The wounded lark

      Утром приезжает Гредж. Он не делает замечания в сторону нового увечья Лукаса, отказывается присоединиться к их завтраку и переходит к причине своего визита, пока Уилл, опираясь о стол, наблюдает, как капли из кофемашины падают в чашку, колыша поверхность. Он еще не очень бодр и не особо успешно скрывает это, поэтому Йоргенсену приходится дождаться полного внимания. Уилл ерзает, садясь за стол, как будто его собираются обвинять, и он готов драться. Гредж в ожидании бросает быстрый, слегка сомнительный взгляд на Лукаса, прежде чем начать говорить, и мужчина торопливо встает, как только понимает его смысл. — Я собирался погулять с Фанни. — Останься, — внезапно просит Уилл и удивляется, как быстро вылетают слова.       Он уже подверг Лукаса риску, так почему теперь он думает, что все еще не может обернуться совсем непоправимо? Хотя, конечно, в просьбе сквозит и подоплекой куда менее глубокомысленной — он просто хочет, чтобы Лукас остался. Сейчас у них опасные времена, и ему отчаянно хочется держать поближе единственного человека, которому он может доверять. Это помогло бы ему держать себя на плаву. Греджа, конечно, это приводит в короткое, но красноречивое замешательство, но он не возражает. Уилл отпивает кофе, не смотря на агента. — Говори при нем все, что хотел бы сказать мне.       Лукас смущенно опускается обратно, по привычке тянется к переносице, но не находит там очков и прячет руки под столом. Гредж вздыхает со смирением и как будто добреет. — Лиз отправилась домой через аэропорт в Копенгагене, и я взял на себя ответственность выделить ребят из агентства для сопровождения. Так вот, они кое-что засекли.       Уилл подключает все свое внимание. — Черный «шевроле» в двух милях от той дороги, где она проезжала. Я вспомнил о твоем предупреждении, что тогда принял за паранойю, но не списал со счетов. — У тебя есть его номер?       Йоргенсен раскрывает папку с бумагами, пока Уилл ищет фото, сделанное на стоянке в мотеле. Лукас чувствует себя лишним и неуклюжим в их расследовании, в котором он не должен был не то что участвовать, но и знать о нем. — Та же машина. Кто водитель? — Ганс Салехард, тридцать девять лет. Специалист по информационной безопасности, всю жизнь прожил в городе, где и Лиз, есть жена и ребенок. И любовница, судя по всему. Судимостей не обнаружено, только пара штрафов за неправильную парковку. Его перехватили в Эльстюкке-Стенлëсе, сейчас за ним пристально наблюдают. — Его не арестовали. — Нет оснований, — подтверждает Йоргенсен, привыкший к диалогу только с Уиллом, и снова смотрит на Лукаса, как бы обращаясь и к нему тоже, — агенты ждут разрешение. — Он шпионил за нами. — У тебя нет оснований для доказательств. Ты можешь понадобиться на допросе, если тот состоится, и убедиться в его участии в этом всем. Но этого будет мало. Ты гений, но люди верят в то, что видят.       Эта фраза кажется Уиллу очень знакомой. Он невольно вспоминает Лиз во время суда и понимает, что она была того же мнения. — Я не жалуюсь на паранойю, — недовольно отзывается Уилл. Не то чтобы кто-то в принципе жаловался, потому что собственные убеждения прочно заседают в голове и являются истинно верными до тех пор, пока не появляется более неопровержимый факт. Но Уилл убежден в своих идеях, потому что редко ошибается. Или же наоборот: он редко ошибается именно по той причине, что верит себе.       «Порой единственное твое оружие, старбой, — твоя интуиция», — слова отца всплывают в сознании прежде, чем Уилл успевает услышать его голос, и невольно осознает, что не может вспомнить, как он звучит. — Салехард мог остаться в мотеле, чтобы встретиться с той женщиной, — говорит Лукас, — достаточно далеко от дома; в месте, где никто не будет задавать вопросы.       Уилл знает, что доводы их подвешенные, что информация размытая и необстоятельная, но не торопится с выводами. Он хмурится, не думая о чем-то конкретном, и допивает кофе. — Мы встретили его тогда. Если мне докажут, я поверю, что это случайность, а я накрутил себя из-за адреналина. Но сейчас он едет по той же дороге, когда и Лиз отправляется домой? — он смотрит на распечатанный маршрут, отмеченный красными линиями от маркера. — Он ехал от Эльстюкке-Стенлëсе. Зачем ему там быть? Проделать такой путь ради встречи с любовницей? Он точно знал, что ему нужно. Осталось выяснить это. Мне надо знать, где она живет, брал ли кто-то его машину и зарегистрирована ли она на него.       Йоргенсен молчит, молчит и Лукас, но только потому, что ему действительно нечего сказать. Уилл смотрит на их лица в надежде увидеть хоть каплю осмысленности, но вид Греджа обретает отстраненную задумчивость. — Мне нужно позвонить агенту Крафорду, — уведомляет он. — Поделись со мной. — Ничего такого, просто вспомнил, как обделался той ночью.       Гредж, собираясь уходить, бросает напоследок в сторону Лукаса короткое: — Приложи сырую картошку, приятель.       Затем он уходит, оставляя их в доме, где они уже тоже не чувствуют себя в безопасности. Уилл заламывает руки за спину, раскачиваясь на стуле, и проводит языком по зубам. Он слегка откидывается назад, балансируя на двух ножках стула. После кофе во рту всегда паршиво.       