под его взглядом. Он слишком виновато смотрит. Будто Иззи ему не сказал, что дело не в нём. Будто Иззи не объяснил. А он, между прочим, вообще не заготавливал никакую речь им в напутствие. Он только сейчас собрал в слова своё желание покинуть корабль. — Не делай этого, Из… — Я просил не называть меня так. — Иззи, — исправляется Стид, — Ты поступаешь сейчас, как я. Ты напуган и хочешь сбежать. Ты знаешь, что никто тебя не остановит… никто тебя не успеет остановить. Но не поступай с ним так, как поступил я. Не дай страху победить. Эти слова будто вычитаны из книжек — они дорогие и пафосные, и поданы под красивой обложкой с позолоченным переплётом. Иззи тошно от этих слов. — А ты у нас теперь ничего не боишься, да, Стид? Всё вокруг делаешь лучше, — Хэндс не может избавиться от желчи. Он просто из неё состоит. Даже когда ему не хочется делать больно, он всё равно ядовито задевает людей. Стид вздыхает. — Это не так. Я испытываю страх, и довольно часто. — И чего же нынче боятся джентльмены? — Не знаю, чего боятся все джентльмены, но я боюсь, что жизнь некоторых людей, — Стиду только кажется, что он не имеет в виду кого-то конкретного, но на самом деле это нет так, — без меня намного лучше, чем со мной. Этот грустный взгляд Боннета пробивает потолок в списке самых нелюбимых вещей Иззи. Он не находит в себе силы, чтобы поддерживающе похлопать его по плечу, тем более не находит силы, чтобы обнять (как это сделал Стид, когда Иззи чувствовал себя разбитым). — Ты о своей жене? — уже формально бывшей, знает Хэндс. Однако он слышал разговор, в котором Стид упоминал, что Мэри изменилась. Что её жизнь без него наполнилась красками и счастьем. Иззи не знает, как это возможно. Потому что такой человек, как Стид, не может делать другим больно. Он даже не винит Мэри в счастье, потому что на вопрос отвечает «нет». — Я говорю о вас. Иззи нервно смеётся. Ох, Стид… Стид, сука, Боннет. Настоящее проклятье в его жизни. Самое поганое, что оно не делает его несчастным. По крайней мере не так, как напридумывал себе Стид. Но сказать «ты делаешь меня счастливым» — значит начать копать себе могилу. Эдвард развлечения ради заставит его пройти по рангоуту. И с протезом у него не будет никаких шансов удержать равновесие. — Твоя жизнь до моего появления была лучше, — продолжает Стид. Как жаль, что он не умеет читать мысли. Порой Иззи кажется, что у него есть такой талант, но, видимо, это часть его шарма. И наблюдательности. — Может быть, — Иззи отступает назад, останавливается у стола и упирается в него бёдрами, чтобы перенести вес с протеза. Больно прямо стоять и делать вид, что ничего не происходит. — Но она стала хуже, когда ты ушёл. — А теперь я здесь и всё снова изменилось. — Я не несчастен, Стид. — Но и счастливым я не могу тебя назвать. — Никто на этом корабле не испытывает грёбанное счастье, — фыркает Хэндс. — Но это не твоя ответственность. Позволь людям просто чувствовать. И самим разгребать своё дерьмо. Стид подходит ближе. Иззи борется с желанием оттолкнуться от стола и пройти мимо, чтобы вдруг не оказаться в ловушке. Стид рядом — это плохо. Пора заниматься парусами и менять направление корабля. — Ты говоришь так, будто тебе на всех насрать. Но когда кому-то требуется помощь, ты помогаешь. — Откуда тебе об этом знать? — Для некоторых вещей достаточно просто наблюдать. — Следил за мной, капитан? — усмешка выходит нахальной. — Присматривал. На случай, если бы помощь понадобилась тебе. — Этот разговор становится странным. Ты не собираешься уходить, да? — Иззи отводит взгляд. Стид останавливается слишком близко. Знал же, что нужно отступить. Уйти из каюты, потребовать оставить его одного. — Мы ещё не заключили третье пари. Иззи хрипло смеётся. — Капитан, у тебя нет подходящих условий и оплаты. Зачем ты так стараешься для Эда? Только не говори мне эту чушь про любовь. Когда любишь, не отпускаешь так легко. Это и нелегко, говорит Стид. Поэтому и не отпускаю, добавляет он же. Иззи смотрит ему в глаза. В эти до одури честные глаза. И понимает, что в них полно других чувств. Тех, которые Иззи наотрез отказывался замечать. Он просто-напросто не готов к новым откровениям. И у него всё ещё болит нога. — Останься здесь, — просит Стид. — Дай этому шанс. — Чему дать