Терра инкогнита

Эти побрякушки, гремящие от падения на пол, разлетаются им под ноги, как и слова. «Я». «Его». «Поцеловал». Снова. Эдвард смотрит на этот дорогой стол, на этот уникальный экспонат, так напоминающий ему Боннета. Всё покрыто пластинами золотого орнамента, ажурного, дорогого, с ебучими цветочными мотивами в стиле грёбанного барокко. Он свой нож с силой вставляет в стол, чтобы не всадить его в чью-то шею и медленно, как может, поворачивается к Стиду снова. — Что ты сказал? Повтори. Стид не успевает и рот открыть, как Эдвард, не глядя, просто взмахом руки скидывает всё, что видит. Помандер в форме корабля, купленный им ещё до строительства настоящего, летит со звоном на пол. Жемчужные вставки катятся по полу. Одна из них останавливается прямо у ноги Стида. — Ты сделал… что? — повторяет Эд, словно надеется услышать что-то новое. Но на лице Стида ни капли жалости, только небольшая вина. И связана она не с поцелуем, а с тем, что это было сделано ночью, за его спиной. Сразу после того, как они поговорили. Эдвард считает это ещё одним ударом в спину, но, боги, как же он не прав. Стид не решается пока сделать к нему шаг, но обнять его хочет сильно. Обнять и успокоить. Сказать, что всё в порядке. — Давай мы разберёмся с тем, почему это тебя так злит? — предлагает Стид. — Это… ревность? Эдвард хмурится. Смотрит на ненужные на полу вещи. Он снова ломает то, что ему не принадлежит. И он чувствует, что так же поступает с людьми. Что сколько он не старается, никогда не выходит идеально. Кто-то или что-то постоянно оказывается не там и не тем. Он пытается контролировать курс, но ветер постоянно дует не в том направлении. У него даже нет парусов, которые смогли бы смягчить управление. А Стид стоит и будто бы предлагает «я помогу», «я направлю». Но как же это направление напоминает падение вниз. Эдвард представляет их поцелуй: он, наверное, нежный, осторожный или до ужасного страстный, такой, что лёгкие горят, а губы становятся красными. И этот поцелуй не вызывает у него злости, как таковой. Он уже видел, как эти двое целуются. Видел — и ничего тогда не разрушил. А что это значит? Значит это одно. Эдвард произносит: — Нет. Я не ревную. — Тогда почему ты злишься? Эд дёргает плечами. — Наверное, потому что… это уже слишком? То, что происходит между нами. То, что мы делаем. Что мы говорим. Мы дрейфуем по этим чувствам без направления. И я не знаю, в какой момент Иззи решит уйти. И ты будешь последним, кто с ним попрощался. Или мы с тобой снова будем приятелями? Это всё меня очень злит. Никто не любит неопределённость. Никто не любит дрейфовать по чувствам. Им нужен материк, такая суша, где можно почувствовать твёрдую под ногами почву. Это, в какой-то степени, невыносимо. — Я могу подойти к тебе ближе? — осторожно спрашивает Стид. Он делает первый шаг только после того, как Эдвард коротко кивает. — А могу ли я тебя сейчас обнять? Ещё один робкий кивок. Стид раскрывает объятия и руками осторожно скользит по плечам. Переходит на спину. Он оглаживает контур лопаток, скрытых одеждой. — Нельзя всё решить, разговаривая по отдельности, — Стид ведёт вдоль позвоночника вниз. Эдвард щекой прижимается к его виску и громко выдыхает. Слышно, что он недоволен. Но Стид не отступает: ему разрешено. — Нас трое, и решать мы будем втроём. — Я вчера кое-что тебе не сказал… — Я знаю, — Стид улыбается. — Ты поступил как друг, когда не рассказал мне о его планах. Но если ты хочешь ему быть больше, чем другом, придётся сменить направление. — Я больше не хочу его заставлять, — ещё один тяжёлый выдох. Это вина выходит из лёгких. Её много, и придётся ещё не раз задыхаться от переизбытка чувств в груди. — Тебе и не нужно. Мы дадим друг другу время. Иззи остаётся на корабле ещё на неделю точно. У тебя будет шанс повлиять на его решение. — А что между вами? — Эд усмехается. Надо же — новая эмоция. Стид считывает это как знак для того, чтобы отстраниться и взглянуть Эдварду в глаза. — Вот видишь, в этом мы похожи, потому что я тоже этого не понимаю. Думаю, он тоже не понимает. — А между нами? — Это непростой вопрос, — Стид ведёт по его плечам ладонями с нажимом. — Я бы сказал, что между мной и тобой определённо есть любовь. Привязанность. Чувственность. И влечение. — Если всё так, почему мы не можем быть с тобой вдвоём? — Потому что нам этого мало, — Стид опускает руки. Самое тяжёлое — это признаться в том, что считаешь неправильным. Это вдруг сменить роль. Это быть джентльменом, бояться всю жизнь крови, а потом собственноручно кого-то казнить и понять, что это приятно до возбуждения. Это жениться по расчёту, дать обещание уважать друг друга, завести детей и сбежать. Это считать себя однолюбом, а потом полюбить двоих одновременно. Раскрывая свою грудную клетку, Стид увидел бы только противоречия. Он так смело отвечает на все вопросы, но это не значит, что он не сомневается в этом всём. Сомневается. И когда смотрит Эдварду в глаза, хочет видеть там прежнюю решимость. Он же не мог его сломить настолько сильно? Не мог же? — Потому что мы оба были друг у друга прихотью, — продолжает Стид. — Между нами всё случилось слишком быстро. Мы стали лучше осознавать свои чувства. Я думаю, со мной ты понял разницу между друзьями и возлюбленными. Ведь так? Может быть, ты всегда чувствовал тягу к Иззи, просто не осознавал её верно. — Может быть. — Я это к тому, что двум людям, склонным к принятию поспешных решений, двум очень капризным людям, не стоит быть вместе без того, кто смог бы с этими капризами справляться. Без кого-то верного. Без того, кто смог бы направить, подсказать. И помочь. Без того, кто смог бы это вытерпеть в нас. — Мне кажется, что Иззи устал, — делится Эд. Он же сразу понимает, о ком идёт речь. Более двадцати лет Хэндс терпел его. Все эти спонтанные желания. И не давал убиться пьяному, желающему станцевать на рангоуте. — Устал к капризам. Или устал выбирать не себя. Стид помнит, что он сказал ему ночью. — Лучше об этом он скажет сам. Давай не будем за него решать? Пусть он сам взвесит всё и определится, чего он желает, а от чего он устал. Наша же задача показать ему, что он важен и любим. И что это место — это его дом. И оно безопасное для