После подобных новостей на завтрак тоже. Это неприятным осадком укладывается в голове и делает из него хмурого ворчливого хиллбилли-обладателя подержанного пикапа еще на остаток дня. — Какие планы на сегодня? — спрашивает Лукас, оставляя отмытую чашку на полке. Уилл уже научился привыкать к отсутствию посудомоечной машины в каждом датском доме, да и в целом не ерничает. — Научить тебя пользоваться пистолетом, — бормочет он и замечает, как по лицу Лукаса растекается беглая растерянность, которая тут же сменяется покорным смирением уже через несколько морганий. Хотя его левый глаз дергается. Уилл не может охарактеризовать этот тик уже давно и просто делает вывод, что это происходит из-за повышенного кортизола на фоне всей этой суматохи с обвинениями, покушениями, судом и преследованиями. Он проявляется время от времени, но Уилл все равно следит за каждой ситуацией, когда это происходит. В последний раз его глаз дергался накануне, когда Лукас пытался соврать насчет своей неудачи на несостоявшемся собеседовании, а чуть ранее — когда они смотрели фильм и пили пиво, а Уилл упоминал что-то о своих собаках. — Проводишь меня до леса? Я там еще не был. — Lad os gå.       «По крайней мере, ты будешь у меня на виду», — остается несказанным, и Лукас зовет Фанни — она уже прыгает под дверью, размахивая хвостом. Обычно его собака всегда гуляет без поводка, и Уилл удивляется тому, как он без сомнений доверяет ей. Если бы он выпустил свою свору вне дома, они бы обязательно навели беспорядок на улицах и попали в неприятности, отчасти поэтому он так любит свой Вульф Трап. Дома они гоняли енотов и всяких мелких зверей, подбиравшихся слишком близко к их территории, и были счастливы.       Сырость улиц не располагает для романтичных прогулок, но он уже действительно устал сидеть дома. Уилл берет машину: он планировал поискать какое-нибудь заброшенное место, где поблизости не будет людей, — чтобы пострелять, и Лукас предлагает ему лесную поляну, где он некогда охотился. Раньше туда приходили олени, но сейчас там стало слишком небезопасно для них, и они забрели еще дальше и глубже в чащу: настолько далеко, что даже в хорошей экипировке и высоких сапогах пройти сквозь заросли кажется очень трудно.       Возле тонкой лесополосы они оставляют машину и идут вглубь пешком, изредка ощущая на щеках редкие падающие капли дождя. Под ногами тихо шелестят влажные листья, пахнущие травянистой гнилью, где-то вверху трещат ветки старых деревьев, качающихся из стороны в сторону, и загробное карканье ворон в вершине первое время вызывает и мурашки, и странную ностальгию. Сельская полоса из крыш домов кажется ровным горизонтом, только издалека виднеется побелка высокой церкви — не то чтобы совсем огромной, но на фоне степи и холмов ее видно с любого конца маленького прибрежного поселка в глубинке Дании.       Фанни следует за хозяином, ничуть не тревожась на новой местности, и обнюхивает листья. Гулять с собакой приятно, напоминает Уиллу дом, и это только усиливает его меланхолию. Если постараться, можно представить, как будто он снова в лесу Вирджинии в особенно сырой день осени. Фанни выбегает вперед, напоминая олененка своим белым хвостиком, и на время исчезает под бревнами и корнями деревьев, нападая на след мелких зверьков.       Они с Лукасом останавливаются на открытой поляне возле высоких мертвых деревьев, своими скрюченными ветками напоминающие бродячих лосей, пораженных неизведанной болезнью. Уилл оглядывается: они уже не первые гости в этом месте. Вокруг валяются железные бутылки дешевого пива от подростков. — Мишень, — предлагает Уилл, вынимая пистолет. Он снимает его с предохранителя с такой ловкостью, будто делал это сотни раз, потому что это действительно так, и вкладывает свой кольт в широкую ладонь Лукаса. Там он смотрится также чужеродно, как и его охотничий карабин. Он отходит, расставляя бутылки, и возвращается на место. — Я надеюсь, тебе это все-таки не понадобится, — говорит он, — но ты понимаешь необходимость. Я могу не быть рядом, когда ты будешь в этом нуждаться.       Лукас очень внимательно смотрит на Уилла, и тот хочет спросить, о чем он думает, но понимает, что не стоит. Сегодня у них обоих не очень хорошее настроение, и Уилл почти за себя не ручается. Лукас становится очень серьезным и встает рядом с ним, целясь в банку, зажатую между корягами. Уилл не особо акцентирует внимание на позе Лукаса — стоит-то он правильно, как будто держит в руках ружье, но его кольт намного меньше и удобнее лежит в руке.       Лукас крепче сжимает его обеими руками, как будто пытаясь отдалиться, и направляет на цель, приглядываясь и щурясь из-за отсутствия очков. Уилл задней мыслью думает, что мог бы купить ему новые. Не, не так. Он купит ему очки. — Ты напряжен и зажат, — Уилл все равно указывает на его стойку, настойчиво разводит плечи и выпрямляет его спину. Лукас с неуверенной улыбкой фыркает: — Твое оружие уступает габаритам моего. Я привык к большим размерам.       Уилл поднимает бровь, стараясь не молчать долго. — Ясно.       Лукас выстреливает, но почти промахивается: пуля все-таки задевает банку, но она не падает, а зрение подводит его. Уиллу действительно не приходится убеждает себя в том, что Лукас умеет стрелять.       Фанни дергает ухом: она срывается с места в поисках несуществующей добычи, и Уиллу немного жаль ее огорчать. — Почти всегда ситуации, когда приходится использовать оружие — это непредвиденные обстоятельства. Тебе будет все мешать, но главное не зацикливаться на этом. Если ты решаешь целиться, тебе действительно лучше знать наверняка, что ты выстрелишь. Жизнь — не тупой боевик. Также знай, что если тебе целятся в бошку, с большой вероятностью твой заложник выстрелит.       