The wounded lark

      Фанни маленькая, но очень звонкая и территориальная: она начинает лаять вскоре, как снова слышит внедорожник раньше, чем тот останавливается перед домом, и от ее лая Уилл вздрагивает. Уже достаточно темно, а его пожитки ждут у двери, словно мешок с мусором.       Гредж не заходит, поэтому все трое покидают дом, а Фанни первая запрыгивает в машину, на заднее сиденье рядом с хозяином. Уилл думает о погоде: темнеет рано, срывается дождь. Он пытается опустить плечи в широком сидении. Там, позади, у Лукаса гораздо больше места, и хотя он думает пустить его вперед, чтобы тот смог вытянуть ноги, ему там, кажется, удобно.       Теперь, спустя несколько дней, они снова едут в дом Лиз Андерсен, сохраняя похоронное молчание, и ни у кого из всей группы нет амбиций и ожиданий. Только определенная цель: найти убийцу.       Уилл замечает, как стремительно преображается природа в течение второго месяца его пребывания в Дании. Он меланхолично смотрит в окно и тянется к кондиционеру снова. Датчане так любят холод.       Кроуфорд упрятал его за тысячи миль от Балтимора, но это никак не исправило ситуацию: они только оттягивают неизбежные убийства и подвергают опасности еще как минимум двух человек. Вернее, считает Уилл, это его личная вина, что он так сблизился с Лукасом и Греджем.       Он хочет верить, что Лукас достаточно смел выдержать это испытание, несмотря на то, что его никто об этом не просил — просто у него нет выбора, теперь уже ничего нельзя исправить.       Несколько часов, проведенных на пароме, проходят незаметно. Лукас на заднем иногда разговаривает с Греджем, пока Уилл чутко дремлет под их негромкие голоса, и ему снова чудится, что он едет домой, в Вирджинию, в Вульф Трап, к своим собакам и протекающей над камином крыше. На этот раз Лукас сидит с ним рядом. Они делятся снеками — какими-то орешками, сушеными дольками ананаса и семечками подсолнуха и играют в слова: Лукас жульничает, используя иностранные, но Уилл не может возразить, потому что, по сути, он не ошибается, поэтому выдумывает новые правила и почему-то размышляет о старом мультфильме «Все псы попадают в рай», который Уилл смотрел еще ребенком. До того, как узнал, что актриса озвучки девочки погибла от пули своего отца.       Гредж надевает очки на нос и листает документы. Там судебно-медицинская экспертиза тела Лиз — Салехарда еще не торопятся вскрыть, и у Уилла теплеется надежда, что он сможет попасть в морг и изучить его. Конечно, выводы о его смерти делают быстро: мужчину забивают до смерти в собственном доме, никому не интересно, что там у него в крови. Уилл и сам не думает, что найдет там что-то, похожее на фентанил, но если это так, новый факт кардинально повернет расследование. Кроме того, он думает, что должен поговорить с женой Салехарда… Так много «нужно» — и совершенно никакого «пожалуйста, возьми, вот ответы». — Тело Лиз не изувечено, — говорит очевидное Гредж, и он кажется очень темным в синих сумерках на фоне кричащих чаек. — Смерть от гипоксии наступила мгновенно. — Но кто нашел ее? — Родственница из Эльстюкке-Стёнлесе не могла выйти с ней на связь и попросила соседку навестить Лиз. Когда она пришла, тело уже было там. Думаю, если бы она явилась раньше, то застала нашего палача. — Лиз покинула Исхой на следующий день после суда. На самолете она быстро вернулась домой, возможно, в то же утро. Еще два дня она была там, когда агенты засекли машину Ганса. Что-то пошло не так, но Джон Доу все равно довел дело до конца. Нет, я не верю, что он подослал кого-то, это было его рук дело.       Уилл мысленно вспоминает черты фотографии Лиз. Она не имеет ничего общего с той женщиной, которую он знал лично. Он не может быть уверен, как преступник воспользовался ситуацией, не может быть уверен, что он не держал ее в заложниках, прежде чем завершить приготовления и убить ее. Фентанил — опасная штука… он мог ввести его через укол, распылить в воздухе или даже подмешать в лекарство — Лиз наверняка принимает витамины, — а затем просто зайти в ее дом, когда она умрет, и завершить свою постановку.       Не стоит строить догадки, опережая события, однако Уиллу стыдно, что он, несмотря на столько смертей, располагает таким малым количеством достойной информации. В свою защиту он может сказать, что Джон Доу начал действовать активно совсем недавно — и в то же время в мысли Уилла закрадывается совсем невеселая догадка… Если бы преследователь этого не захотел, Уилл бы так и не узнал о нем так много. В какой-то степени здорово, что он одержим им настолько, что перебрался за ним в Данию. Смутная надежда, что совсем скоро все закончится, посещает Уилла. Ему хочется, чтобы все закончилось. Чтобы все они могли вернуться домой. — Он не проявил больше жестокости, чем необходимо, — говорит между тем Гредж — скорее для себя, чем для Уилла.       Лукас безучастно отряхивает собачьи волосы с сидения: Фанни осталась в Исхой вместе с Хелен, и без нее немного непривычно. — Он не проявил жестокости вовсе, — отвергает Уилл, вспоминая композицию из цветов. — Он был с ней очень осторожен.              Вода неспокойная, но их все равно переправляют без проблем. Уилла слегка укачивает, но он не может спать свободное время и стоит у борта, глядя, как волны рассекаются о твердую поверхность судна. Они отходят достаточно далеко, чтобы порт Нюкёбинг с его звонким криком чаек стал лишь далеким туманным островком. Тогда он продолжает думать и смотреть в ледяной сине-зеленый омут, слишком оглушенный, чтобы понять, что к нему подошли.       Он оборачивается к Лукасу — тот одет в теплую парку, теплые брюки, шуршащие при каждом шаге, и такие же теплые ботинки на высокой подошве. Он кажется поникшему Уиллу еще более высоким, чем есть. По привычке Лукас морщит нос в попытке поправить призрачные очки, но внимательно смотрит на Уилла. Его взгляд в полумраке густой, опасный, но все еще добрый. — Здесь очень ветрено, — говорит Лукас достаточно громко, чтобы он услышал сквозь шум волн, звука работающего парома и свист ветра. Он предлагает Уиллу оставшиеся ананасовые дольки, но тот отказывается. — Может начаться дождь. — Когда начнется, тогда и уйду, — бросает Уилл беззлобно. Ему не хочется, чтобы Лукас уходил, но именно это вот-вот и произойдет, потому что ему больше ничего спросить у Уилла. Тогда он спрашивает сам. — Тут есть какие-то животные?       Но они их вряд ли увидят, потому что если бы начали путь от пролива Элесунн, им бы пришлось делать маневр с разворотом через Хельсингборг, чтобы выйти в открытые воды и через остров Анхольт оказаться в проливе Каттегат, а затем встать в порту Гренаа, потому что во Фридериксхавне его нет… это была бы целая морока, к тому же это заняло бы гораздо больше времени, которое им, конечно, стоит поберечь. — На восточной части острова Анхольт много серых тюленей, — заверяет Лукас и смотрит в воду следом за Уиллом. Его волосы треплет ветер, он щурится, потому что плохо видит, но все равно не унывает.       Уиллу кажется, он видит этих тюленей сейчас, под водой. Небо над ним низкое и тяжелое, затянутое облаками. Ни крошки голубого лоскута как символа надежды. — Вода все забирает и ничего не возвращает в прежнем виде. Только обломки. Природа одинаково равнодушна ко всему.       Лукас задумывается, как будто молится, но выглядит серьезно и приземленно. — Я думал, ты думаешь о ней, — признается он. — Так и есть, — отвечает Уилл, не поворачивая головы, и размышляет, стоит ли поделиться с ним сырой догадкой. — Ее убили не просто так. Мне кажется, это может сойти за ритуальное убийство, все признаки налицо. Он считает себя проповедником. И его религия — это страдание.       Он и сам удивляется, как легко произносятся эти слова. Он рассматривал эту идею где-то глубоко внутри, не позволяя ей слишком навязываться. Лукас ежится и встает ближе, копируя его позу, упирается руками в борт. — Я всегда был убежден, что в христианстве благо достигается через муки. Это прослеживается в раннем аскетизме, в биографии святых.       Уилл сконфуженно хмурится, потому что забывает, что Лукас, вообще-то, учитель истории. Он наклоняется ближе, чтобы Уилл мог его расслышать, потому что Лукас замечает его заинтересованный взгляд, что побуждает его говорить активнее.       Но он сам вдруг неловко затыкается, когда на неширокую палубу выбегает девочка. По росту она едва достает головой до перегородки, и ее мать, которая плотнее кутается в пальто, поправляет на голове дочери шапку. Девочка тычет пальцем на перила, нетерпеливо прыгая на месте, и мать поднимает ее, чтобы девочка встала на нижнюю перегородку и вцепилась в верхнюю. Она с восторгом смотрит в воду, и ее смех не способны заглушить даже волны, а мать стоит позади и кашляет в руки.       Уилл смотрит туда же, куда и Лукас, и замечает промелькнувшее на его лице чувство уязвимости, и тогда он быстро отвлекается, чересчур пристально смотря в лицо Уилла. Отчаянно пытаясь заставить себя не смотреть поверх его головы. — Продолжай, — подбадривает Уилл. — Страдание… страдание часто рассматривается как путь к очищению и единению с Богом. Вспомни мучеников, отшельников, стигматов… Это не просто боль ради боли, а добровольное принятие… страдания как акт веры и подражание Христу.       Девочка кричит в унисон с чайками. — Но… ключевой момент здесь — смысловая нагрузка: страдание ради искупления, сострадания или спасения других. Если же наш преследователь интерпретирует это как оправдание насилия над другими — это уже не святость, а… извращение идеи о добровольной самоотдаче богу. Нельзя навязать религию. Возможно, он видит себя «инструментом божественной кары» или «мучеником, несущим истину через жестокость», я не знаю, Уилл… — Нет, пожалуйста. Мне нужно услышать, что ты думаешь.       Уилл цепляется за него, словно клешнями, хотя его руки уже не в карманах, а безвольно болтаются вдоль тела. Он отворачивается и предлагает Лукасу поступить также, чтобы они прогулялись в противоположную от девочки сторону — как будто она монстр. А она тем временем бросает в воду гальку, которой набила все карманы еще на причале, и даже не подозревает, что вскрыла в незнакомце заживающую рану.       Уилл верит, что Лукас очень может ему помочь, если он вовремя сумеет помочь ему. Они медленно идут обратно. Лукас чередует речь, разбавляя ее датскими словами: — Если ты уверен, я бы на твоем месте обратил внимание на его ритуалы: если он оставляет символы, имитирует мучения — это попытка сакрализации зла. Исторически такие мотивы встречались у сект, считавших себя избранными для очищения мира огнем, вроде святых инквизиций. Фома Аквинский писал трактат о спасении через муки…       Они не спешат обратно к Греджу, пристань еще далеко, и сейчас, здесь, они словно вне времени, пока пассажирский паром, противясь течению, ищет свой порт. Уилл благодарен Лукасу за то, что он не подверг сомнению его мнение и помог развить возникшую мысль. — Зачем ему все это?       Уилл снова сует руки в карманы от очередного порыва ветра. Они останавливаются на некотором расстоянии от маленькой семьи. — А зачем люди строят соборы? Чтобы доказать свою веру. Чтобы показать свое величие. Он строит свой собор из костей и боли. И каждое убийство — это новый витраж в его храме. Он хочет, чтобы я увидел его творение. Чтобы я оценил его. Он знает, что я смогу.       Он поворачивается к Лукасу. Глаза его на фоне темного неба кажутся почти черными. — Мы думаем, что боремся со злом. Нет ничего истинно доброго или истинно злого. Для него есть только красота и уродство. И он считает, что создает красоту.       Лукас долго молчит, переваривая чудовищную концепцию с удивительно отстраненным видом. Уилл верит, что он был хорошим, квалифицированным учителем. — А мы? — спрашивает он тихо. — Кто мы в его творении? — Вопрос в том, кто там я. Центральная фреска, — отвечает Уилл, щурясь и вглядываясь в горизонт, отчего-то напоминающий ему воды Манчестера. — Святой и его преданный последователь. Или мученик и его палач. Он еще не решил. Он смотрит и выбирает, кем быть мне.       Они снова замолкают. Паром продолжает свой путь сквозь холодные волны. Где-то впереди их ждет дом, оскверненный смертью. Где-то позади, а может, и совсем рядом, следит тот, кто тянется осквернить еще больше.       Уилл знает, что чем ближе преступник, тем легче его поймать — он инстинктивно оставляет следы, на которые несложно выйти, если между вами есть связь. Джон Доу, вероятно, гений. — Знаешь, — Лукас встает поближе, как будто защищая Уилла от ветра. — Я с детства боюсь моря. Оно кажется таким огромным и безразличным. Я думал, что если упаду в него, то просто исчезну, и никто не заметит.       Как бы подтверждая его идею, что-то в корабле клокочет, гнется, гремит — он дышит. Как дремлющий вулкан на старом острове. Этот звук заставляет чаек тревожно парить над трубами, из которых валит тяжелый дым, похожий на смог. Чайки не летают вдали от берега — расстояние между портом Исхой и причалом в Гренаа на полуострове Юрсланд не такое внушительное, чтобы птицы сбивались с курса. Они путешествуют вместе с кораблями и рыбацкими лодками, катерами и баржами, паромами и теплоходами. — А сейчас… кажется, что самое страшное — это не безразличие природы. А слишком пристальное внимание человека.       Лучше быть незамеченным холодным океаном, чем стать известным шедевром в галерее одного монстра.