него. Эдвард хмыкает. Он отходит к пустому столу (с которого сам всё и сбросил), обхватывает рукоятку ножа и, покачивая, достаёт лезвие из древесины. — Ты, значит, предлагаешь попробовать втроём? — Эд или морщится, или смеётся. Это слишком смешанные чувства. Их не разобрать ни по голосу, ни по мимическим морщинам. — Серьёзно? — Почему нет? Что-то из этого мы решим для себя. — Ещё один наш каприз, — на этот раз Эдвард усмехается. — Я всегда знал, что ты сумасшедший. Стид замирает и его лицо почти искажается болезненной гримасой, но Эдвард продолжает мысль: — И мне всегда это нравилось в тебе. С самого нашего знакомства. — Мне приятно это знать. — Позволишь, я побуду сейчас с Иззи вдвоём? — Если тебе это необходимо. Боннет не хочет его отпускать. Ни по одной из причин, которые могут прийти на ум: он просто знает, что Иззи не готов к разговору один на один. Но некоторым вещам просто нужно дать произойти. И Стид отпускает Эда, готовясь к тому, чтобы снова его успокаивать. Такая у него работа. /// Если бы у Иззи спросили, хочет ли он сейчас кого-то видеть, он бы ответил: нет. Совершенно точно нет. Но Эдвард приходит сам. Его капитанские замашки не заканчиваются и на этом, ведь он переступает порог, словно заходит в свою каюту. У Иззи полный бардак, что в голове, что в вещах. Он ночью разбросал одежду по полу, а теперь не мог её поднять чисто физически. Грёбанный протез не гнётся, а без него он не может стоять. И это так глупо — балансировать на одной ноге, как страус, пытаясь с пола прихватить какую-нибудь рубашку. Нахер ему не сдались эти вещи. Всё это место стоит предать огню. — Я бы отсыпал тебе золотых монет за молчание, однако ещё не забрал свою долю, — Иззи хмыкает. — И сверху бы накинул за закрытую с той стороны дверь. Эдвард поджимает губы, ощущая искреннее недовольство. Полное отсутствие дружелюбия. И оно оправдано, конечно. Стид бы сказал, что так оно и должно происходить у людей, которые делали друг другу больно. Какое же было хорошее завершение! Иззи чувствовал, что поставлена точка. А теперь он стоит, упираясь руками в стол. И ничего, абсолютно ничего не закончено. А Эдвард стоит в том месте, где ночью стоял Стид. И совсем ему не помогает. — Зачем ты пришёл, Эдвард? — он оглядывается из-за плеча, чтобы убедиться. Да, Эдвард стоит на том самом месте. — Стид сказал, что ты принял решение ненадолго задержаться на корабле. — Это он принял это решение, — усмехается Из. — А я лишь заключил пари. — Ещё одно? — Эд приподнимает недоверчиво бровь. Методы у Стида, конечно… интересные. — И что за пари? — Это пари, где все меня не бесят. И пока вы проигрываете. — Мы со Стидом поговорили и… Опять этот грёбаный Стид Боннет. Иззи от одного упоминания имени чувствует злость. И тогда она была так тесно переплетена с ревностью к Эду, что теперь и не верится, насколько она тесно переплетена с ревностью к самому Боннету. Блядство. Иззи сбрасывает со стола пожухлую карту, нож, которым пытался проложить для себя маршрут и несколько мешочков с драгоценными камнями — находка из комнаты вины имени Эдварда Тича. — И я очень, блять, за вас рад! Эд растерянно замолкает, а после спокойно продолжает, голос его пока ещё не наполняется стальными нотками, но Иззи чувствует, насколько тонким становится чужое терпение. — Мы со Стидом поговорили и решили, что ты небезразличен нам двоим. — Мне всё равно. — Нет, не всё равно. Иззи отталкивается от стола, как хочет оттолкнуться от этих людей, чтобы уйти. Чтобы сделать эти шаги куда подальше. На любой материк. Он согласен выйти на Кубе, где за его голову обещают большую награду. Он согласен отдать все свои деньги за возможность уплыть восточнее от этих придурков. Иззи больно внутри. Чтобы он ни делал — эта боль не проходит. Она просто притупляется на время, если рядом оказывается один конкретный человек. Грёбанный Стид, сука, Боннет. — Эд, я не готов к этому спору, — честно признаётся Хэндс. — Тебе лучше уйти. — Я просто хотел узнать, что ты думаешь по этому поводу, — Эдвард пожимает плечами, будто это пустяки. Скажи, что думаешь. Скажи, что чувствуешь. Ведь в одной из своих речей он пообещал, что корабль безопасная зона. Но тут везде подводные камни. Тут не пол, а зыбучие пески. И он не может даже поднять свои вещи. Он не может сделать элементарное. И то меньшее, чего он может попросить — это спокойствия в своей каюте. Тишину без компании. Одиночество со своими мыслями. Иззи прокручивает в голове события этой ночи. Прокручивает очень много и часто. И ему нехорошо от тех выводов, которые приходят на ум. Он всегда любил одного человека, откуда там взяться теперь другому? Стоило только появиться в их жизнях Боннету — и всё. Наверное, Хэндс понимает Эда. Понимает, почему он полюбил того человека, а не его. Иззи и сам попался на эту удочку. — Что я думаю, — с усмешкой повторяет он. — Что же я думаю по этому поводу… я думаю, что вы оба — просто идеально друг другу подходите. А ещё я думаю, что влюбиться в такого придурка — это диагноз. А ещё я думаю, что не могу даже силой выставить тебя за дверь, не то, что просьбами или угрозами. Ты хочешь поболтать? Отлично. Скажи мне, Эд, как быстро ты в него влюбился? От первого прикосновения. От первого разговора. От первой тайной комнаты, которую ему показали. От первого комплимента. От первой шутки. От первого раза, когда они закончили друг за другом мысль. От первого проговорённого одновременно слова. От той связи, которую придумали друг к другу? Эдвард не чувствует подвоха, хотя на всю каюту пахнет дымом, как в камбузе, когда что-то начинает подгорать. — Как быстро ты понял, что влюблён в него? — уточняет Иззи. — И сколько тебе времени понадобилось, чтобы понять, что ты якобы влюблён в меня? Для сравнения они имеют собственные жизни. Эдвард тяжело вздыхает. — Какая разница, когда я это понял? Важно то, что есть сейчас. Что я осознаю теперь. — Большая разница, Эд. Я меньше всего хочу думать о том, что чувства ко мне тебе помог осознать и переварить Боннет. Потому что твой потёкший чердак не в состоянии отличить веселье от отчаяния. Боль от наслаждения. Страх от истерики. Любовь от привычки. — Зачем ты мне сейчас об этом говоришь? — холодно спрашивает Эд. Вот