Ветер взъерошивает волосы Лукаса. Он не оскорблен замечанием Уилла и, вероятно, размышляет над ним, находя в нем определенный смысл. Он снова принимает стойку с более уверенным видом, а Уилл остается наблюдать сзади. Глаза Лукаса со стороны обретают ореховый оттенок, даже почти янтарный, а может и цвета жженой умбры. С новым выстрелом пуля сбивает банку. Уилл одобрительно хлопает его в спину, когда Лукас улыбается. — Давай еще. В смысле, у тебя не будет проблем с тем, что ты использовал пули? Потому что у нас следят за количеством потраченных.       Уилл приятно удивлен этим замечанием, но отмахивается. — У каждого агента с большой вероятностью в друзьях имеются неординарные личности, которые всегда предоставят всякие штуки. На самом деле, я не хочу об этом говорить. Используй столько, сколько захочешь.       Уилл не может не думать о том, как и кто впервые учил Лукаса стрелять. Возможно, его отец, а может он посещал курсы. Проходит некоторое время, прежде чем они удовлетворяются импровизированным тиром. Они возвращаются к машине и отправляются домой, иногда поочередно протягивая руку назад, чтобы погладить Фанни. В лесу сыро, и Уилл почти чувствует, как увлажнилась его обувь. — Ты думаешь, Ганс действительно замешан? — спрашивает Лукас, выезжая на дорогу. Уилл пожимает плечами. — Я уже ни в чем не уверен. Но у нас есть эта информация, и она переплетается с расследованием. Если такое происходит, крайне маловероятно, что это совпадение. — Но шанс есть?       Уилл смотрит на Лукаса, и когда тот смотрит в ответ, он отворачивается. — Это я и хочу выяснить. — Получается, если и смерть моего адвоката была не несчастным случаем, Лиз тоже может быть в опасности?       Уилл поджимает пальцы. Он ненавидит, что Лукас прав. — Я думаю, Гредж осознает это и обязательно убедит шефа выслать пару агентов для страховки и временного наблюдения.       Он невольно вспоминает, как отдал Лиз деньги, а она врет ничего не осознающему Лукасу о своем бескорыстии. Уилл неслышно усмехается: это точно не та вещь, которую он расскажет хоть когда-нибудь. — А мы в какой степени опасности?       Уилл не хочет врать, хочет сказать, что пока он с ним, это не важно, но это важно, и он хочет держать Лукаса в курсе всего, что с ними происходит. Он включает кондиционер, хотя до дома осталось всего ничего, но его ноги уже замерзли. — Ну, мы примерно в жопе.       Лукас осекается. А потом прыскает, потому что рядом нет детей. Это напоминает Уиллу врачей, которые слышат тонкий писк сигнализации, и военных, вздрагивающих от раскатов грома.        — Это не очень утешает, знаешь ли.       Уилл все еще ничего не знает о Лукасе. — Расскажи мне о себе, — просит он, откидывая голову. — О своей семье.       Если он и удивлен, то не показывает этого. Он молча пожимает плечами, сворачивая на другую сторону улицы: такую же пустую, как и любую другую. — Все из моей семьи были охотниками. Мой прадед беженец из Гренландии, женился на шотландке. Она была, что значит, простолюдинкой, и они оба не имели ничего, кроме друг друга, поэтому у меня весь род… никогда ничем не выделялся. Чтобы выжить, они должны были приспособиться. Охотились на всех животных, не только на оленей — сейчас это стало просто частью традиции. И передается Ларсенами из поколения в поколение.       Лукас крутит верньер настройки, и Уилл догадывается, что история на этом заканчивается. Он находит волну и оставляет песню, которая сразу почему-то вызывает у Уилла симпатию.

In this cup, love's poison

For love is the poison of life

Tip the cup, feed the fire,

And forget about useless hope…

      Лукас тянется переключить, но Уилл останавливает его. Из-за этого он чувствует себя мальчишкой в грузовике отца: они едут на луизианское поле рано утром, хотя все равно уже очень жарко, чтобы собрать урожай, и они оба сильно загоревшие. — Они убивали, чтобы жить, но теперь мы живем, чтобы убили нас.       Лукас хмурится, пытаясь осознать фразу и найти в ней смысл. Уилл думает о том, как закончить эту погоню со слепыми собаками и видит во всем ненужный смысл.       Они приезжают домой до того, как песня успевает доиграть до конца, и Уилл собирается открыть двери, но Лукас вдруг заводит разговор: — Ты считаешь, что я не выдержу этих испытаний, потому что я слабый?       Грэм пялится на него и убирает руку от двери. Он редко поднимал подобные темы сам, и Уилл считает это великой удачей. Или поводом беспокоиться. Пока тяжело сделать выводы, но, вероятно, многое зависит от его ответа. — Я считаю тебя самым милосердным человеком из всех, кого я знал, — говоит он, и это честно. Лукас верит, потому что выражение лица Уилла никак не меняется, — и это милосердие и человеколюбие выйдет тебе боком.       Прежде чем он успевает что-то ответить, Уилл выскальзывает из машины, не дожидаясь его, но Фанни остается ждать хозяина.       Уилл втайне предпочитает, чтобы Ларсен обиделся на него за это, разозлился или хотя бы надулся, но когда он заходит следом, во всем виде Лукаса ничего не выдает негативности в его сторону. Он молча моет Фанни лапы в ванной, сидя на бортике, пока Уилл умывается и оставляет обувь просыхать в теплом месте.       Он невольно смотрит на Лукаса, потому что ванная тесная, и тот приговаривает утешительные слова на датском своей собаке, и слишком много скапливается в его душе при виде неунывающего Лукаса в этот момент. Мужчина игнорирует его взгляд, потому что думает, что это очередной эпизод Уилла, когда он застывает и пялится в одну точку. Он отпускает Фанни, и та выскальзывает за дверь, но прежде, чем Лукас встает и сам, Уилл перегораживает путь. — Что ты? — спрашивает он у Грэма, удивленно моргая. Хотя, кажется, нет причин для беспокойства, он напрягается, и Уилл смахивает растрепанную прядь волос цвета сена, чтобы посмотреть на глаз. Лукас инстинктивно отстраняется, смущаясь, и быстро моргает, не в силах опустить голову и скрыть от вездесущего Уилла, потому что тот берет его лицо в свои руки.       