***

      После переправы в ушах уже не гудит, и Гредж едет еще пару часов, прежде чем остановить внедорожник на стоянке мотеля, где они ночевали в прошлый раз. Уилла аж перетряхивает от воспоминаний давно прошедшей ночи. Мотель из тех, что застряли во времени: вывеска с облупившейся краской уныло скрипит, запах сырости в комнатах и ощущение тоскливого одиночества удушает, но его преимущество в удобном выходе на парковку. Гредж, бурча что-то про ночь в музее восковых фигур, берет ключ с картой, где лаком для ногтей отпечатан номер его комнаты, и исчезает. Когда Уилл поднимается по ступеням, контролирующе оглядывая парковку, никто на них не смотрит. Какой-то бородатый путешественник с огромным рюкзаком собирается уезжать, а женщина за стойкой в теплой светлой сторожке то и дело пьет капучино из автомата: Уилл еще с прошлого визита выясняет, что может брать тоже, если у него есть лишние несколько крон, и он снова спускается, чтобы вернуться к Лукасу с чем-то теплым, потому что сторожка закроется через пару часов, несмотря на то, что мотель называют «круглосуточным». А значит, у них не будет ничего прикольного уже совсем скоро.       Уилл заходит в маленькое помещение, где невероятно тепло, а женщина за кассой оказывается молодой девушкой с очень пушистой прической. Она смутно похожа на ту, которую помнит Уилл, и когда из-за прилавка выбегает маленький мальчишка с черными глазами, она строго кричит ему вслед: — Anthony, kom hurtigt tilbage til bedstemor! Jeg vil fortælle min far at slå dig!       Уилл смущенно смотрит, как тот выбегает на улицу, не надевая шапку, и мчит через всю парковку, чтобы повиснуть на лестничных прутьях. Он чувствует себя совершенно ни к месту, потому что молодая мать раздражена. Но когда она поворачивается к Уиллу, на ее лице вежливая улыбка, хотя она все еще стреляет глазами за его спину, чтобы контролировать сына через стекло в двери. Уилл хочет верить, что Лукас уже в номере и не столкнется с непоседливым мальчишкой.       Он просит черничные маффины, и девушка предлагает разогреть их, на что он соглашается, хотя пока доберется с ними до комнаты, они уже остынут. Тем временем Уилл изучает автомат с кофе: он берет эспрессо для Греджа и латте для них с Лукасом — дома он всегда пьет кофе с молоком, и Уиллу внезапно очень приятно думать, что он запомнил эту деталь. Он также знает, что и Лукас непременно запомнил, что пьет Уилл.       Взяв подстаканник, он расплачивается и подходит к двери: с той стороны на него смотрят темные глаза, и мальчишка со всей гордой серьезностью открывает Уиллу дверь, как будто она из чугуна, и широко держит ее, пока он не выйдет. Уилл улыбается и благодарно кивает в ответ, а мальчик забегает внутрь, в тепло, и мать несильно треплет его за ухо — ее, вероятно, смягчает тот факт, что она воспитала доброго ребенка.       По пути Уилл заносит кофе и (остывший) маффин Греджу, а затем толкает дверь своего номера и встречает Лукаса, две скверные кровати, старые запыленные шторы и шатающийся стол, который ходуном ходит от одного только толчка рукой. Пол устелен пахнущим плесенью толстым ковром, а постели — отстиранными одеялами. Здесь и близко не так тепло, как в сторожке, где тихо журчит обогреватель. — Зачем ты нужен Джону Доу? — его голос звучит с таким же акцентом, как при первых попытках произношения имени Грэма. Лукас не сидит ни на одной из кроватей. Очевидно, он ждал, когда вернется Уилл, чтобы они могли выбрать, и почему-то это кажется ему странным, ведь это такая мелочь, а Уилл просто хочет оказаться в горизонтальном положении как можно скорее.       Уилл видит в руках Лукаса материалы дела и на какую-то долю секунды вздрагивает. Но среди них нет фотографий. Это папка Греджа. Фотографии в сумке Уилла.       Лукас невесело хмурится, как будто чем-то обижен. — Йоргенсен посмеялся надо мной; сказал, что я гражданский сыщик и дал мне это.       Формальность, которая и не совсем незаконная, но вся их работа — это хождение по тонкому канату с кучей юридических деталей. В их ситуации это никого не волнует. Уилл тоже фыркает, потому что в этом есть смысл, но он вдруг чувствует себя матерью из сторожки: он тоже наблюдает с опаской. Ему не нравится, что Лукас внедряется в это опасное и неприятное расследование. — Мой преследователь глубоко травмированный с детства человек. Я поделился подробным анализом о его личности в интервью. Нужно было сообщить общественности, потому что он обрел почерк и стал активнее. И вот, его так и не поймали, и скоро открытки и комиксы с его участием обретут популярность, как будто он гребаный супергерой или Фредди Крюгер.       Уилл оставляет латте Лукасу. Тот благодарно улыбается. Он пытается облокотиться о стол рядом с сидящим Ларсеном, но мебель так скрипит и кренится, что он отшатывается. Тогда Уилл садится на постель позади, и она заведомо становится его. — Знакомая журналистка, с которой мы не в ладах, опубликовала статью в своем блоге, и он, кажется, прочел это. Или увидел в новостях… Короче, она внесла свою лепту. А он пришел в восторг от того, что кто-то впервые оказался настолько восприимчив к его мыслям и идеям. Преследователь хочет обладать мной.       Лукас смотрит на него с ощутимым сочувствием в глазах — без лишней жалости, — так, как умеет только он. — И я хочу обладать тобой, — говорит он невнятно, и Уилл ошарашенно моргает. — Чего? — Я говорю, могу поменяться с тобой, — Лукас неопределенно машет в сторону его кровати, — она выглядит… плохо. — Не надо, — Уилл кусает губы, нервно улыбаясь, и понимает, почему Лукас первым не выбрал кровать, — я все равно не буду спать. — Мы же это проходили. Тебе нужно отдохнуть, — настаивает он, отпивая латте, — Йоргенсен начнет ворчать, что ты сонный. — Очень нечестно. Нечестно, низко и подло, — Уилл бросает сумку на пол и нехотя снимает куртку, — я осознаю, когда мной манипулируют. А у тебя пока не очень получается. — Это констатация факта, — улыбается Лукас. Уилл выхватывает у него из рук папку с материалами. — Ты стал чересчур умным, поэтому иди и констатируй свои факты где-нибудь еще.        В номере нет торшера, поэтому зрение Уилла очень раздражается при основном освещении.       Уилл и понятия не имеет, что делать дальше. В общем смысле — ночь они переждут здесь. Дальше, возможно, их обеспечат новым домом от агентства в другом районе, если что-то случится. Но и это было лишь вопросом времени: они не могут бежать вечно. Конечно, с Лукасом могут возникнуть проблемы: он не работает на правительство или ФБР. Он вообще не должен был оказаться в этом месте.        — Сейчас сезон охоты на оленей, — протягивает Лукас мечтательно, — в это время мы с общиной неделю живем в лесу. Ловим старых оленей: молодняк и самок не трогаем. Из мяса получается вкусный суп.       Уилл чувствует каждую выпирающую пружину матраса и слышит каждый скрип грешной кровати. Он не понаслышке знает, каково это — потерять стабильность. И он тоже иногда рефлексирует. Когда есть силы. — Дома, в Вирджинии, я часто рыбачил со своими собаками. Зимой, когда кромка воды достаточно замерзала, можно было посидеть на льду. Но тут важен баланс. Однажды я провалился, как только пробурил лунку.       Он вздыхает и воцаряет тишину. Может, им стоит найти предлог наведаться в сторожку, чтобы при этом не выглядеть нелепо и погреться до закрытия. Лукаса, кажется, совсем не трогает холод: он чистит зубы в узкой ванной с открытой дверью, куда едва помещается. Глядя на него с постели, Уилл подкладывает руки за голову. — Тебе бы понравилось у меня. Там тоже красивые леса. — Приглашай в гости, — улыбается Лукас, оглядывая его в отражении зеркала. Через пару дней он покроется небрежной щетиной, и Уилл думает, что он выражает надежду не задерживаться во Фридериксхавне, либо изучает возможность купить одноразовые станки. А потом вспоминает, с каким интересом он изучал дело, и понимает, что раскрыть убийцу он хочет ничуть не меньше. Только движет им не страх, а азарт. — Но для начала ты должен сходить со мной на охоту.       Возможно, когда все закончится, Уилл исчезнет с такой же скоростью, как и появился в Дании, и их диалог забудется, как общение двух мальчишек на площадке, обещающих дружить всю жизнь.       Они начинают устраиваться спать. Уилл признает, что сон в одной комнате с человеком, которому он доверяет, зарождает в душе поразительное спокойствие, которого ему так не хватало. Возможно, иногда все-таки стоит кому-то довериться — не из необходимости, а желания.       Он долго укладывается, в отличие от Лукаса, лежащего неподвижно и неслышно: собственная кровать Уилла выдает каждое его движение и даже вздох, и он недовольно ерзает, когда очередной скрипящий визг ржавых пружин прорезает напряженную тишину. Ко всем прелестям — отопление отсутствует, поэтому он мерзнет, хрипло дыша на руки, и запускает их под одеяло, чтобы согреть окоченевшие ноги. Все это сопровождается скрипом.       Он пытается устроиться повыше, снова раскачивая кровать, обиженно отзывающуюся на его нервозность, и в конце концов замолкает, обреченный остаток ночи провести на жалком подобии, недостойном называться постелью. В Дании паршивые мотели. А в глуши Дании — тем более.       Не то чтобы он планировал спать… в голове еще витают навязчивые отрывки фотографий Лиз. Он не хочет, чтобы Лукас будил его от кошмаров.       Но через несколько минут Уилл все же погружается в беспокойную дремоту. Ему сразу становится неспокойно, и он чувствует биение сердца даже во сне, но не может проснуться. Это значит, что он вынужден досмотреть до конца.       Вокруг непроглядная темнота, а воздух спертый, тяжелый, душный и пахнет корицей. Звучит джаз Армстронга. Веселые, быстрые звонкие звуки трубы и такие же торопливые ноты рояля. Они затекают в уши Уилла, но он слышит их как будто из-под воды. Он всегда был убежден, что джаз достоин только фильмов ужасов…       Где-то зажигается свет — это лампа над операционным столом, но когда Уилл подходит ближе к мутному освещению, он понимает, что это кушетка, как в морге. На ней — тело, накрытое простыней, натянутой так, чтобы скрыть лицо, но ноги остаются видны — ногти крашенные в красный лак. Чистые, коротко стриженные, без намека на возможный грибок.       Пока Уилл смотрит на ноги, простынь приподнимается. Это один из самых банальных его кошмаров, но Уилл никогда не боится в процессе — страх наступает, когда он уже проснулся, — потому что сейчас, здесь, в другом пространстве, он может получить ответы.       Простынь сползает, и синяя от трупного холода рука поднимается, чтобы снять ее. Это София Хедлунд с пустыми, как у рыбы, глазницами. У нее безэмоциональное выражение лица, которое Уилл еще ни разу не видел живым, и она садится на кушетке. Ее грудная клетка вскрыта и зашита Y-образным способом.