шанс? Чувствам Эда? Или твоему внезапному альтруизму? — Это не альтруизм, Из. — Сколько говорить… «Не называй меня так» не слетает с губ, потому что он смотрит Стиду в глаза. А Стид смотрит на него. Это затягивается. Весь этот бессмысленный диалог. — Ты любил, когда он тебя так называл? — спрашивает Боннет. — Не знаю, могу ли я теперь называть любовью всё, что связано с ним. Но тогда… это было приятно. Давно не испытывал подобного. — Если бы ты позволил, я бы мог называть тебя так. — Ты и так называешь, — хмыкает Иззи. — Тебе не нужно для этого моё разрешение. — Я лишь прощупываю границы. Мне важно твоё разрешение. —Да называй как знаешь, — раздражается Хэндс. Он отворачивается, смотрит на открытый сундук. Там тоже были важные вещи. А он до них ещё не добрался. — Всё равно недолго тут быть. — Неделя, — перебивает Боннет. — Что? — Задержись ещё на неделю. Если за это время ты не передумаешь, то никто не станет после тебя останавливать. — Какой же ты упёртый, — цедит Иззи. Но он уже не так сильно злится. Сложно вообще испытывать гнев и раздражение, когда объект этих чувств меньше, чем в метре от тебя. — Зачем тебе это? Я не понимаю. Это не ради Эда. А ради кого? Меня? Не говори чепуху. — Признаться, — Стид выглядит смущённым, это что-то совершенно новое. — Я делаю это в большей степени для себя. Иззи тянет уголок губ наверх. Это уже интересно. — Что это тебе даст? Будешь любоваться, как Эд неумело проявляет чувства? Да ты извращенец, Боннет. — И как неумело на это отвечаешь ты, — добавляет Стид, и улыбается в ответ. — Я даже не посмотрю на то, что ты капитан. Просто возьму и отрежу тебе язык. — Тебе придётся постараться. Я всё же долго тренировался и кое-какие приёмы знаю. Иззи смеётся. Да, конечно. — Покажи мне, капитан, чему ты научился? Нет, никакой драки не будет. Иззи уверен, что Стид даже не станет вставать в стойку. Не будет сжимать кулаки. А бить он и тем более не решится. Иззи поддаётся вперёд, руками отталкиваясь от стола. Он надеется, что Стид отойдёт. Но Стид лишь приподнимает бровь. Он будто бы ждёт первого удара от Иззи, но кто Иззи такой, чтобы бить безоружного глупого капитана. — Ты бы не позорился и хотя бы придумал нормально пари. И причину бы выбрал получше. — Я бы с радостью, но боюсь, что не понимаю твоих чувств. — А что непонятного-то? Я просто хочу найти корабль, где не будут разводить столько соплей. Если бы Люциус всё ещё вёл записи его жизни, он бы сделал важную сноску: сегодня вечером один капитан плакал в объятиях другого капитана. И слёзы у него были солёные, как море. — Но что ты чувствуешь к Эду? — Он знает, что я к нему чувствую. Что может чувствовать человек, который провёл с ним больше двадцати лет вместе? Такое не вымывается. Мы поделены надвое, и наши вторые стороны до жути похожи друг на друга. Всё, что тебе может в нём не нравиться — оно от меня. Стид хочет возразить: мне нравится в Эдварде всё. Но в эту минуту его волнует другой вопрос. — Ладно. Но что тогда ты чувствуешь ко мне? Может быть, причина именно в нём. Стид почти уверен, что это так. Просто Иззи уже не тот, кто будет об этом в открытую говорить. Просто Стиду показалось… что между ними тоже образовалась некая связь. Если он чувствует это один, он имеет право об этом знать. — Не знаю. Я чувствую, что между тобой и мной… — Что-то есть? — Что-то странное. Ты спрашиваешь меня о моих чувствах. Но никогда не говоришь о своих. Может, на лице у тебя многое и написано, но… — Ты можешь просто меня спросить, — подсказывает Стид. — Ладно, — вздыхает Иззи. Видно, какая смелость ему требуется, чтобы просто задавать вопросы в ответ. — Что ты чувствуешь? — К тебе или к Эду? — Эда ты любишь, любой дурак знает. Но… ты ведёшь себя странно, Стид. Для того, кто влюблён… очень и очень странно. — Задай это, как вопрос, — снова подсказывает Стид. Иззи ещё глубже вздыхает. — Что ты чувствуешь ко мне? Стид думает «наконец-то», а после не может и слово вставить. Он пальцами приподнимает голову Иззи за подбородок и вместо ответа заглядывает ему в глаза. Иззи физически ощущает, как у него всё внутри перемешивают уверенной рукой. — Я не могу назвать это чем-то громким. Но я точно знаю, что мне не всё равно на тебя. Что мне будет больно, если ты покинешь корабль. Больно, если