Кожа на месте удара за время обретает фиолетовый окрас, кое-где виднеются тонкие сетки маленьких капилляр. Уилл, едва касаясь, очень сосредоточенно проводит большим пальцем по уголку глаза, и Лукас, прерывисто вздыхая, наполовину отворачивается. — Не смотри на меня так, — просит он почти жалобно, — я знаю, ты думаешь. Но я мужчина, в конце концов.       Синяк за ночь стал темнее, уродливее. Большие пальцы Уилла ложатся по обе стороны от него, не касаясь, но очерчивая границы. Он смотрит на фиолетовый кровоподтек с такой интенсивностью, будто пытается испепелить его синим взглядом. — Я надеюсь, ты ему врезал, — говорит Уилл тихо, вибрируя от сдерживаемой ярости. — Я надеюсь, ты сломал ему нос.       Лукас вздрагивает от его прикосновения и безуспешно пытается отстраниться. И все же — он не отталкивает Уилла. — Я надеюсь, ты оставил на его лице такой же след, — продолжает он, усиливая хватку. — Он не имел права тебя трогать — ни тогда, ни сейчас. Ты не гребаный Десмонд Досс, Лукас. Таких Десмондов Доссов единицы в мире, и ты не из их числа. — Нет… — Лукас неуклюже запинается, путаясь в ногах. Уилл не намного ниже, но так близко, что ему приходится чуть нагнуться к нему. — Десмонд Досс, справедливости ради, не носил оружие ни против одного, ни против двух.       Слова падают в тишину, как искра в бочку с порохом — это долго, мучительно медленно, пока Уилл соображает.       Глаз Лукаса нервно дергается, и он сглатывает: почему-то Уилл понимает смысл сказанного только сейчас. Его оправдали, но на него опять напали.        — Что? — он дрожит от собственного голоса. — Где еще?       Он отпускает лицо Лукаса и хватает его за ворот рубашки, прежде чем он успел бы сбежать. Матовая плитка ванной блестит за спиной, и в ней мелькают отражения. — Покажи мне. — Уилл! — осаживает Лукас, как собаку или ребенка. Что-то подсказывает, что он совсем растерял способность злиться, и Уиллу хочется довести его до белого каления, чтобы убедиться, что это не так. — Там ничего нет! — Не ври мне! — огрызается он в ответ. — Никто не ненавидит тебя так, как ты сам!       Он толкает его от прохода назад, так что Лукас упирается спиной в плитку ванной. Уилла до безумия раздражает то, как он умудряется выглядеть беззащитным, и это подстегивает его снова схватиться за чужую одежду, пока Лукас безобидно перехватывает его руки и мешает.       Уилл хочет знать, хочет верить, что этот человек хоть сколько-нибудь злой, что он скрывает внутри довольно пугающую натуру, потому что Уилл не может быть таким за них обоих. — Покажи мне, где еще тебя били, — он упрямо выдергивает кисти из чужой хватки, хватает за его рубашку так, словно она — причина всех бед их двоих, и Лукас вздрагивает, когда он едва ли не разрывает ткань вместе с пуговицами. — Покажи мне! — громко требует он, дергая и встряхивая. И все-таки, Уилл не ненавидит его всеобъемлющую доброту, потому что ему самому кажется, что он не способен на нее. Большую часть жизни он кипит от ярости, годами культивируя ее, но этого никогда недостаточно: но Лукас совсем не старается скрыть свою темноту, потому что ему нечего. — Перестань, Уилл, — просит он устало, когда Уилл тесно придавливает его к холодной плитке. Он видит, как карие глаза напротив намокли от безысходности и смирения.       Он близко, и он опустошен. Лукас шепчет просьбу почти ему в губы, и на мгновение это заставляет Уилла замереть и пялиться на них. — Отпусти меня.       Он не злится даже теперь, когда тот налегает всем телом, хмурясь от обиды. Уилл бессильно вздыхает, не отпуская его, хотя хватка на рубашке наполовину ослабевает.       Возможно, Десмонд Досс и был кое в чем прав, он выиграл то, что выиграть нельзя. Но это не его мир — это мир Уилла. Он слегка надавливает, когда опускает голову ему на плечо и чувствует, слышит, как колотится сердце Лукаса, кажется, прямо под кожей. Он отчаянно вцепляется в него, и вместо того, чтобы оттолкнуть Уилла, несмело выпрямляется. Он, конечно, только ждет, когда Уилл отойдет, чтобы он мог сбежать, но Грэму кажется, что они обнимаются.       Правда в том, что он ненавидит свою злобу. Ненавидит то, во что она его превращает. И больше всего он ненавидит то, что ни капли не отвращает человека, который не боится его странности. До сего момента. После Лукас наверняка захочет уйти.       Внезапное отвращение к себе захлестывает его мощной лавиной, и Уилл кривится. Ему нет смысла злиться на Лукаса, — стоило бы на тех, кто опять рискнул поднять руку на него. Он резко разворачивается и впечатывает кулак по стену с такой неудержимостью, которую сам от себя не ожидал. Сухая штукатурка осыпается с потолка, и еще несколько мгновений слышится, как крошатся песчинки. Лукас тяжело дышит: от раздражения, испуга и недовольства, и, кажется, все равно это даже не близко к ярости Уилла — просто ощущение, что он лишит его десерта на обед и заставит лечь спать раньше.        — Лучше? — капризно спрашивает он. Уилл трет покрасневшие костяшки дрожащей руки и угрюмо кивает: — Лучше.       Лукас мотает головой и быстро проходит мимо него, свеча оголенной грудью. Но даже на выходе из ванной не хлопает дверью.