I believe old man, that old man Mose is dead

I'm tellin' you, I believe old man, I believe old man

I do believe old man, that old man Mose is dead…

      Джаз становится громче, как будто кто-то держит трубу прямо над ухом Уилла, и он изо всех сил сдерживается, чтобы не щуриться. София медленно вертит головой, и Уилл видит маленькую точку на ее шее рядом с ростом волос…       Он просыпается и сбивчиво дышит. Требуется несколько мгновений, прежде чем понять, в каком он месте, потому что в номере также темно, как во сне. Уилл не знает, на что надеется: что сейчас зажжется свет, а в нескольких шагах от него будет стоять стол с накрытым простыней телом, или что он щелкнет выключателем и разбудит Лукаса.       Он снова укладывается (койка скрипит) и лихорадочно думает, пока не забыл, пока мозг не отпустил видения.       Уилл осматривал Софию. Возможно, у нее и была эта точка: может, он увидел ее, но не придал значения, приняв за родинку, но отпечаток сохранился в подсознании. И если это так, то он очень, очень плохой профайлер. Если это так, если эта точка действительно там есть, он должен понять, что она значит, зачем София указала на нее. Сонный дротик? А медицинская экспертиза? Там был наркотик, который не остался в крови? Если в архивах морга не осталось фотографий тела Софии, ее медицинского заключения с анализами, позволят ли ему родственники Хедлунд эксгумировать тело?       Уилл старается успокоиться, потому что это может быть обычной фантазией перевозбужденного мозга. Что если на ее шее ничего нет? Что если это никак ему не поможет? Он неспокойно ворочается: кажется, проходит несколько минут, но он проснулся всего несколько мгновений назад… Уилл слышит, как в темноте скрипит кровать Лукаса — гораздо тише и менее истерично, хотя все равно неприятно, и он жмурится. Чужой голос зовет: — Уилл, ты в порядке?       Возможно, ему стоило бы притвориться спящим, и пока он размышляет, секунды тянутся. — Да, просто странный сон, — нехотя отзывается он дрожащим от холода голосом и слышит, как в темноте снова елозит Лукас. — Странный? — София Хедлунд, — уточняет он. Сейчас у нее есть имя, она не просто некто, кто раньше был живым. Лукаса его признание, кажется, тревожит, потому что он снова подскакивает, а в его хрипловатом голосе не остается сонливости. — Ты замерз? Ложись рядом, я подвинусь, — бормочет он и отодвигается, освобождая место, когда слышит, как скрипит от облегчения чужая кровать.       Уилл поднимается, силясь унять сердцебиение и дрожь от холода, и по памяти нащупывает его койку. Он устраивается на свободном краю, осознавая, что им, пусть и придется потесниться, но все-таки удастся еще немного поспать, прежде чем Гредж их разбудит. Он лежит на боку, слыша редкое сопение за спиной, и уже меньше трясется от мурашек. Он находится под своим одеялом рядом с теплым телом, не касающимся его, но почему-то нервничает. — Иногда неупокоенные души приходят за помощью, потому что их смерть, эм… indhyllet i mystik.       Уиллу в последнюю очередь хочется говорить о покойниках в темноте у черта на куличиках. Но знания Лукаса странным образом резонируют с его размышлениями. Уилл не верит в мистику, это лишь суеверия, но чем это неверие отличается от глубины его чувств? — Прости, если мешаю.       Вместо ответа Лукас приподнимает свое одеяло, оказываясь чуть ближе и делясь своим теплом. Уилл снова жмурится, потому что в кромешной темноте все равно ничего не может разглядеть, потому что хочет избавиться от ощущения, что сейчас его глаза выпадут. Он почти чувствует спиной Лукаса, когда тот поворачивается, и его дыхание изредка щекочет волосы на затылке. Уиллу приходилось разделять тесный контакт с другими людьми, когда того требовала работа. Но в том-то и дело — это была работа. Но он не может превратить Лукаса в стабильный случай. — У вас в Дании так тоже делают? — спрашивает он, чтобы отвлечься от неуютной тишины. — Не думаю, что это можно оправдать моей национальной принадлежностью. — Я так и подумал, — саркастически фыркает Уилл. — Если тебе некомфортно… я мог бы занять твою кровать. — Я в норме, перестань. — Тогда славно, — соглашается он, ощутимо качая головой, и Уилл чувствует, что намерения Лукаса совершенно невинны. Он лежит с ним, как будто Уилл его ребенок, и делится теплом. Он привыкает, когда Лукас сам касается его: это удивительным образом утешает, опустошает голову, но у Грэма нет ни единой причины думать, что Лукас проявляет свою привязанность к нему как к мужчине. У него была жена, с которой у них получился ребенок, и временная подружка, с которой, пусть и не задалась, но определенно имелась какая-то интрижка. Их путешествие и сожительство вынудило во многом стереть некоторые границы, но едва ли к этому относится совместное безделье на диване с сопутствующим массажем головы друг другу. И невынужденные долгие объятия. И странные контакты, вроде того, который произошел в ванной и на кухне, когда Уилл был пьян, и еще поза перед телевизором, в которой они сидят как давно женатые супруги… много вещей.       И Лукас никогда не отказывает, не отстраняется и не сопротивляется.       Уилл неосознанно ерзает, теснее прижимаясь к груди Лукаса, и случайно извлекает из него удивительный звук. Он беспокоится: он же недавно снова ввязался в драку, Уилл мог задеть какое-то уязвимое место.        — Я сделал тебе больно? — спрашивает он, оборачиваясь, и не может убедить самого себя в том, что это звук боли. — Нет… нет-нет, — торопится ответить Лукас, — просто… я… просто здесь действительно холодно.       Уилл подтверждает и сглатывает: — Лучше было бы переночевать в машине, чем останавливаться здесь опять. — Да. Да, ты прав.       Уилл подавляет огромное желание на пробу толкнуться назад снова, чтобы только узнать, почему именно Лукас издал этот странный стон, но его попытки сделать это могут показаться слишком очевидны. В лучшем случае, он просто спихнет его с кровати. Вряд ли Лукас разозлится. Но Уилл не хочет разочаровывать его… И он замирает, мучаясь от любопытства, думая о голосе Лукаса, а не гремящем над ухом Армстронге.       Ему больше совсем не хочется спать. Он хочет быстрого секса и быстрой разрядки, потому что он слишком заведен кошмаром, близостью и теплом. Потому что в силу многих обстоятельств он не касался себя ранее — его редко возбуждают некоторые обычные вещи. Чаще всего это возникает внезапно, в моменте, когда происходит нечто явно нездоровое.       Лукас лежит рядом: если бы он придвинулся ближе, выдохнул ему в затылок или хотя бы немного поелозил ладонью по его боку, подбираясь выше, Уилл бы просто не вынес этого. Уилл боится думать о несексуальных вещах, потому что именно из-за них он оказывается в таком компрометирующем положении.       Он старается дышать глубоко и медленно, надеясь, что наполовину проявившаяся эрекция исчезнет сама по себе. Даже когда Уилл ехал в машине и его трясло на неровной дороге, он чувствовал приятную вибрацию по телу. Он попросту не мог больше бороться со своей животной потребностью и всерьез задумался снять какую-то девчонку в одном из районов ближайшего города, но это было выше его этических соображений: Уилл никогда так не делал, только потому что почувствовал бы себя самым ущербным человеком в мире.       Уилл размышляет, согласился бы Лукас провести с ним ночь, если бы он предложил, или тут же собрался и уехал домой, и как бы он отреагировал, если бы Уилл без предупреждений придавил его к стене. Он также думает о том, насколько вообще адекватно размышлять о сексе с его другом, который спит позади.       Фантазии в силу развитого воображения Уилла рисуются в голове до неприличного яркие и подробные. Он не на шутку заводится и дышит несколько чаще, чем прежде, в то время как дыхание Лукаса ничуть не меняется. Он спит. Уилл осторожно выскальзывает из-под его руки, слыша, как сосед во сне переворачивается на другой бок, и сбегает в ванную, закрывая дверь с такой скоростью, будто за ним погоня. Он еще с момента заселения учел способности звукоизоляции и понимает, что если попытается стонать, это непременно будет слышно в номере. Но самообладание Уилла стремительно катится к нулю: он одергивает штаны вместе с трусами, в тусклом свете ванной устраиваясь возле раковины, и, иногда случайно бросая взгляды в обшарпанное зеркало, хватается за член так, словно пытается его задушить. — Ты очень не вовремя… Я твой хозяин, ты будешь делать, что я скажу!       Он скулит от злости, щеки покрываются пятнами. Уилл смотрит вниз, на то, как он потек от фантазий о Лукасе.       Лукас — хороший человек. Он заслужил большего, чем быть объектом грязных мыслей Уилла, их главным героем. Но он и без того так долго терпел… он ведь не трогал Лукаса. Лукас в безопасности.       Уилл упирается руками в раковину и смотрит в отражение, прикусив губы. — Я животное? Я животное. Я не животное.       Он открывает кран с бешеным потоком ледяной воды и шипит, но плещет на свой неудовлетворенный орган. Он старается думать о документах, потому что они никогда не возбуждают, а о трупах думать боится — не хочется обнаружить в себе что-то еще безумнее, чем незавершенная мастурбация на единственного друга.       Уилл недовольно фыркает, умывается и идет обратно в кровать. Возбуждение проходит, но на его месте возникает раздражение и холод. Уилл не решается занять край рядом с Лукасом снова, поэтому забирает свое одеяло, едва дыша опускается на свободную кровать и снова засыпает.       На рассвете, около пяти часов утра, Йоргенсен стучит в двери. Уилл с неохотой разлепляет глаза, сквозь полутьму комнаты разглядывая силуэт встрепанного Лукаса, с недоумением смотрящего на пустую половину кровати. Уилл незаметно улыбается: ему стоит просыпаться пораньше или хотя бы одновременно с ним, чтобы застать такое приятное зрелище в виде мило растрепанного, еще не бодрого Лукаса. И вряд ли бы он смог удержаться, чтобы не схватить его однажды: слабого, теплого и мягкого…       Впрочем, приятные фантазии Уилла тут же заглушаются неполноценным чувством стыда. Что ж, радует, что он не довел дело до конца. Наверное, так бы он осквернил Лукаса, а ему этого совсем не хочется. Это чистый, добрый и светлый человек, и Уилл не чувствует в нем гордыню от того, что Лукас такой самаритянин. — Я не самый лучший сосед? — усмехается он, осматривая щетину на линии челюсти. — Хм… нет… я всю ночь елозил и думал, что помешаю тебе. — Я не заметил. Я крепко сплю. — Я заметил, — ворчит Уилл.       