и лопнувшее терпение. Его Эдди не любит плохое к себе обращение. Ни упрёков нельзя, ни насмешек. Иначе Кракен утащит на дно. — Потому что я сам в этой ловушке, Эдди, — усмехается Израэль. Он разводит руками, говоря, посмотри на меня. Ну, смотри. Неужели нельзя понять, почувствовать и увидеть, что он по уши в дерьме. — Я впервые почувствовал себя важным именно с ним. Как же это несправедливо. Годами пытаться открыть запертую дверь, а потом наблюдать, как кто-то её открывает без ключа, просто пару раз постучав. И потом этот кто-то оказывается у его порога. И Хэндс не хочет подпускать к себе Стида. И не может снова подпустить Эда. Они были хорошим тандемом, легендарным. Но им пора двигаться вперёд. Черной Бороды больше не существует. Есть только Эдвард Тич и Израэль Хэндс. — Ты всё усложняешь, — вздыхает Эд. Иззи дёргает уголком губ. Попробовал бы он так долго кого-то любить и вдруг понять, что это не то, в чём он всегда нуждался. Что мир всё-таки может разрушиться и без удара по голове. Как же Иззи презирает слабость. Он не позволяет её себе, оттого и не терпит её в других. В Эдварде особенно. Если он снова увидит в его глазах слёзы — он воткнёт нож ему в живот по самую рукоятку, чтобы слёзы стали хоть чуть-чуть оправданными. — Давай помогу упростить до примитивной мысли. Ты. Мне. Не. Нужен. Ясно? Эдвард смотрит ему в глаза, не поменявшись в лице. Только потом его глаза немного сужаются в подозрении. И он выдаёт хриплое и опасное: — Ты уверен? — Абсолютно. — Ты не протянешь без меня и Стида. — Это будет четвёртое пари? — усмехается Иззи. — Вставай в очередь. На этом корабле я надолго не задержусь. Не знаю, что надумал Стид после нашего разговора, но ты не имеешь никакого права здесь стоять и затирать мне про мои блядские чувства. — Мы со Стидом решили, — чеканит Эд. — Что попробуем вместе. Втроём. Из треугольника угол не выбросишь. Эдвард вздёргивает подбородок. — Я спустился к тебе, чтобы поделиться этой мыслью, — по голосу слышно, как Эдвард кипит внутри. — Поделился? — давит усмешку Хэндс. — Можешь проваливать. — Не забывай, с кем разговариваешь. — С кем? Напомни-ка мне, а то я запамятовал, — Иззи подходит ближе. Настолько ближе, что на своём лице ощущает, как шумно Эдвард выдыхает. — С человеком, что превратил хороший корабль в помойку, а теперь носит грёбанный кошачий ошейник? Хэндс пальцами поддевает колокольчик. Он звенит, а Эдвард руку поднимает, явно желая замахнуться. Но вместо этого сжимает кулак и опускает руку. Просто вниз. Он не тронет Иззи. Больше не тронет. Не тронет примерно никогда. Да, просто отлично. И как Стид это терпит? Тоскливой мыслью приходит осознание, что, видимо, наедине с Боннетом он другой. Они оба наедине с ним другие. Стид Боннет. Человек, меняющий других людей. Настоящее наказание. Иззи медленно прикрывает глаза, чтобы смех не перешёл в рыдания. У Эдварда не настолько прожжённый разум, чтобы ничего не понять. Но Иззи надеется, что он ничего не поймёт. — Не знаю, сделаешь ли ты его счастливым, но он тебя точно сделает, — Хэндс открывает глаза. Эдвард всё ещё смотрит на него сверху вниз. Прекрасно. — Откуда тебе знать? Откуда ему знать? Наверное, потому что у него самого не получилось. Больно это признавать, но он видит результат своих трудов — неприкрытую боль. И больную зависимость. Это не любовь, говорит себе Иззи. Когда боль прикрывают агрессией — это механизм защиты. А перед человеком, которого любишь, защищаться не нужно. — Порой достаточно просто видеть, — размыто отвечает Хэндс. Эдвард кивает, мол, да, конечно. У самого вырывается горькая усмешка. Не то, чтобы он надеялся на счастливый финал так скоро, но он хотя бы думал, что он возможен. Стид хорошо сочиняет сказки. «Сбежать в Китай отличная идея». «Мы взаимно любим друг друга». — Думаешь, со мной нельзя быть счастливым? О, вот, что его интересует. Иззи думал о своём, а Эд, как обычно, о своём. И теперь ему совершенно не найти быстрых слов. Эдварду хватает и двух секунд, чтобы ухмылка переросла в оскал. Он ведь понимает, почему с ним «нельзя», почему с ним «невозможно»: он ведь не сделал Иззи счастливым. Любил, как мог, и этого оказалось недостаточно. Этого вообще никогда не бывает достаточно. — Конечно, ты так думаешь… — выдыхает Эд. Иззи имеет право так ему говорить. И пока он не находит слов, чтобы возразить, оскал отваливается, как ледник, и остаётся не маска, а обнажённое лицо. Полное скорби и злобы к самому себе. Ей-богу, у Иззи нет под рукой ножа, чтобы одним движением ввести его в тело. Вместо этого он режет Эдварда словами: — Ты всегда был размазнëй. Выстрел в меня, видимо, был единственным твоим мужским поступком. Настоящим и смелым. Всё остальное бравада. Эдвард уходит, ничего не сказав. Да ему и не нужно. Он вместо слов хлопает дверью. В ту самую, в которую впервые постучал. И вместо того, чтобы открыть её, впустить Эда внутрь, попробовать что-то новое, Иззи сделал всё, чтобы она плотно закрылась. И чтобы больше к ней никто не подошёл. /// Эдвард не хочет жаловаться, но он задет. И Стид прекрасно понимает, что значит его «не хочу сейчас разговаривать». За чашечкой чая он как на духу выдаёт их весь разговор. — Он так тебе и сказал? — Слово в слово. — Я думаю, он это сказал, чтобы ты не винил себя. Что за глупости. Эдвард морщится. Разве так можно? Он теперь ещё больше себя винит. Хотя ещё больше злится. Наверное, он винит даже в большей степени Иззи. И злится в большей степени на него. Но и на себя тоже. — Я должен был тебя предупредить, что сейчас лучше… не торопить его. С некоторыми людьми приходится считывать знаки. Если он сказал, что к чему-то не готов, то это не просто так. — Но у тебя ведь получилось с ним поговорить! Эдвард хочет бросить чашку в стену, но это любимый сервиз Стида. И он этого не делает. Стид уверен, что этот сервиз приносит ему удачу. Значит, ни в какие проклятья он не верит. Только в судьбу и удачу. Его джентльмен-пират. — Получилось, — соглашается Стид. — И с тобой получилось. Я думаю, тут дело в вас. Вы оба, как помягче сказать, не особо легко идёте на диалог. Тут важен опыт… переговоров. Эдвард фыркает, выражая этим всем своё неверие. — Вот видишь, — улыбается Стид. — Это ничего не