***

             Уилл закрывается в своей спальне, чтобы теперь в одиночестве прислониться к стенке спиной, как будто они бойкотирующие братья. Комната выглядит безликой, временной, но сейчас она — единственное место, где он может перевести дыхание. Он смотрит на свою руку. Тупая пульсирующая боль поднимается по предплечью и остается там, но взамен кисть слабо немеет. Он насупленно сдирает ногтями содранную кожицу. От физической боли становится очень легко — она всегда была простой и понятной, в отличие от того уродливого клубка, что бушует внутри уже много лет — со смерти отца, если быть точнее, и открытия своей эмоциональной нестабильности — когда он только определился, какое название она носит. Он внимательно изучает, как краснеет и наливается от подступающей крови царапинка.       Уилл перебрасывает тело на край кровати, утыкаясь лицом в ладони, и растягивает его.       Что он сделал? Что он сделал?       Та ярость, которую он всегда считал инструментом, праведным гневом против несправедливости, несправедливо обернулась против единственного человека, которого он хотел и все еще хочет защитить. Он не искал правды — он ее потребовал. Он не попытался помочь — он пытался без анастезии безжалостно вскрыть раны, чтобы удовлетворить собственную потребность в контроле и в полном знании того, что внутри препарируемой жабы.       И взгляд Лукаса… в нем не просто страх: в нем Уилл зародил то, что сам боялся увидеть. Разочарование. Лукас, конечно, мог бы не сказать — Уилл вечно клешнями вытаскивает из него частицы правды, но этого всегда мало — ему мало проявленного доверия. Мало доверия после всего, через что Лукасу пришлось пройти с окружающими его людьми, которых он всю жизнь считал друзьями. Разве можно винить его в этом?       Лукас его друг. Но остается ли он им теперь?       Все остальные в его жизни считают Уилла либо функцией, либо проектом. Джек использует его навыки. Остальные изучают. У него никогда не было друзей. Лукас стал другом. Лукас просто был рядом. Он приносит ему лекарство. Он смеется над его дурацкими шутками с тупыми каламбурами, которые не понимает, потому что в этом и смысл. Он не пытается его исправить. Он принимает его странность как данность. Он первый человек, который, увидев тьму Уилла, не убегает и не пытается раздуть ее, изо дня в день напоминая ему о ней. Он просто зажигает рядом свою маленькую свечу, чтобы она сеяла свет.       А Уилл не осознает, насколько это ценный дар и пытается погасить ее.       Он поднимает голову и начинает наконец переодеваться. Он с очередным уколом неудовольствия осознает в себе человека, которого едва узнавал. Этот человек ему не нравится, он опасен не только для него, но и для тех немногих, кто ему дорог.       Уилл всегда думал, что его проклятие — это его дар видеть тьму в других. Но теперь он как никогда понимает, что настоящее проклятие — это тьма в нем самом. Та, которую он не может контролировать, не знает как.       Он сидит за ноутбуком, изучая фотографии с мест преступлений (это его удивительным образом успокаивает, что только доказывает собственные странности) так долго, пока боль в руке не становится фоновым шумом, как обожженое чаем нёбо или синяк. Опыт подсказывает, что ему следует выйти к Лукасу и попытаться попросить прощения, но он не может заставить себя пошевелиться, потому что не знает, в каком настроении Ларсен. Он только слышит, что тот ходит по дому, моет посуду на кухне, открывает и закрывает входную дверь. Один раз скрипит шкафчик, и Уилл уверен — Лукас немного выпивает.       Он потерпел поражение как человек — как друг, защитник и кем-бы-он-еще-ни-был-для-Лукаса. И он не знает, можно ли это исправить. Не знает, заслуживает ли он вообще того, чтобы это исправлять.

***

      За завтраком на следующее утро (Лукас приготовил им завтрак. Себе и Уиллу. Он даже сделал для него кофе) замечание Лукаса звучит как тщательно замаскированный намек. Очевидный, но не менее болезненный. — Я думаю, мне стоит вернуться домой.       Какой уж тут намек! Уилл знал, что наверняка услышит это утром, и так и происходит. Его ногу щекотит шерсть Фанни под столом, и как только он представляет, что будет дальше жить без этого, как его плечи сразу тяжелеют. Гадкой змеей внутри вьется чувство вины и неуместной отчужденности. — Нет, зачем тебе уходить? — Мне нужно, — впервые он улыбается в ответ, но не поднимает глаз — обычно ему нравится смотреть в глаза, но не сейчас, и за это Уилл почти благодарен, хотя его слова снова вызывают раздражение и ненужные сомнения. — Нам нужно. — Это не объясняет причину, — недовольно ворчит он и хмурит брови «домиком».       Уилл не успевает замолчать и прикусывает язык. Ему кажется, что он сейчас все окончательно испортит. Он знает, что не может вечно держать Лукаса рядом. Что однажды ему все-таки придется уйти, потому что у него должна была быть своя собственная жизнь. И что, быть может, это случилось бы намного позже, если бы Уилл не сорвался, если бы мог контролировать себя немного лучше. Он не имеет права требовать от Лукаса большего, чем он уже дал.       «Я несдержанный и вспыльчивый, — размышляет он, и вместо того, чтобы съесть на завтрак вчерашнюю лазанью, скребет вилкой по краю тарелки. — Я не знаю, как это исправить. Я знаю, что мне не надо быть к нему враждебным, мы вместе боремся друг за друга, а не против.»       Вслух он только говорит: — Прости меня.       Лукас поднимает голову, немного удрученный. Он особенно тоже ничего не ест, хотя его тарелка пустеет: он бездумно отдает почти половину Фанни. — Не извиняйся. Это, вероятно, я на тебя так влияю.       Вероятно, так он всегда говорил родителям детей в детском саду, если они грубили ему, показывали средний палец или плевались. Вероятно, Уилл очередной его ребенок с отклонениями, которого сложно исправить, и одновременно он же и свой родитель, потому что Лукасу не на кого больше пожаловаться.       Уилл краснеет от уязвленной гордости и хмурится, сжимаясь, как пиявка от соли. Он дрожит, но Лукас не видит почему — Уилл дергает коленом под столом и задевает его ногу. Они одновременно вздрагивают и в конце концов смотрят в глаза друг другу. Уилл быстро выпаливает на одном дыхании: — Не уходи, останься.       