ты будешь несчастен здесь. И я уверен, что отступлю, если вы с Эдом будете любить друг друга. Или хотя бы попытаетесь быть счастливы. — Блять, — смеётся Иззи, и это похоже на тихую истерику, так как глаза у него становятся влажными. — Что ты за человек-то такой? Обязательно во всё нужно вмешаться? Всё переиначить, всё вывернуть наизнанку. В душу, блять, грязными руками залезь, а? Стид резко убирает руку. Шаг назад ему не даёт сделать рука Иззи, что хватает его за локоть. Боннет слышал уже подобное. Он уже знает, какие слова последуют дальше. Разница между жизнью с ним и без него. Ему хотелось бы верить, что он помогает. Что рядом с ним люди обретают счастье и себя. Но Иззи стоит с мокрыми глазами и едва не рычит ему в лицо. — Ты на что надеешься? Что привязал нас к себе и можешь теперь крутить нами, как вздумается? Свести нас, развести, сказать «любите друг друга» и всё в ажуре? Иззи входит в раж, делая шаг вперёд. Стид чувствует его дыхание на своём лице. — Ты понимаешь, что ты сделал? Насколько глубоко залез нам в голову? Ты не в печёнках, а под кожей сидишь. Каждую мысль преследуешь своими правилами. А что подумает Боннет? А что он сделает? И что сделать мне в ответ, чтобы он перестал так смотреть, словно видит меня насквозь. И что сделать, чтобы снова чувствовать его поддержку. И как же, блять, бесит, что он всё понимает, кроме самых главных вещей. Когда, сука, ему отвечают взаимностью. Стид чувствует, что пальцы Иззи больно впиваются в предплечье, и едва дёргает рукой. Иззи сжимает лишь крепче. На несколько секунд. А потом ослабляет хватку. Нет, он не этим собирался закончить этот разговор. — Я ненавижу то, как ты поступаешь с Эдом. Я делал ему больно, а ты показал ему, что значит быть любимым. А теперь используешь его, как разменную монету. Нас двоих. Ты дал мне почувствовать тепло и свою значимость, а теперь не отпускаешь от себя. Но и с тобой быть не даёшь. Там ведь Эд, которого мне теперь нужно любить вместо тебя. И погано, ведь я действительно его люблю, всё ещё люблю, но ты, сука, из головы у меня не выходишь. И заявляешься сюда с такими-то разговорами про чувства. Да нахер тебе не всрались наши чувства. Иззи имеет в виду «мои» чувства, но только о себе говорить теперь сложно. Он поделён надвое. И одна часть всегда будет с Эдом. Думать о нём. Переживать о нём. Волноваться о нём. Любить его самым поганым образом — Иззи иначе и не умеет. — Ты глубоко ошибаешься, Из, — Стид сглатывает шумно. — Мне важно. Все ваши чувства важны. И ты мне, знаешь… Нет, Иззи не знает. А Стид медленно дышит, хотя сердце колотится где-то в горле. Оно будто пытается через трахею выбраться наружу. — Ты мне важен. Я чувствую, что ты дорог мне. Что вы оба мне дороги. И это немного меня пугает и ставит в тупик. И чтобы знать, как мне поступить, я должен понимать, что ты сам чувствуешь. И что чувствует Эд. — Мы знаем, что чувствует Эд. — Или думаем, что знаем. Куда важнее то, что говорит он сам. А он мне сказал… — Бога ради, Стид. Прекрати. — Почему ты не веришь в то, что тебя любят? Иззи смотрит на их руки. На то, как он сам удерживает Стида рядом вместо того, чтобы оттолкнуть. Всё просто: жизнь научила сомневаться. Он не верит в любовь, потому что Стид не предотвратил выстрел, а лишь отвел от него пушку. — Ладно, ты не веришь Эду, — хотя Стид знает, что он верит, он видит это в его жестах, — но ты можешь поверить мне? — Я наговорил тебе много всего сейчас… — Не смей забирать эти слова обратно, — строго чеканит Стид. Он пока учится владеть капитанским голосом и бывают моменты, когда это у него отлично получается. В эти моменты у Иззи перехватывает дыхание. А ещё Стид перехватывает его руку и крепко сжимает в своих ладонях, как делают, когда хотят кого-то согреть. Внутри пусто. Иззи будто бы выбросил всё им под ноги. И от этой пустоты веет декабрьскими морозами. — Ты можешь нам не верить, — примирительно начинает Стид. — Но ты можешь попробовать нам довериться. Хотя бы на время. Дело не в том, что Иззи не верит никому и ничему. Не в том, что эти двое сводят его с ума далеко не в романтическом смысле. Дело в том, что он просто не ощущает эту любовь к себе. И не потому, что не любит себя сам. Он любит, как может любит. Просто если всегда ощущаешь