значит. — Это значит то, что ты расстроен. И я не хочу видеть тебя таким. И не хочу видеть разбитым Иззи. Если бы он только слышал твои вчерашние слова, я уверен, он бы никогда не произнёс всё то, что наговорил тебе сегодня. — Я хотел ему сказать, — вздыхает Эдвард в чашку. — Но он не хотел слушать? — подсказывает Стид. И Эдвард кивает: да, да, хоть кто-то его понимает. Но триумф оказывается коротким. — А помимо слов, ты пробовал это выразить действием? — Каким ещё действием? — Например, объятиями? — Он бы всадил в меня нож. — В меня же не всадил. — Ты особенный, Стид, — вздыхает Эдвард. И он делает это так легко. Просто говорит факт, в который искренне верит. Это вызывает на лице Боннета улыбку. — Мне приятно, что ты так считаешь. — Мы оба так считаем. — А я считаю особенными вас, — с теплотой в голосе, как умеет только Стид, он произносит это, и Эду становится чуточку легче. Он не знает, какими ещё словами, кроме «спасибо», выразить свою благодарность. Не знает, какими ещё жестами это передать, кроме как лбом прижаться к его плечу. Стид гладит по голове, его пальцы всегда уверенно сжимают пряди. У Эдварда сбивается дыхание, когда он оттягивает его волосы для поцелуя. Даже если это короткое касание губ, даже если без языка. — Дай ему время, — просит Стид. Он не хочет, чтобы его старания аннулировали нетерпением. — Хотя бы этот день, ладно? Эдвард кивает. Если бы это говорил не Боннет, он бы даже не прислушался, но это говорит он… человек, который смог заинтересовать Иззи. За все эти годы не было ни одного человека, кроме Эда, к которому бы Хэндс испытывал что-то. И уж тем более не было такого, чтобы Хэндс кого-то ставил выше него. Чтобы мучился сомнениями и выбором. Эд привык, что всегда был только он. Он один. А теперь есть Стид, и Эдвард не может на него злиться, не может к нему ревновать. Он не может ничего из того, что привык делать. — Ты и правда особенный, Стид, — тише добавляет Тич, и улыбка на лице Стида становится шире. — Пообещай, что ты больше не уйдёшь, чтобы ни случилось. Стид обхватывает его руку своей и говорит «обещаю». Больше никаких побегов в его жизни. /// Люди, чья семейная жизнь удалась, не строят втайне корабль своей мечты (о котором не говорят из года в год), не садятся под покровом ночи за штурвал, и не плывут подальше от Бриджтауна в Порто Белло, в Блювельд, в Марун-Таун. К настоящему успеху ведёт лишь глубокое страдание.* Стиду не нравится вспоминать своё прошлое, но этот закрытый гештальт кое о чём ему подсказывает. Например, как важно открываться кому-то. Показывать свои истинные эмоции. Иметь возможность полагаться на людей, которые находятся рядом. Он делает эти вещи с ними — с теми, кто не в состоянии ответить тем же. И вот проблема: Стид понимает, что любит двух идиотов, не способных выстроить друг с другом разговор. Иззи старается не появляться на палубе днём. Но он появляется там вечерами. И Стиду кажется — вот оно. Возможность снова поговорить. Но он только может предполагать, насколько это будет эффективным, а на практике жизнь покажет что-то совершенно диаметрально противоположное. Жизнь любит метить в самые уязвимые места. — Ты не против, если я подсяду? — Стид садится на дочиста отдраенную палубу рядом с Иззи, и отказывается от предложенного рома. Это второй вечер, который можно вычесть из недели пари, и пока что они не продвинулись ни на шаг. — Ты уже сел, — равнодушно замечает Израэль. Даже английская тюрьма показалась бы ему сейчас приятным местом, если бы только там ему позволили побыть в одиночестве. Обдумывать свои мысли. Взвешивать «за» и «против». Делать глотки, чтобы чаша весов наклонялась то в одну сторону, то в другую. — Пока ты ещё остаёшься здесь, ты не хотел бы продолжить наши тренировки? — Стид приподнимает брови. Иззи хмыкает: значит, капитан к нему пришёл строго по делу. — Сейчас я жутко пьян, а днём буду отсыпаться, а вечером, думаю, снова буду опустошать ваши запасы рома. — Наши. — Что? — Иззи даже поворачивает к Стиду голову. — Наши запасы, — повторяет он. — Они принадлежат всему экипажу. Тебе в том числе. — Тогда тем более, — Иззи приподнимает бутылку, чокаясь, видимо, с ветром или лунным светом, и делает ещё глоток. Как здорово это обжигающее тепло распространяется внутри. Он даже не чувствует то щемящее чувство, что было в груди ещё недавно. — Скажу прямо: я не в форме заниматься твоей подготовкой. — Если ты продолжишь проводить так вечера, то ты будешь не в форме даже спуститься с корабля. — Иди к чёрту, Стид, — морщится Иззи. Но слова звучат слишком беззлобно, чтобы Стид ответил на выпад или действительно ушёл. — Я не пытаюсь тебя таким образом задеть. Я просто переживаю за тебя. — Да, точно, как и всегда, — Иззи устало отставляет ром в сторону и поворачивается к Боннету лицом. Он мог бы как-то подогнуть ноги, сесть удобнее, в конце концов, перебраться в другое положение. Но у него нет ёбаной возможности. И этот протез, что крепко ремнями сжимает его бедро, совсем не добавляет подвижности. Он будет трупом при первом абордаже, если не займётся собственными тренировками. Стид пытается его отвлекать, но лишь мордой тычет в собственное дерьмо. — Как и всегда, — тихо соглашается Боннет, и Иззи хмыкает, дёргая уголками губ. Ему больше не за чем злиться на этого человека. — Твои навыки оставляют желать лучшего, но ты не сдохнешь, если решишь ограбить какой-нибудь небольшой корабль. Все с чего-то начинают. Тебе ещё стоит потренировать свои навыки в управлении. Может те дилетанты, которых ты понабрал и будут слушаться тебя, потому ты им платишь, — Иззи имеет в виду всех людей Боннета, а не основной костяк команды Эдварда. Глупой идеей было вот так объединяться. Они все слишком разные. — Но остальные привыкли подчиняться командному голосу капитана. А у тебя, при всём уважении, голос, как у грёбанного аристократа. «Не соизволите ли вы», «не могли бы вы», «прошу принять во внимание», «пожалуйста, если вам не сложно». Иззи чертовски плохо изображает чужие голоса. И его высокие ноты совсем не отражают всё то, что Стид говорит. И то, как он это говорит. Но мысль быстро становится ясна. Уважение. Забавно, что именно это считают слабостью на пиратском корабле, хотя