Он представляет тело Лукаса на разделочном столе. Его бледное лицо, совсем не похожее на то, что сейчас смотрит на Уилла с румянцем, еще не сошедшим от вчерашнего стакана чего-то там — он не помнит, что в шкафу, и так как они оба любители выпить, они условились открывать его не больше двух раз в неделю… И Уилл совсем не хочет стоять в морге, рядом с доктором Финном с его запахом корицы, и вспоминать глупости. Он не хочет смотреть на какую-нибудь его конечность, которую пришили обратно. И он тем более не хочет смотреть в глаза его сына, сообщая, что это он не уберег отца.       Лукас, кажется, еще готов его послушать, и Уилл тщательно взвешивает каждое слово, прежде чем оно сформирует убеждение в голове Ларсена. — Я не хочу убеждать тебя, но… мы оба в опасности. Ты умеешь стрелять, ладно, но этого никогда не достаточно.       Он понимает, что ему почти и нечего сказать, кроме как повторить «прости» и «останься». Мужчина внимательно смотрит на него. — Останься, — он приподнимается на стуле, но тут же садится на него одним коленом, неосознанно делая самое нуждающееся лицо в мире, — я буду… я буду добрым с тобой. — Разве я могу? — Ты меня не слушаешь, — жалуется Уилл, — и никогда не рассказываешь о том, что происходит. Мне правда жаль, что я обидел тебя. — Ты не обидел меня. Это было просто… — По-скотски. — Неожиданно, — поправляет Лукас. — Я был мудаком. — Если тебе от этого легче, я давно простил, — говорит он с вдруг возникшим акцентом. Лукас маскирует румянец тем, что чешет переносицу, — ты никогда не сделаешь что-то, за что я бы тебя не простил. Я делаю это неосознанно… отстраняюсь от тебя, хотел сказать. Я не хочу… но не могу иначе. Ты мой единственный друг. Я был один и был так напуган этим, пока ты не появился… и ты сразу встал на мою сторону.       Он говорит много вещей, но Уилл цепляется за единственную — самую доступную и красноречивую: Лукас считает его другом. Лукас считает его другом. — Ты боялся, что я пропаду также неожиданно, как появился, — понимает он, и все становится очень ярким, — как будто… как будто тебя лишат опоры в тот момент, когда ты будешь в ней нуждаться больше всего.       Лукас сдержанно кивает, но это правда. — Я не могу пренебрегать тобой, — добавляет он, — потому что все, что ты для меня делаешь, значит больше, чем я мог бы выразить.       Уилл смотрит куда-то в область его лба — это легко, пока это не глаза. — Я чувствую необходимость… я не знаю… я просто хочу, чтобы ты был честен со мной. Это поможет нам обоим.       Лукас накрывает его ладонь своей, но Уилл внезапно вздрагивает и одергивает руку. Контакт слишком ошеломляет, и все еще не очень понятно, передумал ли Лукас, так что Уилл напряжен. Ларсен смотрит так нежно, что Грэм шумно вздыхает, готовясь сорваться с места и броситься наутек, но остается сидеть на месте только по той причине, что ноги отказывают в желании. — Преследователь еще не пойман. Я не хочу… я не хочу найти части твоего тела в гребаной коробке однажды утром! Останься. Я не буду таким… тебе не обязательно уходить, правда, знаешь… — Это многое проясняет, — признается Лукас, и Уилл знает, что смутил его, но остается в тайне доволен полученной реакцией, когда видит его морщинки от сдерживаемой улыбки. Лукас кажется более человечным, — но ты сделал очень много для меня, для нас, ты все еще можешь попросить меня о чем угодно. — Об этом я и прошу. Будь честен. Не ври и не утаивай. — Я понял, — кивает он, и Уиллу нужно несколько секунд, чтобы унять собственное сердцебиение, — я понял. Я буду, Уилл.       Он дает шанс им обоим. Он не уходит.       Они замолкают, чтобы закончить холодный завтрак, и Уилл больше не задевает его ногой, хотя кажется, что хочется. Ему просто нужно убедиться, что Лукас рядом, что прошло достаточно времени, чтобы они стали настоящими друзьями, которых не разлучит глупая недосказанность и другая ерунда. — Ну… — несмело произносит Лукас, и кажется, будто он впервые в этом доме, — у тебя есть план?       Уилл собирался еще раз проанализировать найденные улики при расследовании смерти Софии. Но это ничего не дало ему однажды. Он знает, что это не несчастный случай, но не может это доказать. — Не-а, — Уилл отмахивается и в благодарность моет посуду. Сегодня у него особенно болит голова, и он пьет таблетку аспирина, совершенно точно не собираясь никуда уходить. — Включим фильм и завалимся в гостиной. — Я чувствую, что поднабрал со всем этим бездельем. — Ты не смей жаловаться. Если так пойдет и дальше, из-за твоей готовки мне придется сменить все свои брюки на пару размеров.       Лукас принимает это за комплимент. Они недолго выгуливают Фанни, запускают стирку и разоряют запасы пива перед телевизором, лениво смотря футбол, документалки о животных, фильмы и «Том и Джерри» — нарочно пропускают новости, чтобы больше ни о чем не думать.       Уилл украдкой смотрит на Лукаса и испытывает мрачное удовольствие от того, что смог уговорить его остаться, но в конце концов он встает, чтобы найти плед — совсем скоро наступят настоящие холода, но их ноги мерзнут уже сейчас. Уилл следит за его удаляющейся спиной, а когда он возвращается, в его руках только один плед. Уилл не нервничает — скорее предвкушает, как они будут сидеть под одним одеялом и невзначай касаться коленями. Их положение напоминает Грэму старых вязальщиц у камина с открыток.       Лукас бросает им на колени серый плед без узоров и садится к нему чуть ближе. Уилл чувствует, как он копошится и устраивается, а затем укрывает плечо оставшимся краем одеяла. И он следует его примеру, хотя ему не особо-то было и холодно: он мог бы уступить Лукасу все одеяло, но хитрая мысль о том, что так они будут ближе — не покидает и даже побуждает перетянуть часть на себя, чтобы Лукас приблизился еще.       Уилл по привычке кладет руку на спинку дивана, как делал раньше, и Ларсен, не преминув возможностью воспользоваться предоставленным удобством, прислоняется к его теплому боку. Это нисколько не мешает Уиллу. На диван капризно прыгает Фанни, устраиваясь с другой стороны рядом с ним, и он принимается слегка почухивать ее по голове, пока пытается сосредоточиться на фильме. Они смотрят плохо снятый боевик с субтитрами на английском.       Уилл не терпит близость, он ею наслаждается так, что непременно считает, что ему станет холодно, если Лукас уйдет. В этом контакте прослеживается что-то странно интимное и приторно милое.       