Нелегко проснуться с утра теперь, когда спать хочется сильнее, чем отправляться домой, а скверная температура едва ли позволяет высунуть нос из-под одеяла. Но Уиллу необходимо решать проблемы, и он, раздосадованный и нервный, с готовностью переодевается и проверяет пистолет — старая добрая привычка.       Он обычно не испытывает беспричинную злобу, если завтракает вместе с Лукасом, но его лишили утреннего кофе и полноценного сна, и теперь настроение стремительно катится к черту до тех пор, пока они не доезжают до следующей заправки в течение сорока минут. Спустя два съеденных хот-дога Уилл чувствует себя бодрее, но все равно говорит, не обращаясь ни к кому конкретно: — С каждой остановкой в этом амбаре мы рискуем заработать сколиоз. — И проблемы со слухом. Вы вчера так трясли койку, что весь мотель на уши подняли, — беззлобно язвит Гредж, втягивая кофе в перерывах между наблюдением за дорогой.       Лукас почему-то краснеет, смеется, и Уилл от возмущения даже не знает, как оправдаться — да и стоит ли? Он молчит, но Ларсен избавляет его от этой необходимости. Гредж незаинтересованно «агакает», выслушивая неправдоподобные объяснения про скрипящую кровать, и сминает пустой стаканчик. Они едут дальше, но Уилл не смотрит в сторону Лукаса.       Плохо, когда ситуация смущает Лукаса. Тогда неизбежно смущается и он. И уже ничего нельзя сделать.       Они оставляют диалог и каждый теряется в своих мыслях, чтобы разгустить напряжение. Уилл думает о Софии и Лиз и чувствует в этом долю своей вины.       К смерти нельзя привыкнуть, что бы там ни говорил Джек. — На месте мало приятного, — напоминает Гредж, глядя в зеркало заднего вида, на Лукаса, когда они подбираются к Фредериксхавну, и местность приобретает более оживленные краски, — тебе там делать нечего. — Мы же условились на том, чтобы сначала опросить жену Салехарда, — вопросительно замечает Уилл и поворачивается к Лукасу. — Если не хочешь с нами, мы заедем в отель и оставим тебя там.       Лукас неловко качает головой. Ему неудобно, что агентам на работе приходится подстраиваться под него. — Но это в другой стороне, и вам придется сделать круг и потерять время… Я не буду мешать. — У них есть дочь, — предупреждает Уилл и наблюдает за тем, как меняется лицо Лукаса. Гредж смотрит в зеркало заднего вида, но ничего не говорит. Лукас все равно кивает и скрывается за вежливой улыбкой, безжизненной, как сухой лед. — Ничего страшного, — он убеждает в этом себя.       Они подъезжают к двухэтажному дому лимонного цвета, под окном которого опал белый платан. Возле гаража стоит розовый детский велосипед. Лукас смотрит на него, и Уилл чувствует, что он нервничает, хотя его лицо никак не меняется. Уилл сильно стискивает его руку в своей, на что Лукас благодарно сплетает их пальцы, но тут же снова выпрямляется. Убеждает, что он в порядке. Уиллу хочется ему верить. Он знает, как вести себя при панической атаке со стороны других лиц.       Гредж звонит в дверной звонок, готовя удостоверение, и Уилл оборачивается, чтобы посмотреть на Лукаса, который сиротливо стоит у машины и смотрит по сторонам. Дверь им открывает высокая женщина. Волосы у нее темные, еще нетронутые сединой, но видно, что она перестала красить их. У нее поднятые брови и нарциссический прищур, который есть у некоторых людей. Что-то сразу подсказывает ей, кем являются незваные гости на ее пороге, и она опускает руки, прекращая вытирать их кухонным полотенцем. — Hvordan kan jeg hjælpe dig?       Гредж отвечает ей, по какому они поводу, показывает удостоверение одновременно с Уиллом, и женщина чувствует в акценте Греджа что-то непривычное. Она смотрит на удостоверение Уилла чуть дольше и немного удивляется. — Американец. — Говорите по английски? — Еще бы не говорила. Я работала в Вашингтоне, пока этот ублюдок не отнял двадцать лет моей жизни и не сдох на французском ковре.       Гредж и Уилл переглядываются, стоя на ступени ниже, а женщина смотрит поверх их голов, на Лукаса, и щурится. — А это кто? — Он с нами, — отвечает Уилл неуклюже, чтобы не врать. — Да? Ну так пусть заходит. Это будет самая холодная зима!       Уилл оглядывается назад. Лукас растерянно смотрит на него, когда тот машет рукой, и широким шагом идет к ним. — Мисс Салехард… — Гутьеррес. Может, брак и был ошибкой, но я не совсем идиотка и не меняла фамилию после замужества.       Они входят, и она закрывает французские двери, ведущие в гостиную, отсекая их от остального дома: где-то слышно «Looney tunes». Уилл вспоминает, что она с дочерью теперь живет со своими родителями, но те, вероятно, отсутствуют — гараж был открыт и пустовал, когда они подъезжали.       Болотные занавески мрачно покачиваются, когда женщина предлагает им сесть, а сама остается стоять некоторое время. — Я его ненавидела и хотела убить, но никогда бы этого не сделала, — твердо и прямолинейно заявляет Анна Гутьеррес.       У нее есть мотив, но также и хорошее алиби: она отводила дочь в школу, и все соседи, в том числе и водитель детского автобуса, это видели. — Мы не обвиняем вас, мисс Гутьеррес, — Гредж доверчиво смотрит ей в глаза, и Уилл удивляется, как он может быть таким вкрадчивым. — Нам не хватает деталей, и мы верим, что вы можете очень помочь делу.       В гостиной стоят коробки — вещи, которые она успела захватить, прежде чем ей настоятельно порекомендовали не возвращаться домой, пока идет расследование. — Я не думаю, что могу, — честно отвечает она и разводит руками, после чего садится в кресло напротив. Втроем на диване они выглядят как клиенты на сеансе психотерапии. — Я никогда не знала этого человека достаточно, чтобы сделать выводы. Я даже не удивилась, когда он взял машину и уехал хрен знает куда ради какой-то профурсетки! — Вы встречали его любовницу или ловили Ганса на измене? — Это дело давно минувших лет. Я была молодая и глупая, а длинноногая из Оденсе, вероятно, смогла разжечь в нем огонь.       Анна злобно фыркает. Стена справа от нее завешана фотографиями пожилых людей с маленьким ребенком, и на каждой фотографии они смеются. На некоторых фигурирует она сама. Ни на одной не видно Ганса. — У нас еще не было детей, и мне следовало оставить его еще тогда и продолжить обучение.       Она хорошо говорит по английски. Уилл изучает ее возраст. — У него были недоброжелатели? Может, вы слышали, как он с кем-то ругается? — Его все ненавидели, — Гредж и Уилл снова переглядываются. — Я не удивлюсь, если ему размозжили мозги пьяницы из бара, где он бухал по выходным.       Из-за двери слышится детский крик, и Уилл чувствует, как Лукас вздрагивает. Одно слово звучит на всех языках одинаково, но почему-то кажется, что говорит ребенок на английском. — Мама! — Мне плевать, во что он ввязался. Я закрывала глаза на его измены. — Мам, мама! — …Но он привел эти проблемы в мой дом, где живет моя дочь. И я благодарю Бога за то, что в тот день первой на порог зашла я, и… — Мамочка! Я не могу застегнуть сапог!       Женщина устало вздыхает и снисходительно смотрит на Лукаса — он сидит ближе всех к двери. — Боже, боже… Посмотрите, пожалуйста, что у нее стряслось.       Уилл мешкает. Он следит за Лукасом и собирается сменить его, прежде чем он поднимется, но Ларсен делает это — послушно, но немного неуверенно, как будто за дверью его ждет не ребенок, а доберман. Уилл не может сосредоточиться на разговоре, когда Анна начинает снова говорить, а Гредж красноречиво косится на него. — Я оставлю похороны на его родителей. Да, так и поступлю! Палец о палец не ударю, чтобы помочь! А я рада… Я рада, что его убили! Потому что у меня не хватало духу, я так переживала, что на Фриду повлияет жизнь без отца…       Гредж кивает ей, как будто понимает все, через что прошла Гутьеррес, а Уилл осторожно клонится назад, чтобы подсмотреть в дверном проеме два силуэта: Лукаса и девочки с темными волосами. — Скажите, черный шевроле, который водил ваш муж, не брали другие люди? Знакомые, друзья? Накануне убийства, по нашим данным, его засекли в Эльстюке-Стёнлессе.       Уилл видит, что Лукас отстраненно разговаривает с дочерью Анны: он прячет руки за спиной, как будто боится их. — Я не знаю. Иногда он давал машину соседу. Он возит рыбу на рынок, из-за него весь багажник впитал эту вонь! Я не вожу уже несколько лет, и никто из тех, кого я знаю, не ездил в город в ближайшее время. А навигатора в нем, знаете, нет. — Был ли у него конфликт или, наоборот, неожиданно тесный контакт с кем-то из его окружения? Может, он называл имена, которые казались вам незнакомыми. — Насколько я знаю, нет. Но следователь с места преступления сказал, что он расплавил в камине одноразовый телефон или какую-то рацию… Я не знала, что они у него есть. Скорее всего, то, что вы ищете, было там. В любом случае, некоторые его личные вещи забрал комиссар. Дом уже обыскивали, но не нашли ничего выдающегося. То есть, это я так думаю — детективы за крошку удавятся. До сих пор не понимаю, что этот ублюдок натворил, из-за чего все так взвинчены…       Уилл немного наклоняется на край дивана и может слышать диалог между Лукасом и Фридой, но лишь его обрывки. Ему мешает звонкий голос Анны, бас Греджа и полузакрытая дверь. Гредж несильно толкает его, чтобы он сосредоточился. — Кажется, Ганс не был примерным семьянином.       Это замечание побуждает Анну гневаться на бывшего мужа еще больше. — Ничего не могу сказать о его отношении к Фриде, он ее очень любил. Но мне он вымотал все нервы! Ганс не был худшим выбором, может, он даже пытался стать достойным отцом, но муж из него никудышный, — она слегка нагнулась к ним, понизив голос. — Когда он приходил пьяный, я врала дочери, что папочка устал после работы! И он повторял это из раза в раз, пока я краснела за него и покрывала сукиного сына…       В дверях звучит испуганный всхлип. Все трое оборачиваются и видят девочку семи лет. Она закрыла рот ладонями, пытаясь скрыть стеснительную заговорщическую улыбку. — Ты сказала плохое слово!       Гредж хохочет. Анна смягчается и как будто молодеет на несколько лет. Она отводит руки, и Фрида покидает компанию Лукаса. Он стоит и смотрит на мать тревожным взглядом.       Он боится, что она узнает его лицо. Потому что его лицо крутили по телевизору по всей области. Но Анна не помнит или не видела его, поскольку все же впустила в дом. Она опускает взгляд, и дочь прижимается к боку матери. Уилл порывается встать и заслонить его собой, но когда они переглядываются, Лукас натянуто улыбается. Атмосфера, кажется, достаточно спокойная, чтобы он тоже немного опустил плечи. — Да, сказала, а что должна сказать ты?       