то, что случилось с Лоу должно было показать обратное. Дать свежую мысль, что в безопасном месте люди работают охотнее. Может, не так быстро, как под угрозами, но точно старательнее и без мыслей всадить нож в спину капитана. — Ладно, я тебя услышал, — Стид пожимает плечами. — Значит, по-твоему, мне нужно тренировать приказной тон? Командный голос настоящего капитана. — В числе всего прочего, — соглашается Иззи. — И что же для этого нужно. Сказать уверенно, что я капитан на этом корабле? — Тренируй речь и приказы, — подсказывает Хэндс. — Начни с чего-то простого. Скажи «я — твой капитан». Стид начинает улыбаться. — Я — твой капитан! Он явно наслаждается, пока произносит эти слова, но убедительности, говорит Иззи, маловато. Где голос, от которого волосы становятся дыбом? Где этот зуд в затылке от желания подчиниться? Иззи отворачивается со смешком. — Такому капитану я бы подчиняться не стал. — И чего же мне не хватает? — Уверенности. Отнюдь. Стид в себе полностью уверен. И он повторяет «я — капитан» всё громче и громче, поскольку усмешка с лица Иззи никуда не пропадает. — Для первого раза сойдёт, — Хэндс тянется к бутылке, но Стид его руку перехватывает и опускает на палубу. — Нет, — чеканит он. И это именно тот тон, который следовало поймать изначально. Руку Стид, вот, отпускает, а приказ остаётся висеть в воздухе. — Нет? — хрипло переспрашивает Хэндс. — Я не думаю, что тебе стоит пить ещё, — делится мыслью Стид. И мало его волнует мнение Боннета, но голос — он может говорить, как настоящий капитан. Это где-то у него под коркой сидит, а он сам даже не догадывается. — Скажи об этом снова, — говорит Иззи. — Тем самым голосом. Повтори приказ. —  Я приказываю тебе не брать ром в руки, — это больше звучит как предложение, мол, смотри, сегодня можно больше не пить. Ты можешь это сделать, а можешь этого не делать. Дорогие пираты, ваш капитан говорит вам советы, а не отдаёт приказы. И он платит щедро, чтобы никто не думал его ослушаться. И он может читать на ночь сказки разными голосами, потому что ещё помнит, как читал эти сказки своим детям. Он не грезит о суше, но бредит старыми воспоминаниями, в которых чувствует себя чужим. Стид Боннет. Он больше не напоминает главное наказание в жизни Израэля Хэндса. Эту роль займёт другой человек. — Не похоже на приказ, — морщится Иззи и всё же хватается за бутылку, а сам поглядывает на Стида. Глоток не сделан, а, значит, у Боннета ещё есть шанс. — Я сказал тебе «нет», — строго повторяет Стид. И это лучше, намного лучше. Потому что Иззи сглатывает накопившуюся слюну во рту, а не ром. — И что же мне сделать? — Иззи держит бутылку крепко, за горлышко. Осушенная вполовину, она выглядит более живой, чем он сам. Стид пальцами обхватывает его подбородок, тянет, поворачивая к себе лицом, и для пущей дерзости смотрит сверху вниз на Иззи. Ох, как гордо задрал голову. Потихоньку входит во вкус. Это в какой-то степени даже красиво. — Выброси эту бутылку, — приказывает Стид. — Твоему капитану очень не нравится, что ты забываешь, на чьём корабле находишься. Выбрасывай бутылку сейчас же. Иззи со смешком крутит бутылку. — Эту? — спрашивает он. Стид сильнее давит большим пальцем на подбородок, так, что приоткрываются губы. Иззи мельком облизывается, ожидая, что Стид сделает дальше. — Ты услышал меня с первого раза, — недовольный ответ. — А, может, капитан хочет выпить сам? — Если бы капитан хотел выпить, он бы не ждал предложения. Он бы взял и сделал это, — Стид говорит, а Иззи думает «да», это именно те слова, которые нужны. Та последовательность, которая внушает мысль о том, кто здесь главный. — Твой капитан сказал, что хочет пить? Отвечай! — Нет, — хрипло отзывается Хэндс. Хрипло и тихо. — Тогда повтори, что я сказал тебе сделать. — Выбросить эту блядскую бутылку за борт. — Почему она ещё здесь? — Стид повышает голос, и Иззи готов поверить в то, что он злится всерьёз. Одним движением Хэндс отправляет бутылку в полёт. До того, как слышится всплеск воды, Стид отпускает его подбородок. — Вот так. А теперь повтори, кто твой капитан? Иззи снова облизывает губы. Это тяжело. Не в том смысле, что тяжело произнести слова, а тяжело признать, что капитан больше не Эдвард. Что он плывёт не на том корабле, на котором нельзя было и шагу ступить в сторону. — Ты, — отвечает Иззи. Негромко и не сказать, что охотно или уверенно. Просто «ты». Когда не остаётся больше подозреваемых и есть надежда, что последний всё же окажется верным вариантом. Стид дёргает уголком губ, а после качает головой. — Не слышу уверенности. — Для первого раза такой ответ не сойдёт? — усмехается Иззи в ответ. Ему становится легче, что Стид перестаёт напирать. Эти минутные помешательства они могут друг другу простить. — А будь ты капитаном, ты бы принял такой ответ? — Точно нет. Нам повезло, что ты другой человек. Стид вздыхает. Играть в строгого капитана интересно, но он знает, что никогда не будет таким. — Может быть, — на этот раз он поддевает пальцами подбородок Иззи осторожно. Кажется, что тот и сам ему охотно поддаётся. — Но я бы ещё раз послушал о том, что я — твой капитан. Повторишь для меня? — Что у тебя за сексуальные фантазии, Стид? — Хэндс со смешком подаётся вперёд. Есть такие вещи, перед которыми невозможно устоять. Есть такие люди, от которых невозможно держаться подальше. Каждый раз, делая вдох, Иззи чувствует, как пальцы притягивают его ближе. Он рукой упирается в палубу, и шепчет почти в самые губы: — Ты. Мой. Капитан. Стид доволен, глаза у него блестят. Он! Капитан! — Повтори, — приказывает строже. И стоит Иззи только раскрыть рот, как язык Боннета толкается между губ, строго по правому ряду зубов, и выскальзывает наружу, словно ничего не происходило. — Капитан, — заканчивает мысль Иззи. И вроде даже дыхание не сбивается. Он просто старается не дышать, пока его поглаживают по лицу. Стид пальцами поднимается выше. По мелким шрамам на щеках. — Хочешь остаться сегодня в капитанской каюте? Он хочет. Так хочет, что в штанах становится тесно. Послушать бы ещё приказы, просьбы, почувствовать дыхание рот в рот. Отважиться рискнуть и полюбить, понимая, насколько коротка эта чёртова жизнь. Но Иззи качает головой и отстраняется. Урок