Через некоторое время, когда и он почти дремлет, Уилл слышит, как довольно мурлычет Лукас. Он недоуменно смотрит на него и ошарашенно замирает — его пальцы уже несколько минут зарываются в путающиеся от хаотичности движений волосы Ларсена. Он давно полностью опустил голову ему на плечо, пока Фанни укоризненно смотрит на них, и Уилл сглатывает. Он мог бы отстраниться, но Лукаса это не тревожит: он тоже дремлет, разнеженный его грубоватыми пальцами, и Уилл почти чувствует, как у него по шее пробегают мурашки, когда он продолжает — неуверенно, на пробу, как будто впервые.       Если люди и вели себя странно, чаще всего это происходит из-за Уилла. Он всегда пытался выбрать наиболее приемлемую роль в обществе той или иной компании, чтобы не показаться совсем дурным. Что значит бездействие Лукаса? Это считается флиртом? Ему стоит поцеловать его? На что похоже заблуждение? Уилл не знает и потому ничего не делает, но и не останавливается, продолжая круговыми движениями запутывать чужие волосы. Лукас не седой, у него приятный цвет волос.       Он совершенно теряется. Едва ли мужчина замечает несколько секунд промедления, когда Уилл слегка отстраняется назад, устраиваясь полу-лежа, и Лукас, так и не открыв глаза, чтобы что-то сказать, устраивается на его боку. Фанни приходится недовольно подвинуться, не желая слезать с дивана. Уиллу тесно, но он не отстраняется. Он думает о скорой неловкости, которая неизбежно последует за осознанием многосмысленности ситуации, но он подготавливает себя ко всяким возможным реакциям, и довольно прикрывает глаза, надеясь, что Йоргенсен, если и собрался навестить их, приедет нескоро. В последнее время он не ждет на пороге, когда ему откроют.       Уилл знает, что Лукас не спит, но когда он все-таки вздыхает, что свидетельствует о скором нарушении контакта, Уилл принимает решение немного поелозить. Тогда Ларсен поднимается — взъерошенный, как чиж, подравшийся с другими птицами, и Уилл подавляет желание поцеловать его в кончик носа или линию губ. — Что тебе снится? — внезапно спрашивает он. Потому что собственные сны не приносят облегчения, и ему хочется верить, что у кого-то они поприятнее.       Лукас хмурится, как будто вспоминает, хотя никогда не забывал. Он упирается рукой в диван рядом с бедром Уилла, и это почему-то его будоражит. Лукас сильный, напоминает он себе. — Много всего. Старая школа для детей из неблагополучных семей, пострадавшие ребята. Процесс суда, где меня признают виновным, и я сажусь в тюрьму.       Уилл молчит, осторожно разглядывая его, и замечает в глазах Лукаса скрытый мрак. — Когда я просыпаюсь, я очень радуюсь, что это всего лишь сон.       Уилл вдруг ощущает себя совершенно чужим в этой стране. Он хочет домой, к своим собакам. Он бы что угодно сделал, чтобы вернуться к ним. — Это не конец, — говорит он скорее себе. Потому что не знает, как долго еще придется пробыть здесь и держать рядом Лукаса. Он скучает по старому воздуху, по старым местам, по своему дому, хотя ничего, кроме этих вещей, не держит его там. Уилл просто привязан к месту, которое смог назвать «домом» впервые за много лет. — Прости, что нарушаю зону комфорта. У вас в Америке к этому относятся особо, я читал, и вы очень… ранимы. — Дело не в американцах, — отвечает он. — Дело во мне. — Я хотел бы, чтобы ты знал, — продолжает Лукас всерьез, и больше не нависает над ним, но Уилл все равно чувствует напряжение, — у нас в Дании… у нас люди проще воспринимают близкий контакт. Датчане целуются со всеми и постоянно обнимаются. У вас, я слышал, все иначе. Я не хочу, чтобы ты вдруг… испытывал неудобства из-за этого… всего. И я рассчитываю, что ты правильно меня поймешь.       Да, думает Уилл. Здесь вы так тактильны. Ты работал с детьми, был с ними очень близок. Дети не знают границ. — Я в норме, — отвечает Уилл, фыркая, как будто он в кабинете психолога, — понятия не имею, что там у других американцев. Мои социальные границы и понимание взаимоотношения людей довольно размыты. Те, кто был бы согласен поэкспериментировать и помочь мне изучить тесный контакт — не стоят в очереди, знаешь ли.       Лукас улыбается, поднимая голову, и выглядит как-то чересчур воодушевленным. — Я не против.       Он не против. Ну конечно, он не против изучать границы с Уиллом. — Мне не сложно помогать тебе в этом.       Конечно, не сложно. — Кроме того, нам обоим это нравится, да?       Нравится, нравится, нравится. — В смысле, мы одиноки, но нам также нужна поддержка.       Уилл не уверен, что справится с этим, и только убежденность в том, что он не краснеет заставляет его оставаться на месте. Он глуповато поглаживает шерсть Фанни, и до него доходит, что, вообще-то, Лукас не имеет в виду ничего пошлого. — Да, думаю, да, — сдержанно отвечает Уилл, только чтобы не вздрогнуть от переполняющих его эмоций, когда Лукас осторожно ерзает, слабо переплетая их ноги. Это кажется сверх того, что Уилл мог бы вынести, и он закрывает глаза на секунду. Возможно, будь они без домашних штанов, Уилл бы смутился больше — возможно, даже возбудился бы, но долгие минуты лежания с Лукасом вводят его в крайне медитативное состояние, и он едва ли испытывает нечто похожее на эрекцию. Несомненно, ему приятно от тепла чужого тела рядом, но положение хочется сменить: он хмурится, несильно извиваясь, как змея, стараясь не тревожить Лукаса, но тот, к его огромному сожалению, встает. — Скажи, как тебе удобно. — О. Да. Конечно.       Уилл благодарно суетится, на мгновение теряясь: диван мал, а на остатке свободного места лежит Фанни, но он не решается спихнуть ее ради собственного удобства. Тогда он дает Лукасу время и место устроиться первым: в положении полулежа на своей стороне он открывается для того, чтобы Уилл лег на него спиной.       Но Уилл не только не принимает приглашение, но и вовсе замирает, чтобы подумать, потому что, очевидно, это кое-что странное. Как это ему поможет? Уилл не обнимается с людьми лишний раз, не говоря уже о подобном контакте. Но когда он ловит взгляд Лукаса, он послушно садится между его ног спиной, постепенно опуская свой вес на чужую грудь — она такая теплая, как будто под кожей у него зашито солнце. Нерешительно, медленно и неловко Уилл кусает внутреннюю сторону щеки и пытается расслабиться. Но Лукас терпеливо ждет, не касаясь его, и когда Уилл устраивается, вытянув ноги, колени мужчины несильно, но удобно сжимают его бока. Руки трогают его голову, и уже чужие пальцы закрываются в волосы Уилла: он несдержанно выстанывает долгий выдох. Не столько от наслаждения, сколько от осознания, что никто за всю его жизнь не предлагал ему подобной тактильной стимуляции.       