Фрида поворачивается к Греджу и Уиллу и с застенчивой ухмылкой произносит на очень хорошем английском: — Здравствуйте! Мама, Лукас завязал мне сапоги, ты так не умеешь! Твои шнурки не вяжутся. А вы знаете, что мой папа умер? Как та белка в парке, фу!       Она неуклюже задирает ногу, и Анна с быстрой улыбкой кивает и прогоняет ее обутую из гостиной. Фрида пролетает мимо Лукаса в дверях, и он встает боком, давая ей место для разбега, хотя его много. Гутьеррес снова пытается сосредоточиться на агентах. — Есть что-то еще?       Уилл встает первым. Гредж ищет визитку в нагрудном кармане, потому что Уилл растерян и не предлагает ее сам. — Нет, благодарим за то, что уделили нам время. Если у вас есть что-то еще, позвоните нам. У вас славная дочка!       Анна улыбается и провожает их. Она стоит на пороге, укутавшись в шарф на плечах, и смотрит, как Фрида достает из песочницы забытую игрушку, а от их дома отъезжает габаритный внедорожник.       Этой поездки слишком много, верит Уилл, и думает, что лучше бы Греджу все-таки отвезти Лукаса в отель, пока они еще не на улице с домом Лиз. Ларсен выглядит задумчивым, и Уилл собирается спросить, как он это преодолел, но Лукас поднимает голову и наклоняется чуть вперед, занимая пустое пространство между их сиденьями. — Девочка сказала мне кое-что. Это может быть важно.       Гредж настроен скептически. Он ведет машину, но все равно слушает. — Но мы учимся не доверять всему, что скажут дети, — намекает он, и Лукас на мгновение колеблется. Уилл гневно сверкает глазами. — Она сказала: «Папа плакал и говорил, что «ангел» накажет его, если он остановится».       Уилл поворачивается к нему лицом и удивленно смотрит в глаза. — Гутьеррес упомянула, что он нередко был пьяным. Он мог сказать дочери о том, что знал. Если не все, то часть. Почему «ангел»? — Детские фантазии? — предлагает Гредж. Он кажется немного отрезанным от обсуждения, но только потому что вынужден следить за дорогой. — Нет, Джон Доу проповедник.       Уилл снова возвращается к Лукасу, и они оба взволнованы своими открытиями. — Я крайне недоволен тем, что вы не ввели меня в подробности последних рассуждений! — жалуется Гредж. — Я думал, мы ловим палача, а не психа с манией величия, возомнившего себя святым! — А я думал, это только моя фантазия, — оправдывается Уилл. — Мы с Лукасом еще до прибытия в порт размышляли, зачем Джону Доу так изящно убивать Лиз. Не только затем, что она тридцатый человек в его коллекции. У нее во рту была монета, он отсылается на мифологию. — Плата Харону за переправу? — Да, а цветы в этом случае — символ христианства. Она болела, она была хорошим человеком, и он увидел в ней идеальную мученицу. Теперь я уверен, что здесь есть место для религии. Он достаточно близко контактировал с Гансом, чтобы тот знал о нем необходимую информацию. — И что теперь? — Теперь ты отвезешь Лукаса в отель, а я в доме Лиз поищу открытку с очередной поэмой о жаворонке. Это должно быть что-то отличающееся.       Так они и поступают. По пути Уилл покупает в киоске еще немного снеков, потому что сомневается, что у него будет аппетит после, и они оставляют Лукаса. — Если вы не против, я бы хотел решить кое-какие дела. Я не задержусь надолго, — говорит он таким тоном, который дает Уиллу понять, что Лукас останется в отеле и никуда не пойдет, если Грэм заставит. Но Уилл не запрещает, хотя неизбежно задается вопросом: «Какие у него могут быть дела в чужом городе?» Фредериксхавн некрупный, дети перебегают дороги, продавцы из соседних магазинов навещают друг друга. Здесь трудно потеряться, и это утешает и в то же время слегка нервирует — Лукас легкая мишень.       Но Уилл обещал себе доверять ему. — Звони мне каждый час или хотя бы присылай смс-ку, — просит он, не оборачиваясь, но слышит утвердительное мычание Лукаса и веселый смешок Греджа, который пока удается игнорировать. — И покажи пистолет, — он оборачивается, и Лукас отводит края куртки. — Ага, и бирку, как у сбежавшей собачки — «вернуть по адресу».       Уилл хмурится на Греджа. Они уставшие, голодные и раздраженные, и это еще не вся работа. — Просто, нахрен, обхохочешься! Ты знаешь, что происходит, и не можешь закрывать на это глаза. — Что ты с ним как с молодоженом? Ничего с твоим Лукасом не случится, если он отлипнет от тебя на пару часов.       Они не были порознь на пару часов еще ни разу с тех пор, как Лукас стал жить с ним. Они отдыхают от общества друг друга в разных комнатах, но это не то же самое, что отпустить Лукаса туда, куда он не знает, в городе, где Джон Доу отмечает свой юбилей.       Уилл старается огородить своего друга от смертей, но он не ожидает насмешек от Греджа — он же должен понимать, зачем Уилл это делает!       В ответ на его поддразнивание он ничего не отвечает и молча смотрит, как Лукас выходит из машины. И надеется, что видит его не в последний раз. — Не переживай за него, — напоминает ментор спустя некоторое время, но это гораздо легче сказать, чем сделать, а оттого напутствие раздражает, — его оскорбляет твое недоверие.       Уилл оживляется. — Он так сказал? — По нему видно, — увиливает Гредж. Уилл благодарен за то, что тот не может смотреть на него всю дорогу, но сам не в силах скрыть уязвимость в голосе. — Дай парню решать свои вопросы самостоятельно, а то ты как курица-наседка кудахчешь над ним. — Ничего я не кудахчу, — возражает Уилл. — За нами охотится маньяк, празднующий тридцатое убийство у нас под носом, и четверо из этих жертв погибли из-за меня. — Тут никак не повертишь, — соглашается Йоргенсен, — осторожность это правильно, даже необходимо. Но не перегибай. Ты запер его в своем доме. Когда мы работали вместе, твоей обязанностью было ловить ублюдков. А о свидетелях и жертвах заботилась программа защиты. Ты никогда не рвался менять им пеленки. — У него есть свобода выбора, — неуверенно говорит Уилл и отворачивается, чтобы скрыть смущение. — Ты спросил его, хочет ли он жить с тобой? — усмехается Гредж и сворачивает на другую улицу. К несчастью Уилла он останавливается на перекрестке, пропуская семью через дорогу, и в это время может посмотреть на него. Уилл мешкает. — Я… привел аргументы в пользу того, почему ему стоит остаться. Я не настаивал…       Настаивал. — Боже… — Может, стоит… — Нет, помолчи. — Хорошо, помолчу.       За усами и бородой Греджа не видно улыбки, но глаза его весело щурятся, когда он постукивает пальцами по рулю. Уилл сползает по сиденью, как будто у него нет позвоночника. — Хм… — Твой дар эффективнее на… дистанции. А ты позволяешь ему подойти слишком близко. Ты начинаешь чувствовать за него, а не думать. — Я осознаю, где мы, — уязвленно говорит Уилл. — Я хочу, чтобы ты был осторожен и не забывал о своей работе. Тот, за кем мы охотимся — он тоже это видит. И он обязательно этим воспользуется. Твой цыпленок — идеальная приманка.       Уилл ничего не отвечает. Они снова едут дальше, рассекая туманную улицу, и молчат.       Дом Лиз Андерсен виднеется через несколько минут и выглядит немым свидетелем, одиноким и покинутым. Он возвышается над ухоженным, но пустым садом, и его спокойная архитектура с нежными оттенками снаружи резко контрастирует с мрачным полем внутри. Полицейская лента уже снята, но аура насилия все еще витает в воздухе. Ее чувствует не только Уилл.       Гредж остается снаружи. Он знает, что Уиллу нужно работать в одиночестве. А Уилл входит внутрь.       Сначала он осматривается в поисках прошлой жизни. Его встречает дух одиночества — дом тоскует и скорбит. На полках — зачитанные до дыр детективы, пара мягких игрушек и фотографии — этих людей Уилл не знает, но, наверное, это родственники Лиз — может, ее братья и сестры, кузены или дети лучших друзей. На комоде из темного дуба в гостиной стоит витражный светильник, над ним висит распятие. Неподалеку, ближе к дивану, видно панно в стиле Прованса. В доме есть кое-какие вещи, которые не сочетаются между собой, но Лиз их любила, поэтому хранила предметы разной эстетики. Уилл видел множество таких домов и причудливым образом мог воссоздать личность умершего хозяина.       Он изучает спальню — у женщин всегда интересные спальни, поэтому ему немного неловко находиться тут, и он старается убедить себя, что что-то ищет. На видных поверхностях лежат крема для рук и средства для ухода за лицом, много флаконов с витаминами. Уилл забирает несколько и кладет в пакет, чтобы позже отправить их в лабораторию. В шкафу висят хорошие качественные костюмы — это одна из самых дорогих вещей, которые Лиз себе позволяла демонстрировать. Итальянские пиджаки, французские юбки. На прикроватной тумбе стоит проигрыватель с вставленной кассетой. Уилл смотрит на название песни, но не включает. «Duran Duran» была ее любимой группой — их плакат висит рядом с зеркалом у туалетного столика. Это немного инфантильно и невинно, как будто тут жила девочка подросток, пока Уилл не вспоминает, сколько Лиз сделала для общества.       Он заглядывает во внутренний ящик комода рядом с постелью. Там лежат тампоны, вибратор, таблетки от головы, блокнот, нитки, лак для ногтей. Уилл игнорирует некоторые вещи, потому что уважает ее память, и берет блокнот — он заполнен наполовину: номера домашних, рисунки, сделанные во время телефонного разговора, счета в столбик, записи к врачу, напоминания себе о принятии таблеток и списки покупок. Ничего сверхъестественного, но Уилл знает, что это было важно для Лиз — почему она хранила блокнот не под рукой? Зачем было его прятать, если она жила одна?       Он покидает спальню спиной к выходу и закрывает дверь, смотря на окно. Оттуда видно пустой внутренний двор и пасмурное, тяжелое, затянутое небо.       Дом Лиз не большой, много времени на изучение не уходит, и когда Уилл отступает к двери, он сталкивается с кем-то спиной. Он не сразу поворачивается, потому что думает, что вернулся Гредж, но силуэт человека слишком мал.       Уилл напрягается и глядит на молодую женщину с усталым лицом и каштановыми волосами. — Простите, не хотела вас напугать, — говорит она на датском. Уилл снимает очки, чтобы протереть их, хотя скорее хочет занять руки.       Она не пугает, но настораживает. — Посторонним сюда нельзя. — Я попросила впустить. Лиз была моей сестрой. — Как вас зовут? — он снова надевает очки. — Юлия Хассинг. Мы от разных отцов… Какое зверство… Кто мог так поступить с ней?       Уилл немного щурится, и когда губы Юлии начинают дрожать, он тянется в карман за платком. Она кивает и благодарно принимает его. Уилл хватает ее за руку, пользуясь секундной обескураженностью, и забирает клатч. Юлия округляет глаза, и с ее лица сходит вся усталость и муки, когда он без единого сомнения достает диктофон.       