на сегодня выучен, говорит он. Тренировка голоса прошла успешно. Нужно будет потом как-нибудь закрепить, а сейчас — расходиться по разным каютам. Иззи не вывозит, ясно? Он только сейчас думает о том, что значило рычание Эда, его цепкое «удачи». «Удачи тебе сделать монстра из него». «Хотя, тебе не придётся. Он справится с этим сам». Чёртов Эд. Он всегда был провидцем. — Не стоит, — Иззи резко отстраняется, отталкиваясь от палубы рукой. Ром тонет в море, а Иззи тонет в непонятных чувствах к Боннету. — Это всё пиздец как странно. Я не хочу делать ситуацию совершенно непонятной для нас всех. Ребята закрыли глаза на наличие двух капитанов, то, что они между собой перетягивают старпома, совсем уж ебанутая вещь. — Наша личная жизнь не должна касаться экипажа. — Ты слышал о пиратском браке? — Мателотаж, — кивает Стид. — Он заключается между капитанами. А не между капитаном и правой рукой. И уж тем более не между капитаном и чужой правой рукой, — Иззи всё ещё признаёт себя верным Эду, как его помощник, хотя за Стида готов схватиться двумя руками. — Наши отношения выходят за грань этого. — У нас нет никаких блядских отношений, — Иззи вздыхает. — Даже если бы ты всё ещё был женат на Мэри, весь этот пиратский брак, который вы не заключили, но явно имеете в виду, позволял бы Эду трахаться с Мэри. В качестве, блять, кого, тут вписываюсь я? В какие рамки входит то, что вы себе надумали со мной? Стид замолкает, а Иззи тяжело выдыхает. Если бы не этот выпитый ром, он бы мог промолчать. Или если бы ром был в его руках, он бы просто влил его в себя — и тоже молчал. — Вы подходите друг другу, понимаешь? Я долго этого не признавал, но вы друг друга балансируете. Я это вижу. И вам нельзя расходиться. — Мы и не собираемся расходиться, Иззи. — Тогда что это за херня? Вы бегаете ко мне, будто вам мало друг друга. Вместо ответа Стид накрывает его руку своей и сжимает. Бережно, сука, сжимает. Хэндс морщится от такой заботы и дёргает плечом, но руку не вырывает. — Вы ведь понимаете друг друга, — выдыхает Иззи. — Ты знаешь, что он сделал, когда я сказал, что люблю его? Он выстрелил в меня. Он сложный человек, но ты его понимаешь. Возможно, что даже больше, чем я. — Ты ему нужен, Иззи, — Стид гладит ладонь, а Иззи отворачивается, чтобы его лицо снова не поймали в жёсткую хватку и не заставили смотреть в глаза. Стид такой честный, когда предлагает до охренения неправильные вещи. — И мне нужен. Отлично. Просто превосходно! Иззи может теперь в своих эмоциях захлебнуться. — На кой чёрт я вам тут нужен? Иззи больно задавать этот вопрос, но ответ на него он так и не получил. За всё это время — только просьбы остаться. Хотя он больше не был Тесеем, который мог бы сразиться в тёмных и сырых подземельях Крита с самым настоящим Минотавром. Он не был больше частью Кракена. Он больше не был частью этого корабля. Эта «Месть» — не его месть. Когда они это поймут? Особенно Стид, грёбанный, Боннет. На капитанский голос которого у кого-то может даже встать. — Ты всегда нам нужен, — отвечает Стид, и делает это так легко, так просто, что у Иззи ком поперёк горла встаёт. — И мы оба по тебе скучаем. И находим любые поводы, чтобы побыть с тобой. Подумай об этом. Наше пари ещё в силе. Может быть, ты ещё успеешь почувствовать свою нужность, как сейчас. Просто… не отталкивай нас. Ладно? А кто Боннету, блять, сказал, что именно сейчас он ощущает свою нужность? Кто? Иззи ведь ни словом, ни жестом не дал знать, что сейчас всё в порядке. И с чего не отталкивать — просто? Нихрена не просто. — Ты проигрываешь это пари, — отвечает Хэндс. Остаётся меньше пяти суток. А он всё ещё думает, как хорошо было бы ступить на сушу и никогда, блять, в жизни не возвращаться на эту палубу, от которой так тщательно отмывали его кровь. /// Это «если» не превращается в «когда». Хотя Иззи исправно старается представлять себя в Бриджтауне. В Сент-Джонсе. В любимом Нассау. Или на худой конец в Сан-Хосе. Если он сможет ступить на сушу, если ему только хватит на это сил… Иззи начинает эту мысль снова и снова, рисует в голове примерный план действий. Если запланировать жизнь, то не так страшно закрывать перед сном глаза. Для новичков море никогда не бывает предсказуемым, но Хэндс способен почувствовать бурю задолго до её начала. Даже пьяным, упирающимся стопой в фальшборт, он уже знает, что вечер будет неладным. На корабле «Мести» никто не распивает ром в полнейшем одиночестве. Но Израэль пытается, пока шаги за спиной отсчитывают начало до катастрофы. Сначала полный штиль. А потом — буря. Проходит ещё три дня. У корабля меняется курс, у Хэндса меняются лишь бутылки в руке. За штурвал пускают только Француза. Он же и занимается парусами. Иззи думает: откуда он родом? Наверное, с того места, где даже сердце запирают на замок. Француза ничто всерьёз не ранит. Он не мучается кошмарами после того, как отрезал ему половину ноги. Что за человек вообще… Иззи думает о каждом по отдельности, чтобы проститься с ними в своей голове. Эта точка ему необходима. Буря приближается — это так тихо рядом с ним опускается Эд. На удивление, он не начинает разговор. Не произносит имя. Не задаёт вопросов. Только тянет руку, и Иззи молча передаёт ему бутылку с остатками рома. — Есть ещё? Иззи шарит рукой за своей спиной и достаёт спрятанный за бочкой тайник с ещё одной бутылкой: конечно же, у него всё есть. Эдвард одобрительно хмыкает и без всякого сожаления опустошает то, что дано ему в руки. Выпивает до дна, как человека. Они не начинают этот разговор. Слова сидят рядом с ними, как собирательный образ ещё одного компаньона. Может быть, если они ещё выпьют, то компаньон распадётся на диалог и из этого что-то выйдет. Например: — Мне очень жаль, что я произнёс вслух те слова. — И мне жаль. Например: — Я был неправ все эти годы. — И я. Например: — Это была твоя вина. — И твоя. Нужно было начать только с одного слова, а потом Эдвард бы вложил всего себя ещё в полсотни таких же слов. Или мог бы начать Хэндс. Эта тишина кажется невыносимой. И пустую бутылку Эд со злости бросает за борт, так далеко, как только может. Иззи молча протягивает ему другой ром, который только что сам и открыл. «Право первого глотка», — говорит