неприязнь, ненависть и вражду, то ничего другого после и не замечаешь. Невозможно просто взять и почувствовать любовь, если ранее с ней не сталкивался. Он не дефектный, он просто научен так жить. И вся эта нежность Стида приводит только к тому, что Иззи тяжело становится дышать. — Неделя, да? — вспоминает Хэндс. — Такое будет пари. Ты дашь себе и нам неделю, чтобы попробовать просто быть. Если мы сможем сделать так, что ты почувствуешь себя нужным здесь, то победа за мной. Ты выполнишь мою любую просьбу. — А если ты проиграешь, — вставляет Иззи, — то ты пришвартуешь корабль в Бриджтауне и дашь мне уйти со всем награбленным. Пора выбирать себя, думает Иззи. Пора купить себе корабль, думает он. Жить своей жизнью и никогда не вспоминать о том, что было на экипаже «Мести». Никогда. — Идёт, — Стид пожимает его ладонь. Иззи разжимает пальцы первым, что даёт Стиду сделать ещё одну глупость, помимо той, когда он решил спуститься на нижнюю палубу. Он переплетает их пальцы в замок. — Стид, — просит Иззи. В одном имени он передаёт столько мыслей, что Боннет говорит «извини, просто хотелось до тебя дотронуться», и выпускает его руку из своей. — Никогда так больше не делай. — А так могу? — Стид делает даже не шаг, а полшага вперёд. Их игра в дистанции была незначительной. Но чем меньше расстояния, тем сложнее сохранять лицо. Боннет поддевает подбородок Иззи, большим пальцем ведёт по его нижней челюсти. — Так могу? — спрашивает он. — Нет, — тут же отвечает Иззи. — А так? — Боннет спускается пальцами на шею, гладит кожу едва ощутимо. Он скользит вниз подушечками пальцев, а вверх поднимается, задевая кожу ногтевыми пластинами. Он старается. Очень старается, чтобы дыхание перехватывало. Иззи не дышит. У него в горле становится сухо для ещё одного «нет». Стид считывает это как возможность продолжить. Его руки идут по очертаниям, почти не касаясь. Плечи, грудь, бока. И бёдра, на которых он устраивает свои тёплые ладони. — Ты сказал, что Эдди меня любит, да? — глаза у Иззи недобро блестят. — Он сам мне об этом сказал. — Это значит, что он не меня протащит под килем, а тебя. — Вот как? — Стид почему-то улыбается. Хотя Иззи и не пытается всерьёз стереть с его лица улыбку. — А что же он мне сделает за это? Стид выдыхает на его губы. И он сам ощущает, как напрягается тело Иззи в его руках. Тот смотрит в глаза, не верит, что это происходит. После всех слов... Стид будто выборочно присутствовал в их разговоре. Иззи сказал, что ненавидит его. И что постоянно о нём думает. А Стид дышит ему в рот, словно признания были другими. Едва языком дотрагивается до нижней губы. — Не знаю, что сделает он, а вот я тебя выпотрошу. — Значит, я не могу тебя касаться даже так? — Стид полминуты выдерживает минимальную дистанцию. Только дышит сам и ловит губами чужое дыхание. Порой их губы соприкасаются. Но Иззи не пытается отстраниться. Его рот тоже приоткрыт. — Тебе ничего нельзя делать. — Тогда я не смогу даже отстраниться, — шепчет Стид. — А ты хочешь? — Нет. А ты? Вместо ответа Иззи касается его губ. Их языки сталкиваются тоже. Им обоим нужно время, чтобы это переварить, а потом Стид углубляет поцелуй, и Иззи обнимает его за плечи. Стид зарывается пальцами в его волосы. И остатки расстояния между ними стираются окончательно. Как и границы, которые Иззи думал выстроить для них. Он говорил: «нет». На каждый вопрос он отвечал «нельзя». Он думал, что, если контроль будет потерян, он просто начнёт опускаться на дно. Однако руки Стида сейчас бережно держат его на поверхности. И когда поцелуй прекращается, они ещё некоторое время прижимаются друг к другу лбами. — Значит, ничего из этого я делать не могу? — уточняет Стид с лёгкой улыбкой. — Не можешь, — усмехается Иззи в ответ. Он говорит «нет», «нельзя». Говорит «ни за что». Говорит «ни в коем случае». «Даже не смей». И звучит это не как «немедленно прекрати», а как «пожалуйста, не дай мне в этом потеряться». Стид только теперь понимает, насколько это страшно — открываться кому-то впервые. Он гладит лицо Иззи и целует его чуть выше линии бровей. Он слышит судорожный вдох и целует снова. Он покрывает поцелуями всё его лицо. И Иззи чувствует уже — он проиграл это пари. Но продолжает следить за дыханием, ведь решил точно — он выбирает себя.