Уилл не может подавить улыбку. Датской Лаундс ему здесь недоставало. — Не сложилось с актерским, мисс Хассинг? Скажите свое настоящее имя, и я подумаю, стоит ли вернуть вам это.       Он машет клатчем. Юлия хмурится и сжимает челюсти. Пожалуй, ей стоило бы поучиться терпению у Лаундс. Она кивает, не смотря в его глаза, и упирает руки в бока. — Больше всего мне не хватало здесь низкосортных стервятников со своей захудалой газетой. — Я Тильда Мейдинг. Я не журналист. Меня бы не пустили, если бы я представилась агентом Лиз. — Вопрос остается открыт. Что вы здесь делаете? Не врите и не вздумайте дурить, если не хотите покинуть дом в сопровождении инспектора. Он вам не понравится.       Уилл открывает ей дверь в спальню, и она с опаской проходит первая. Он останавливается в проеме, а Тильда — у окна, глядя на усыпанный гравием пустой сад. — Я не знаю, с чего начать. — Постарайтесь, — настаивает Уилл. — Потому что у нас не так много времени. — Я не могу доказать свое участие в жизни Лиз Андерсен.       Тильда выглядит рассеянно. Как та, у кого действительно нет никаких доказательств. Уилл не помнит, чтобы хоть раз слышал от Лиз упоминание об этой женщине. — Вы говорите, а я решу.       Она подозрительна. — Сначала покажите удостоверение.       И хотя он хочет возразить, что она не в том положении, чтобы выдвигать требования, Уилл все равно достает жетон и датское удостоверение помощника. Тильда немного мешкает, но с ее лица пропадает растерянность — остается смущение. — Американец? — Личные обстоятельства вынудили оказаться тут. — Кем бы вы ни были, мистер… Грэхем. — …Грэм. — Грэм… у вас не выйдет докопаться до правды на основе фактов в отношении меня и Лиз. Никто, кроме нее, не знал обо мне. Так что вы в любом случае вызовите инспектора, я ничего не расскажу.       Уилл прикрывает двери за собой и выглядит угрожающе, хотя не прилагает для этого никаких усилий — он мужчина. — Зачем вы здесь?       Она недолго молчит. Только ее глаза выдают, что она нервничает, но какой-то твердый внутренний мотив не дает ей отступить. — Чтобы выяснить, кто убил ее. Вы ведь уже знаете, да? Просто еще не поймали его.       Уилл не кивает и не качает головой. — У нас с вами схожи цели, мисс Мейдинг. И мы идем по одному мосту. Я бы рассказал вам часть правды, если бы вы рассказали мне часть своей.       Она размышляет, но на это не уходит много времени. Цена сделки ее устраивает. Она начинает говорить и, кажется, звучит искренне, хотя тоже, как и он, избегает взгляда в глаза. — Мы с Лиз познакомились на суде. Она выступала против мэра, а я была репортером. Мне сразу понравились ее речи и дар убеждения. — Тильда смотрит на Уилла с глубокой уверенностью. — Никто так не мог. Я приложила много усилий, чтобы стать ее пиар-агентом, промоутером… Она не нуждалась в огласке, и мои предложения помощи ей были как выдре зонтик. — Вам удалось добиться ее расположения.       Она насмешливо фыркает, глядя на скошенный карниз, на который не смог приземлиться воробей. — Лиз взяла меня, потому что пожалела.       Уиллу нетрудно поверить в это. — Я помогала находить ей информацию. Слабые стороны обвинителей и всякое такое. Поэтому она никому не говорила обо мне. А если все-таки я светилась, она отмахивалась, мол, секретарь. Ничего сложного. — Почему вы так вцепились в Лиз Андерсен?       Тильда немного колеблется, но не потому что выдумывает ложь. Просто делиться этим с ним какажется й… некомфортным. — Она не единственная, но главная фигура в моем проекте. Эта женщина многое сделала для народа. Я здесь, чтобы найти улики, чтобы Лиз запомнили как воина, павшего в бою, чтобы ее смерть стала мобилизующим символом, а не поводом для жалости.       Уилл испытывает вполне оправданное чувство уважения к Тильде. Джон Доу уничтожил один из самых ярких символов женской силы, который она так лелеяла и взращивала — если так можно сказать, учитывая самостоятельные достижения Лиз. Она нацелена отомстить, и ее месть — не просто личное дело, а акт возмездия за всю систему, которая позволила такому насилию случиться. — Можете смеяться, можете назвать меня инфантильной идиоткой, которая верит, что может что-то изменить. Но смеяться над Лиз я не позволю.       Уилл подавляет желание закатить глаза. Теперь это звучит чересчур пафосно, но Тильда, не ощутив сопротивления, решает закончить гневную тираду. — Убийца над ней потешался, стер ее победу. Он сделает ее статистикой в колонке «убитые женщины»! Я должна сделать все, чтобы исправить это. — Он уже это сделал, — напоминает Уилл без какого-либо ущемления. — Но для тех, кто знали Лиз Андерсен, она всегда будет ярким примером борьбы с несправедливостью. Не потому что она женщина, известная благодаря своим действиям. Потому что она никогда не подводила себя и не предавала собственные ценности. — Немногие знают о своих собственных моральных устоях… — Ваше присутствие здесь обосновано, но не оправдано. Что если я действительно знаю, кто убил Лиз? Рискнули бы вы работать со мной?       Тильда хмурит брови. Мрак комнаты оттеняет ее лицо. Уилл быстро взвешивает возможности. Лаундс — гончая. Она бежит за уже павшей дичью, чтобы разорвать ее на сенсации, и не гнушается никаких способов для достижения своей цели. Он предлагает Тильде стать охотником, пока у нее не проявился потенциал Фредди. Такой человек, как она, должен стать охотником, чтобы добыча никогда не упала, потому что она поможет ему поймать ее живьем. Разница фундаментальна. — Вы наверняка знаете, как работать в тени, мисс Мейдинг. Вы знаете, как находить информацию. Вы хотите найти того, кто убил Лиз? Я могу дать такую возможность в обмен на то, что кое-кто не попрепятствует этому замыслу. Но вы будете работать на меня, потому что только я располагаю имеющейся информацией об убийце.       Тильда изучает его с тем же безжалостным любопытством, с каким он изучает ее. Между ними звенит напряжение. — Вы предлагаете мне стать вашим стукачом? У меня нет причин вам доверять. — У меня тоже. Но нас связывает общая цель. — Подсластите пилюлю, мистер Грэм.       Он делается серьезным. — Убийца лишит жизни еще немало людей. И это число перевалится за тридцать. Достаточно сладко?       Тильда замирает, как будто Джон Доу стоит позади Уилла. Он вытягивает визитку из внутреннего кармана. — Уходите домой. Наведите обо мне справки для личного спокойствия и позвоните завтра. Мне еще нужно работать. — Вы поделитесь со мной тем, что найдете здесь?       Ее голос звучит как наивная, беззащитная просьба. Уилл мог бы пообещать, что поделится, но ему необходимо закончить играть свою роль и побыть жестким. Она, вероятно, все еще верит, что может обвести его вокруг пальца. — Рассмотрите мое предложение.       Она проходит мимо, напрягаясь, но Уилл одергивает ее. — Лучше через заднюю дверь.       Тильда серьезно смотрит на него, как будто хочет что-то сказать, но в конце концов уходит. Уилл направляется в эпицентр событий — гостиную. После диалога с ней в душе остается непонятный осадок. Лучше этой женщине действительно быть скрытной и чертовски удачливой.       Отдельные подвянувшие цветы, разложенные с пугающей симметрией, усеивают все пространство гостиной. Даже жутко, что они еще не полностью высохли. Белые лилии на каминной полке. Ветки аконита — ядовитого борца — у порога. Ирисы, чьи лепестки напоминают крылья бабочек, лежащие на книгах. Силуэт Лиз, обрамленный лепестками роз.       Язык цветов — это викторианская система символов, о которой Уилл когда-то читал. Белые лилии — чистота, невинность, смерть. Аконит — яд, опасность, человеконенавистничество. Ирисы — вестники богов. Розы — любовь, страсть, а в его случае — мученичество.       Преследователь превратил место преступления в алтарь. Уилл подходит к телу, вернее, к тому месту, где оно лежало, стараясь не смотреть на винтажный диван, на котором он сидел в прошлый раз. Это он принес с собой смерть в дом невинной души. Меловой контур на полу выглядит уродливым шрамом. А рядом с ним, на маленьком столике, лежит старинная открытка, которую он знал, что найдет здесь. Это хорошая бумага, она не крошится и не рвется от одного только касания. Уилл берет ее в руку, белую от плотной перчатки.       На ней — лишь одна короткая фраза, выведенная каллиграфическим почерком: «Et l'alouette chanta» «И жаворонок запел».       Почему французский? Он знает, что Джон Доу играет, выдает подсказки, чтобы Уилл его нашел. Потому что, повторяет он, преследователя никто не поймает, пока он не захочет. У Грэма есть еще один опознавательный знак. Что-то, что должно вызвать у него определенную ассоциацию. Жаворонок — птица, поющая на рассвете. Символ надежды, начала нового дня. Или… символ жертвы. Лукас мог бы подсказать больше.       Он вспоминает старую легенду — или это сонет? — что-то о жаворонке, взлетающем так высоко к небесам, что он сгорает от солнца, принося себя в жертву ради вечного света.       Он медленно обходит комнату еще раз. Цветы. Символы. Французский — это подсказка или дурачество?       Джон Доу не просто убийца с религиозными или мифологическими наклонностями. Он также не просто сумасшедший, но даже если так, его идеи четко сконструированы. Это кто-то, кто считает себя жрецом. Он не наказывает, а «освобождает». По крайней мере некоторых — он убил агента, потому что он коснулся Уилла, и кассиршу из-за того, что она нахамила ему. Но он верит, что отправляет других своих жертв — невинных, чистых, как лилии, — к свету. Лиз Андерсен, отдавшая остаток своей жизни ради справедливости, в его извращенной логике — идеальная мученица. Уилл просто подсказал путь к ней.       В доме Лиз серо, пусто и уныло. В пыльных коробках лежат все ее лекарства. Она успела сложить их, но не успела избавиться. Возможно, когда ее убили, ее застали как раз за этим — переносящую коробки. Возможно, она бы отдала их в больницу, чтобы помочь другим больным.       Уилл изучает оставшиеся на месте ее тела цветы. Их не убрали: на полу так и остаются лежать ветки сена, напоминающие мусор, отдельные лепестки и бутоны. Похоже на гнездо. Он должен попытаться хотя бы с Лиз Андерсен. Она заслуживает стараний с его стороны.       Он закрывает глаза, медленно дыша. У него мало сведений несмотря ни на что. Будет ли ему так полезна Тильда Мейдинг? Уилл усердно думает, подмечая детали, но все его попытки тщетны: он обнаруживает себя в тот момент, когда непосредственно убивает Лиз: это целый калейдоскоп событий, где все смешано, потому что Уилл не знает, как именно Джон Доу ее убил. И это все не приносит ничего нового: он только сильнее хмурится, опуская плечи, и Йоргенсен в конце концов везет его обратно в гостиницу. — Никакой любовницы у него не было.       