он своим действием. Наверное, это и есть слово? Первый шаг? Эдвард должен сделать остальные девять. Восемь из них — это обжигающие глотки. Последнее — это благодарность. — Спасибо, — и бутылку он тянет обратно Иззи. Тот пьёт после него без жадности и энтузиазма. Он уже пьян, понимает Эд. И упорно делает вид, что их вечерняя вылазка дело привычное и нормальное. — Ты чего не спишь? — всё же спрашивает Хэндс. — Не знаю, бессонница? — Эдвард пожимает плечами. Иззи усмехается: — Вы с ним похожи, — и на вопросительный взгляд Эда, он поясняет: — со Стидом. Приходите ко мне по ночам втайне друг от друга. — Мы всё рассказываем потом. — Верю, — Иззи пьёт ещё, и бутылку ставит между ними, как точку в разговоре. Эдварду и правда сложно что-то добавить. Должны опустеть все запасы в трюме, чтобы он смог найти подходящие по размеру и формам слова. — Я не знаю, что тебе сказать, — признаётся Эд. — Так ничего и не говори, — Иззи находит самое простое решение для них двоих. Тишина — это отличный выход. У них даже не случится ссоры, если они не будут болтать. Но Эд затыкаться не умеет. Никогда, в общем-то, не умел. — Но я пришёл, чтобы именно поговорить. — Если ты надеешься, что я тебе с этим помогу, то спешу разочаровать, мне нахрен не хочется что-либо сейчас обсуждать, — а потом будет поздно, они оба знают, но Иззи всё равно говорит «насрать», ему так на это насрать, он так от этого устал, что тошнит от самого себя. Нет бы сказать, как есть — он нуждается во всём том, что они ему обещают, но это недоверие сильнее желания рискнуть. Намного сильнее. — Мне, если честно, тоже, — Эдвард пожимает плечами. — Хочется, чтобы всё было как раньше — легко и просто. — Может быть, раньше было просто только для тебя одного. Не думал? — Если в твоей голове всегда был такой бардак, какой я ощущаю теперь, то это хреново. И я тебе сочувствую. — Чего ты хочешь? — сдаётся Хэндс. Эдвард насмешливо приподнимает свою бровь, но не спешит отвечать. Он сначала пьёт. А Иззи спрашивает серьёзно, поэтому не ждёт ответа сразу. Такие вещи нужно переварить не один раз и не одной головой. Эдварду помог Боннет. Теперь Эдвард рассчитывает на его помощь. Иззи бы не против дать ему несколько простых ответов, только он сам не знает, что будет для них всех лучше — ступить на сушу или остаться в море. — Хочу, чтобы ты не пытался от нас сбежать. Они даже не на полпути к пониманию своих желаний. Застряли где-то между воспоминаниями о прошлом и вере в счастливое будущее. Хотя какое будущее у пиратов? Затонуть со своим кораблём, выбрав неудачную цель для грабежа. Иззи не Боннет, чтобы сбегать от своих чувств. Но если выложить на карту всё то, что он имеет и делает, и соединить это линиями, получится имя Стид. Уже однажды от них сбежавший. — А что будет, если я останусь. Ты думал об этом? — Постоянно! Иззи со смешком поворачивается к нему. Это даже интересно. — Нет. Серьёзно. Ты как себе это всё представляешь? Эд всплескивает руками, говорит «просто». Конечно, ему же не приходилось волноваться о том, что будет думать команда. Это Иззи прикрывал его задницу и любые разговоры о бунте заглушал на корню. «Наш капитан знает лучше, как надо». А нихрена он на самом деле не знает. — А что не так? Мы и раньше были друг у друга. Просто это имело ограничения. А теперь ограничений не будет. — Ты имеешь в виду секс? — В том числе. Но это ещё и обсуждения, поцелуи, просто касания. Поддержка. Обсуждения совместных планов. Одна каюта на троих? Я не знаю. Я никогда не вступал в долгие отношения, но… ты со мной большую часть моей жизни. Я знаю, как жить с тобой рядом. — Привычка — это не любовь, Эд, — вздыхает Иззи. — Но я же чувствую, что это не просто привычка. Иначе бы я не чувствовал ничего к Стиду. Если бы я любил только его одного, я бы не смотрел в твою сторону. — Ты был готов меня убить, Эд, — напоминает Иззи. Он впервые решается произнести это без яда, без каких-либо эмоций. Просто как факт. На что-то привычное так сильно не злятся, замечает Эдвард. И только потом говорит «прости», это та вещь, которой он никогда не найдёт оправдания. Нет достойных объяснений, которые бы смогли его обелить. Он перерезал стольких людей. Разрушил столько жизней. Хотя ни того, ни другого никогда не хотел. Порой он делал вещи, просто вещи, за которые не просил прощения, но искренне себя ненавидел. — Я собирался умереть и утащить тебя за собой, — делится Эд. Настолько, говорит он, я не готов тебя отпускать. — Это совсем не романтично, — усмехается Иззи. — Одна смерть. Одна каюта на троих. Я бы на такое ни в жизнь не подписался. А что потом? Будешь приносить нам надкусанные тосты в постель? — Твой могу не надкусывать. — Ты ненормальный, Эд. — Как и ты. Мы оба ненормальные. Иззи не хочется видеть в отражении чужих глаз собственные чувства. Или хотя бы их отголоски. Поэтому он не смотрит, и не смеет даже пошевелиться, когда их пальцы сталкиваются рядом с бутылкой. Касание, как пожар, тут же обжигает пальцы. Хэндс одёргивает руку назад. Не смотрит. Ведь страшнее даже не само понимание взаимности, а его зачатки. Слишком поздно всё это прорастает через рыхлую, иссохшую почву чувств. — Скажи, Из, — спрашивает Эд. Он не тянет к себе бутылку, но и не даёт схватиться за неё Иззи, как за единственное спасение. — Ты меня ненавидишь? Иззи готов рассмеяться ему в лицо. Он может ненавидеть его за поступки, но другая половина всегда будет их принимать. Та самая, которая и научила Эдварда переносить собственную боль с помощью насилия. Не так становится дерьмово, когда в ногах кто-то умирает в конвульсиях из-за перерезанного горла. — Я слишком долго тебя любил, чтобы теперь ненавидеть. И правда. Эдвард хмыкает. Между ними было всё: от сильной злости до собачьей преданности. Но не было простых вещей вроде касаний. Не было ничего настоящего и человеческого. Эд вспоминает, как поступал с ним Стид и о чём он ему говорил. Поэтому садится ближе, отделяя Иззи от рома на еще большее расстояние. — Я могу тебя поцеловать? Просто, чтобы проверить, что ему это нужно. Просто, чтобы доказать, что их прошедшее время в диалоге просто обман для них двоих. Не любил, а любит. Иззи смотрит на него с недоверием и опаской. Эдвард звучит как Боннет, и от этого становится немного паршивей. Между этим всем есть огромная разница. Стид спрашивает про границы, а Эдвард спрашивает про возможность их все нарушить. С тем же успехом он мог у него спросить: «можно ли выпустить в тебя всю обойму?» «Можно ли отрезать тебе ногу?» «Можно ли сжать руку на твоей шее, пока у тебя не потемнеет в глазах?» Иззи даже не кивает. Не хрипит свой довольно нечестный ответ про то, что ему плевать. Ведь внутри так много, что игнорировать уже не получается. — Эд, — устало выдыхает Хэндс. Но раз нет этого «прекрати», «не вздумай», «остановись». «Я придушу тебя, если ты меня тронешь». Эдвард наклоняет голову и впервые за столько лет, целует Иззи всерьёз. Он только думал о том, что ему бы понравилось целоваться, но на деле выходит гораздо лучше. Будто всю жизнь искать глоток свежего воздуха, а потом понять, что рядом никогда и не было его нехватки. В море всегда свежо. Тебе стоит держать себя в руках, говорит ему Иззи, когда Эдвард целует его во второй раз. А за ним идёт третий. Палуба под спиной и ноющая боль в ноге, потому что Эдвард напирает без разбора. — Тебе больно? — обеспокоенно спрашивает он, приподнимаясь и коленями упираясь в доски. Иззи смотрит влажными глазами, но не потому, что его бедро ноет, а потому, что Эдвард нежно обхватывает ногу выше ремней, за которые и держится его протез и прижимает к себе. — Так лучше? — спрашивает снова. Иначе и быть не могло. Но Иззи сейчас ощущает себя человеком без кожи. Где его не тронут — ему до ужаса больно. И он прижимает к себе чужую ладонь, желая впечатать её так, чтобы остался след, доказывающий невозможное. Эдвард тянется к его губам снова. Эти жадные поцелуи не вписываются в их жизнь. Иззи у самого затылка наматывает его пряди на кулак. Волосы Эда были созданы для его рук. А его губы так и требуют укусов. Они сталкиваются зубами, рычат и пытаются приноровиться. Научиться тому, как правильно наклонять голову. Как лучше всего проезжаться языком по дёснам. Иззи впервые пробует Эдварда на вкус. И отдаёт он крепким ромом, что они пили на двоих. Губы расплываются в ухмылке — это ведь до ужаса вкусно. Как и все вопросы о том, удобно ли ему сейчас. — Из, — голос у Эдварда ломается. Подводит, чёрт возьми, в ответственный момент. Он ногу Иззи тянет ещё выше, заставляя обнять себя за бёдра протезом. — Я хочу ещё. Ему так мало, и он так жаден, что Хэндсу не верится, что его капитан именно такой. Кракен не всегда сдерживает свой аппетит. Он подан ему на ужин живьём. Губы прижимаются к шее, оставляют на коже следы. Эдвард налегает на здоровую ногу, притираясь к ней вставшим членом, который через одежду прощупывается слишком легко. Руки расстегивают первые пуговицы на рубашке. Эд целует и кусает ключицы. Эду хочется коснуться сразу всех откровенных мест, потому что менее откровенных он сможет коснуться потом. А вот так целоваться и распускать руки под одобрительные стоны — это может быть единоразовая акция. Предложение один на миллион. Настоящая карта сокровищ, которую продают за бесценок. И Эдвард хватается цепко, не желая упустить такую возможность. Каждый новый стон на вес золота. — Эд, — зовёт Иззи. Он тянет его за волосы, отрывая от своей шеи. — Эдвард. Тич отстраняется, а вот пахом продолжает об него тереться. Смотрит в глаза, когда подхватывает его под ягодицы и прижимает к себе. Ширинка к ширинке. Эрекция к эрекции. — Я сейчас не в состоянии, — шепчет Эд. — Не в состоянии остановиться. И не в состоянии на что-то большее. На удивление, Иззи его понимает. Он и сам не в состоянии раздеться дальше. Коснуться иначе. Не в состоянии отстраниться и не в состоянии отпустить. — Какого чёрта, — шепчет Хэндс. — Какого чёрта мы с тобой творим? Эдвард говорит честно: «я не знаю». Но ему так хорошо сейчас. Он не понимает, почему раньше не сокращал дистанцию. Ведь ему кажется, что каждый сантиметр кожи привлекателен до одури. Его губы накрывают мелкие шрамы. Даже те, которые он оставил на Иззи сам. — Хочешь ещё выпить? — шепчет в шею Эдвард. И это отличное спасение для них двоих. Иззи шепчет «да». Чёрт возьми, да. Эдварда отстраняется, хватает бутылку и сам жадно пьёт, пока Хэндс садится, с трудом отрывая себя от палубы. Жёстко, блин. А Тич упирается коленями и будто бы не замечает, что это больно. Он только руку свою ему на затылок укладывает и тянет к себе. Их губы сталкиваются, и рот наполняется ромом. Эд языком помогает ему литься дальше. По подбородку стекает лишнее. То, что Эдвард успевает слизать языком, не попадает на рубашку, но как он ни старается, вещи всё равно пропитываются алкоголем за второй и третий поцелуй. Некоторые говорят, что поцелуи могут пьянить. Но эти люди явно никогда не глотали ром с чужого языка. Это только кажется красивым. На деле Иззи не понимает, чувствует он жжение от нехватки кислорода, от грёбанной выпивки или оттого, что Эд снова касается его ноющего бедра. Иззи только надеется, что тот не делает это всё ради Стида, грёбанного, Боннета. — Неважно, какое решение ты примешь, — шепчет ему Эд. Пустая бутылка падает и с тихим звоном катится до фальшборта. — Это будет потом. А сейчас… Его рука с бедра смещается на ширинку, заставляя Иззи задрожать. — Сейчас, — продолжает он. — Ты будешь со мной. Хочешь выпить ещё? Иззи находит в себе силы, чтобы кивнуть, чтобы дождаться, пока Эдвард нашарит ещё одну бутылку за бочкой. И открывает рот, когда Тич заботливо подносит горлышко к его губам. Они пьют по очереди. О чём-то говорят. И Эдвард касается его слишком много и часто. — Всё то, что я наговорил тебе в каюте, Эд… я так не думаю на самом деле. — Правда? — Да. Я просто ненавижу, когда тебе больно. Эдвард смотрит пьяно, но серьёзно. И с такой благодарностью, будто никогда не получал настоящего признания. Иззи чувствует, как он осторожно переплетает их пальцы и шепчет «останься». «Останься, и мне больше никогда не будет больно». Игнорируя все факты из прошлого и настоящего, Эдвард снова включает старую запись из таких желанных слов. Иззи чувствует себя необходимым и нужным, и, может быть, он что-то Эдварду обещает между их поцелуями. Может быть. В конце концов, это просто ночь, о которой утром можно даже не вспомнить.