Уилл вспоминает, о чем он говорит, и концентрируется на другом. Ганс так боялся Джона Доу, что заставил жену поверить в несуществующие измены. И он погиб, зная, что она его ненавидит. — Он ездил так далеко, через переправу, только чтобы поговорить с ним? — Не исключено, что он встречался с кем-то из близких исполнителей Джона Доу.       Уилл ничего не может сказать — ни подтвердить, ни опровергнуть. Поэтому, когда Гредж спрашивает, что он нашел в доме Лиз, он мрачно качает головой. Ему остается надеяться, что ответ всплывет позже, что подсознание вытолкает его на свет. И что Тильда будет благоразумна.       На пути обратно Уилл просит остановить его у аптеки. Он заходит за аспирином, но помнит, что хочет купить очки для Лукаса. Ларсен носит минус, и он приблизительно прикидывает и покупает те, что больше всего похожи на прошлые его очки.       Они возвращаются обратно в гостиницу. Это не тот тип мотеля с открытым коридором с видом на парковку. Внутри тепло. Уилл дергает ручку, но дверь не поддается. Тогда он ищет собственный ключ и входит в уютную комнату.       Его охватывает растерянность, потому что Уилл думал, будто Лукас уже давно вернулся, закрыл дверь и уснул. Но чужая сумка нетронута. Причина внезапного ухода Лукаса остается для Уилла загадкой, однако у него нет сил поразмышлять над этим. Он запивает аспирин большим количеством воды и скрывается за дверью, чтобы принять ванную. Кладет телефон рядом на случай, если он позвонит. Вода горячая, но это даже приятно: особенно после ночи, проведенной в гнилом мотеле на отшибе. Он так и стоит под потоком, грея тело, и убеждает себя, что слишком устал, чтобы выходить.       Наверное, он совершает еще одну ошибку, привлекая в это расследование сторонних людей. Значит, вот как: если Тильда позвонит, он посвятит ее в риски сразу, без утаивания. Если не позвонит — что ж, целее будет.       После Уилл, вытирая волосы полотенцем, прыгает на свою кровать и не надолго прикрывает глаза, просто чтобы отдохнуть в горизонтальном положении. Интересно, он нашел бы что-нибудь в доме Ганса? Точно ли агенты проверили место преступления?       Кровать слегка пружинит. Уиллу нечем заняться в пустом номере и он в ожидании смотрит на вещи Лукаса, достает телефон и хмурится, когда видит, что последнее сообщение от него пришло чуть больше часа назад. Он набирает номер. Долгие гудки пробуждают в нем недоброе предчувствие, которое снова сжимает желудок виноградным узлом, когда никто ему не отвечает.       Он сжимает телефон в руке и прячет пистолет под подушкой. Уилл пока не собирается идти к Греджу: возможно, Лукас просто занял руки чем-то и вот-вот перезвонит.       Но Лукас не перезванивает ни через пять минут, ни через десять, и Уилл всячески убеждает себя не заводиться. Он должен немного постараться ради него. Немного подождать. Он же обещал.       Затем он начинает мерять шагами небольшое пространство комнаты. Это создает иллюзию контроля — он читает материалы, но они совсем не веселые. У него был тяжелый день: новая попытка влезть в голову Джона Доу, отсутствие обеда, ужина и должного сна, вдобавок настоящий переизбыток эмоций! Уилл не может пережить столько всего за прошедшие сутки без последствий. Это выводит его из себя. Он считал, что Лукас более ответственен. И он надеется, что Лукас все еще в порядке.       Проходит чуть более сорока минут после звонка, но телефон по-прежнему молча лежит на прикроватном столике, пока он сверлит его обескураженным взглядом. Уилл уже высох, его волосы не влажные. Лукасу придется постараться придумать оправдание своей беспечности.       Уилл набирает Греджа. Как только тот снимает, он несдержанно выпаливает: — Он не вернулся и не берет трубку. — Ясно, не нервничай. Когда он выходил на связь в последний раз? — Писал почти два часа назад.       Уилл заставляет себя сесть, но через несколько мгновений все равно вскакивает. — Может, у него сел телефон. Или встретил кого-то знакомого. — Кого? — взрывается Уилл. — Мы в чужом городе! А единственные «знакомые», которых он может встретить, непременно захотят разбить ему лицо или принести в жертву своему богу. — Да, Уилл, я знаю, — он почти видит, как Гредж давит на глаза пальцами. — Послушай меня. Ты устал и твои нервы на пределе. Ты видишь монстров за каждым углом, потому что это твоя работа. Но сейчас ты не работаешь, а просто паникуешь.       Уилл сильно сводит зубы. — Давай сделаем так. Мы подождем еще полчаса. Ровно тридцать минут. Если он не появится и не позвонит, я лично подниму на уши всю местную полицию. Aftalt?       Уилл не хочет слушать, он хочет спорить. Он хочет убеждать, что каждая минута промедления может стоить жизни. Но он еще раз думает и понимает, что ментор прав. Он паникует. Его личные чувства мешают.       Он неохотно кивает. Лицо краснеет, он кусает себе щеку. Осознав, что Гредж его не видит, спешит ответить: — Ладно, я… — Ничего. Сообщи, когда он вернется. Можешь пока повисеть на ушах. — Я стал странным? — спрашивает Уилл. — Не страннее других моих подопечных. Ты чудак, но ты волнуешься. Это естественно, вы ведь…       О, только не говори всю эту чушь! — …так сблизились. Не могу осуждать тебя, я пытаюсь понять! — Спасибо, я лучше покопаюсь в голове. — Сообщи! — напоминает Гредж.       Уилл сбрасывает, кусает губы и закрывает глаза. Иногда он думает, что было бы проще, если бы Лукас никогда не появился в его жизни — так он мог бы контролировать себя, личные чувства и работу. Но после этих слов он, конечно, вернул бы их обратно — Лукас сделал его жизнь свежее. Как будто ему мало умственной и эмоциональной стимуляции.       Эти тридцать минут он мог бы поработать, но беспокойство мешает сконцентрироваться. Тогда он открывает интернет и ищет имя Тильды Мейдинг. Запрос выдает ему несколько женщин из Ирландии и Великобритании, и только две — из Дании. Однако вряд ли в доме Лиз он видел пятилетнюю девочку.       Ее имя светится в выпуске 2013 года в газете «Berlingske». Она писала статьи, бескомпромиссные расследования о коррупции в местной политике и финансовых махинациях бизнес-элиты. Первые два года она писала под псевдонимом Эль Моралес, но затем произошел обрыв. Ее имя исчезает из крупных СМИ, либо ускользает связь — может, она внезапно поменяла псевдоним, — в любом случае, она получает того, чего хотела — внезапно скрывает деятельность.       Затем в местных светских хрониках и юридических изданиях он находит фотографии, где Тильда и Лиз вместе на благотворительном вечере или, что более вероятно, какой-то церемонии наград. В статьях о громких победах Лиз в суде мельком упоминается: «Особая благодарность Тильде Мейдинг за поддержку». Все таки она была неправа насчет отсутствия доказательств их связи. Она недооценила Уилла и его тягу к правде. Тем более, что ему не приходится долго искать.       Однако на одном из сайтов он сталкивается с интересным фактом: это был судебный иск о клевете, поданный против нее несколько лет назад каким-то бизнесменом, но вскоре отозванный. Это ключевой момент, пробудивший в нем спящее любопытство. Если она позвонит, он спросит, что случилось на самом деле. Это будет небольшая плата за допуск к его расследованию.       Но настает время вспомнить о насущном. Двадцать семь минут пролетают незаметно. Уилл встает, собираясь пойти к Греджу, но именно в этот момент дверь открывается. Он выпрямляется. Край куртки Лукаса мелькает в проходе, когда Уилл убеждается, что это не Гредж или кто-то еще, и бросается в его сторону. Он толкает его к стенке, пугая тем самым Лукаса. Он не то чтобы хотел накинуться на него: его захлестывает такое облегчение, что Лукас жив, что он едва вспоминает о злости.       Лукас знал, что происходит. Уилл посвятил его в подробности, рассказал о рисках. Но он все равно продолжал оставаться беспечным. Разумеется, это ведь не он находил трупы под дверью своего дома с периодичностью приходящей почты! Он даже близко не осознает, что ему грозит.       Он несильно встряхивает мужчину, заставляя смотреть на себя, и скручивает в кулаках его одежду. — Я звонил тебе, ты не брал трубку!       Лукас осознанно кивает и открывает рот, чтобы оправдаться. Но Уилл хватает его за воротник, как нашкодившего щенка, и, захлопывая дверь, волочит его в сторону кровати. Лукас, спотыкаясь, неуклюже следует за ним на заплетающихся ногах. — Уилл, я могу объяснить. — Конечно, ты объяснишь!       Грэм тянет его вниз, и тот падает на колени перед кроватью.       Джон Доу молился на коленях перед сном. Он не хотел — мать хватала его за волосы и силой ставила перед кроватью.       Уилл продолжает. Образы, образы, образы… ответы находятся в истерзанном мозгу, в воспаленной голове, полной запутанных ответов. Остается соединить концы… — Стоять! — приказывает он сурово и на мгновение оставляет Лукаса, роясь в сумке. Достает потрепанную папку и бросает ее на кровать перед его лицом.       В руки Твои, Господи, предаю дух мой… Прекрати мямлить! Громче! Благодари Бога, иначе дьяволы съедят тебе уши!       Уилла трясет. Дыхание опасно сбивается. Он отшвыривает обложку с такой неистовостью, что несколько фотографий загибается и разлетается по постели. Лукас дергается, издает жалобный стон. Стон прошения, испуга, осознания. Уилл хватает его за волосы — раздается еще один, — и наклоняет голову так близко, что Лукас не может даже зажмуриться. Его глаза — или глаза Уилла? — увлажняются от толстой пелены слез. — Åh, Gud! Stop det, vær sød at stoppe det! — бормочет он.       Благослови меня, даруй мне мирный сон и сохрани меня в любви Твоей… От души проси! Бог лучше слышит детские молитвы. — Смотри! — приказывает Уилл, усиливая хватку в чужих волосах. Ладони потеют. Он тяжело дышит ему в ухо. Чтобы удержаться, приходится встать на одно колено рядом. — Бестолковый кусок идиота! Это то, от чего я тебя спасаю! Смотри, что он с ней, блять, сделал!       Лукас сжимает зубы и не может зажмуриться. Его голову клонит в сторону от хватки Уилла. Он весь дрожит, но Уиллу трудно определить — эта дрожь его собственная или мужчины, согнувшегося над фотографией Лиз.       Он немного ерзает, разбрасывая снимки, и прям перед носом Лукаса вылезает размозженный череп Ганса. Он едва не вскрикивает. У Уилла стоит. — Ты мне, блять, обещал, что будешь осторожен! Ты пошел гулять в городе, где все это произошло! Посмотри на них и запомни: меня не было рядом, чтобы это предотвратить! Меня! Не было! Рядом!       Их наверняка слышит Гредж и другие постояльцы. Но Уилл не улавливает вмешательство внешней среды в его жестокий урок. Лукас жалок. Его хочется избить и пожалеть.       Упование мое — Отец, прибежище мое — Сын, покров мой — Дух Святой. Пресвятая Троица, слава Тебе! Еще три раза! Высунь руки из-под одеяла! Приличные дети не спят с руками под одеялом!       Уилл чересчур безжалостно и напористо вжимается в Лукаса, не давая ему путей для отступления. Он уже не хнычет — только неотрывно смотрит на фото, промокнувшее от лужицы слез. Уилл прекрасно понимает, что он бы выбрался, если бы действительно захотел, если бы набрался сил и оттолкнул его: Лукас выше и больше него. У него было много возможностей. Он продолжает вдавливать Лукаса в постель так, что ему приходится упереться в нее руками. Уилл борется с желанием развернуть его, чтобы оставить пощечины, и толкает в голову.       Он видит своими черными от расширенных зрачков глазами, как мелко дрожат плечи Лукаса. Остаться в таком унизительном положении — его выбор. — Я борюсь, чтобы этого не случилось с тобой! Я забрал тебя в свой дом, чтобы ты был в безопасности! Какого черта ты наплевал на все, что я сделал?! Я не хочу найти твою голову на своем пороге, мать твою!       Уилл встряхивает, как будто так до него лучше дойдет. Лукас всхлипывает, подавшись назад, когда хватка в волосах оттягивает его. — У тебя есть сын! Если тебе насрать на меня, на себя, вспомни, что у тебя есть несовершеннолетний сын! И он будет хоронить тебя в закрытом гробу! — Stop det, tak! — Лукас выгибается, чтобы избежать яростного потока слов суровой правды прямо в ухо. Его щеки мокрые.       И, как будто этого всего недостаточно, Уилл кусает Лукаса в основание челюсти, рядом с ухом, и чувствует, как тот весь дрожит, когда хватается скрюченными пальцами за покрывало.       Это больно. Остается след. Уилл кусает, как дикий зверь. След говорит: «Твоя жизнь принадлежит мне, потому что я единственный, кто стоит между тобой и этим. И ты будешь это помнить».       Он наконец отпускает Лукаса. Тот так и остается стоять на коленях, взбученный, растрепанный, глядя на фотографии мертвых женщин и мужчин. Он медленно поднимает руку и касается шеи, где уже наливается багровый отпечаток.       Уилл ошеломленно вздыхает и бессильно сгребает фотографии, но Лукас продолжает пусто смотреть в одну точку.       Возможно, Уиллу стоит прямо сейчас пристрелить его, потому что он не знает, как они выйдут из этой ситуации. Возможно, ему следует выпотрошить его живот и надругаться над ним, пока он жив и мучается, а затем отрезать кожу…       Уилл рычит и хватается за голову, несколько раз ударяясь о стену. Лукас сидит на месте и не оборачивается. Он бы не заметил, как Уилл достал пистолет…       Он просто изучает след от зубов. Как будто пытается понять, на каком языке с ним только что говорили. И Уилл с ужасом осознает, что, возможно, Лукас начинает его понимать. И это пугает хуже всего. — Мой… телефон разрядился, — слышит Уилл несмелое, — я думал… я думал, что он дотянет до момента, когда я вернусь в гостиницу. Я старался торопиться.       Уилл затравленно поворачивается: спустя несколько секунд тяжелого дыхания он немного успокаивается и пишет короткое сообщение Греджу: «Он впрнулся, мыв плрядке».       Уилл горбится и садится у кровати на полу, прислонившись к ней спиной. Он вымотан. Лукас бездумно гладит большим пальцем ковер. Уилл сам сделал то, от чего так страстно оберегал своего подопечного. Он дал Лукасу понять, что несправедливое недоразумение — не самое худшее, что было в его жизни.       Уилл уязвленно смотрит на него. Лукас не вскакивает и не сбегает, он не устраивает истерику. Он не рвется подраться. Он остается сидеть и смотрит в ответ на Уилла с холодным пониманием. В его глазах что-то ломается и меняется — это Уилл в нем меняет. — Спасибо, — брови Грэма ползут наверх. — Ты показал мне… настоящее.       Настает его черед всхлипнуть. Плечи дрожат, и Уилл яростно стирает с лица влагу от слез. Лукас приближается: Уилл ощущает, как колет в носу, но позволяет сесть ближе и сильно обнимает его, зарываясь одной рукой чуть ниже затылка, а другой сминая свитер между лопаток. Он прячет лицо под курткой в груди, безудержно рыдая, как мальчишка. — Ты напугал меня, — говорят они одновременно, и Лукас чутка улыбается ему в затылок, в то время как Уилл виновато сжимает губы. Он снова перехватывает его, слепо шаря руками, и старается унять бешеное сердцебиение. — Я думал… — начинается он и не заканчивает. Он столько наговорил. — Скажи, как мне доверять тебе собственную жизнь и принятие самостоятельных решений, когда ты делаешь все, что вздумается? Я ждал тебя! Я ждал и сходил с ума после того, как убил Лиз Андерсен!       Лукас медленно отстраняет его от себя, чтобы посмотреть в усталое лицо. Только тогда Уилл в замешательстве видит на его переносице очки. Новые. Он моргает, но видение не исчезает. Он нервно смеется. Лукас берет его за плечи, заглядывая в глаза. — Уилл? Ты не мог убить Лиз. Ты был со мной, когда ее… — Нет, конечно, — отрицает он, — я… не объяснял… я всегда мыслю как убийца. Это необходимо, это преимущество эмпатии. — Уилл… мне жаль. У тебя был тяжелый день. Ты так устал.       Уилл снова нервно хмыкает. Лукас возвращает его на место — к своей груди, и сильно сжимает в руках. Уилл благодарен за эту гиперчувствительную стимуляцию. Она отрезвляет и заземляет. Он прикрывает глаза, чувствуя, как Лукас утыкается щекой в его волосы, продолжая укачивать и гладить по спине. — Мне жаль, что я заставил тебя так волноваться, — говорит он, осторожно качаясь, как будто Грэм хрупкий птенец, и утешает, баюкает, бормочет так нежно, что это почти больно. — Прости меня. Я не думал, что так случится. Я должен был проверить заряд телефона, прежде чем уйти. Но я брал с собой твое оружие, веришь?       Уилл не решает поднять голову, и Лукас вытягивает ноги, позволяя ему удобнее облокотиться о него.       Теперь в его голове всегда будут эти образы. И они никуда не денутся. — Ты можешь не говорить, куда ты уходил, — говорит Уилл, — но… прости. Нет, ты можешь ничего не говорить. Йоргенсен прав, я должен больше тебе доверять.       Он замолкает. Лукас любопытно поворачивает голову, как делает его пес Уинстон в Вирджинии. Уилл отстраняется и встает, нервно облизнув губы. Лукас совсем не зол. Он все такой же, несмотря на то, что Уилл его травмировал. — Ты просил быть с тобой честным. И я буду, потому что это правильно, — Лукас поднимает голову. — Мне и правда хочется, чтобы ты мне больше доверял. Но я понимаю наши условия. Сейчас иначе и быть не может. Ты работаешь в ФБР и сталкиваешься с многими вещами, а я бывший воспитатель детского сада и охотник. Мне стоит полагаться на тебя. Когда все закончится, все будет иначе. — Будет, — кивает Уилл, когда рука Лукаса снова задумчиво возвращается к месту укуса. Ларсен совершенно очаровательно смущается. Это не к месту… — все будет иначе. — Я верю, что мы там, где должны быть, Уилл. Извини меня… я буду осторожен. Очень осторожен. Больше, чем сейчас. Если тебя это утешит, то я был в людном месте.       Он косится на черную папку, и Уилл испытывает одно из тех мерзких чувств, какие не хотел бы испытывать никогда. — Я испугался. Прости меня. — Ты никогда не хотел сделать мне больно по-настоящему, — теперь он смотрит в сторону упавших пакетов. Куда-нибудь, только не на Уилла.       Лукас верит, что все, что бы Уилл ни делал — он делал к лучшему. Для них обоих. Несмотря на способы. — Хорошо, что там не было ничего, что могло бы сильно повредиться, — говорит он сиротливо и поднимает с пола пакеты. Даже его тон меняется. — Но я принес тебе симпатичный пирог. Боюсь, рисунок… не сохранился… но он все еще вкусный. Я пробовал его однажды, несколько лет назад, когда проездом был в Фредериксхавне. С тех пор он ничуть не изменился.       Уилл поджимает губы и садится на постель. Он очень, очень расстроен.       Пока Лукас возится с едой, Уилл совершенно бессильно давит пальцами на глаза. Он не может продолжать так дальше: Лукасу необходимо однажды не простить его, откровенно обидеться, показать, что он действительно зол и не хочет с ним говорить. А может, и ударить, Грэм бы стерпел и принял. Он не может быть таким всепрощающим по отношению к Уиллу.       Идеальная мишень для Джона Доу. Милосердный, чистый, искренний.       Этот монстр в голове Уилла.       Они недолго ужинают в компании друг друга — Лукас с мокрыми после ванной волосами выглядит по-домашнему уютно. Он живой и естественный, хотя в этот вечер он больше не шутит. Это самый стабильный момент за весь прошедший день. До тех пор, пока Уилл не вспоминает про свой никудышный подарок, который он оставил на его кровати. Он мог бы незаметно забрать его, но взгляд мужчины уже неизбежен: он заканчивает есть и удивленно трет ладони. — Что это?       Уилл мрачнеет и отводит глаза. Лукас неуверенно заглядывает в пакет и вытаскивает маленький чехол. — Ты купил… — Ты можешь отдать их кому-то, — бросает он, натыкаясь на нежный взгляд, — или оставить запасными. На всякий случай. У тебя явно абьюзивные отношения с очками.       Лукас снимает свои и надевает подарок Уилла. Он улыбается, хотя ничего конкретно не меняется. — Я буду носить их. Спасибо. — В таком случае, твои очки станут запасными. — Ты внимательный.       Уиллу повезло угадать с четкостью. — Я гребанная фэбээровская ищейка, конечно, — фыркает он. — Мне приносит удовольствие знать, что это твоя врожденная способность к восприятию мелких деталей, а не приобретенная. — Я не против обсудить аспекты работы в ФБР завтра или любое другое удобное для тебя время. Я измотан. — Конечно. Йоргенсен сказал, завтра мы поедем домой без остановки в мотеле, если выспимся, — говорит Лукас. — Звучит здорово, — отзывается Уилл, но не сдерживается и неловко хмурится, — прости, что укусил тебя. Это казалось единственным легким вариантом из всех… я не хочу тебя бить, даже когда в бешенстве… точнее, хочется сделать другие вещи, уверяю, я не… — заткнись, заткнись, шепчет вьющийся голосок где-то внутри. — не заразный и все такое. — В последнее время попытки других людей меня ударить не заканчивались душевными разговорами.       Уилл выключает свет, так и не решившись попросить у него показать следы его зубов. Это видно со стороны, если Лукас поворачивает голову. Комната погружается в благоговейный мрак. Он и так знал, что следы останутся. Их будет хорошо видно на утро.       Образы следуют за ним даже в сон. Обрывками, как воспоминания… кусочки рваной, непроявленной пленки.