Лукас, конечно, не подумает, что Уилл извращенец. Не подумает, что Уилл уже впитал в себя множество нездоровых желаний и фетишей из чужих воспаленных мозгов. Не станет чураться, предложит свою помощь из добрых побуждений.       У него широкая теплая грудь, которая движется от каждого вздоха — он мягкий. У него сильные длинные ноги, и он очень похож на военного. Уилл помещается в созданное им пространство и чувствует себя таким маленьким. Чувство опоры… странно удушает. Возможно, на сегодня изучений его границ достаточно: Уилл волнуется, пока внутри все горит. — Тебе больше не холодно? — спрашивает Лукас над ухом, и это обжигает. Сильно. — Ты дрожал. — Нет, — на самом деле ему кажется, что он вот-вот перегреется. Уилл сосредоточенно изучает свои ощущения, потому что знает — Лукас не уйдет, пока он не впитает в себя их, — это… хорошо? — Хорошо, — повторяет тот, медленно водя кончиками пальцев по заплетающимся кудрям, — в детском саду мы часто делали так. Родители спешили на работу и не успевали заплести девочкам волосы. Воспитатели поручали мне приводить их в порядок. Потому что у меня получались милые косы. Я хотел дочь, но рад, что у меня есть и сын.       Уилл перехватывает его тоску и хмурится: все, о чем думает он сам, так это о том, что он сразу почувствует его эрекцию, если будет тереться о бедра, но Ларсен кажется таким же умиротворенным и, помимо всего, таким нетронутым и чистым, что мысли об этом и вовсе ранят.       Возможно, Лукас сам еще долго будет испытывать проблемы с сексуальной жизнью…       «Нет. Это тебя не касается, — проносится лихорадочное в голове Уилла. — Но он живет тут уже пару недель и ты ни разу не видел… заткнись». — Я много времени проводил с детьми. — Лукас. — Да. Не надо трогать это. Но я иногда вспоминаю их. Думаю, что им сказали, что я уехал. Хочу, чтобы они, когда вырастут, никогда меня и не вспомнили.       Маловероятно, хочет сказать Грэм и привести еще кучу аргументов, почему это так, но не делает этого. Его ногу греет собака, и ему слишком удобно и комфортно лежать так. — Я знаю. Я хотел сказать… — Уилл замолкает, потому что не помнит, что хотел сказать. Он позволяет слегка погладить себя по голове и млеет, — хорошо.       Уиллу не надо сильно напрягаться, чтобы повернуться и поцеловать его, и он думает об этом из раза в раз, когда по затылку проходится чужая рука. Как это охарактеризовало бы их отношения? Друзья целуются, в Дании целуются — знает Уилл, говорит Лукас. Он не целовался уже несколько лет. Лукас был бы не против?       По телу расползаются мурашки, которые легко почувствовать и еще легче — увидеть, если Лукас немного потянет его за волосы. Он прикрывает глаза, наслаждаясь ласками пальцев, которые так давно не трогали его с любовью, и чувствует, что ему необходимо куда-то деть собственные руки. Поэтому он бездумно опускает их, сжимая бедра Лукаса. Ларсен издает приятный звук.       Звук. Вздох? Всхлип? Фырканье? Стон?       Он только на секунду вздрагивает и останавливается, и Уилл ловит очередную волну темного удовлетворения от своих нецеломудренных действий и ослабляет хватку, делая ее невесомой. Лукас будто выпутывает вместе с волосами его мозг. — Я хотел сказать, — вспоминает он вдруг спустя несколько долгих минут, и наклоняет голову набок, давая кончикам пальцев Лукаса задеть его шею и нежной кожи за ухом, — дети чувствуют людей. Они тебя любили, и ты их тоже. Именно поэтому все так и случилось: чем больше любишь, тем больнее.       Лукас ничего не отвечает, думая о своем, а Уилл не собирается спрашивать. Это тот момент, который надо переболеть в одиночку, но Уилл на подхвате, как и в любой другой момент.       Его затылок касается груди Лукаса, и он чувствует на лбу его мягкое дыхание. Телевизор издает свои тихие звуки, и Уилл рад, что боевик закончился. Он расслабляется всем телом, не боясь, что раздавит его, хотя скорее произойдет наоборот. Лукас высокий, почти как и все остальные датчане, и его ноги не до конца выпрямляются на всей длине дивана. У него хорошие физические данные, думает Уилл, и невольно размышляет, каким был бы Лукас агентом. Наверняка лучше, чем он, во всем — Уилла даже ущемляет тот факт, что Лукас потратил жизнь на то, чтобы быть учителем истории и воспитателем. У каждого, все-таки, разное представление о счастье.       Однако их уютный мирок безвозвратно рушит звук мотора — это внедорожник Греджа. Лукас суетится, а Уилл не без сожаления вздыхает. Рано или поздно это все равно случилось бы, и он благодарен за то, что Гредж приехал позже.       Они отстраняются друг от друга, неловко кашляя, и Лукас поправляет диван, пока Фанни собственнически лает на дверь. Уилл готовится поставить чайник, поэтому даже не оборачивается, когда ментор появляется в доме. Он смутно догадывается, что выглядит уж чересчур одомашненным: с растрепанными волосами и съехавшей футболке Стэнфорда. — Уилл, — слышится беспомощный голос Лукаса, и когда тот с улыбкой поворачивается, он недоумевает: они вдвоем смотрят на него с очень растерянными лицами. — Лиз Андерсен мертва, — сообщает Гредж и с нажимом проводит ладонью по щетине.              Шипение чайника заглушает тишину, пока Фанни недовольно фыркает, потому что Йоргенсен не потрепал ее по животу в качестве приветствия.       Уилл ничего не может придумать сказать, хотя оба ждут от него какой-то реакции, и он просто сочувственно кивает и растерянно смотрит в пол.        — Рак? — неуверенно предполагает он. Но Гредж качает головой.       Честно говоря, Уилл предпочел бы, чтобы это был рецидив. Потому что так он бы не чувствовал вину, потому что если бы это был рак, он бы не понял причину смерти в то же мгновение. Если бы он остался в Америке, если бы он ни с кем не встречался, она была бы жива. Это он убил ее. Лиз была бы жива — преодолев болезнь, она бы была счастлива в своем масштабном шумном мирке. Уилл уничтожил годы чужой работы — чужой борьбы, — одним своим присутствием в этой стране.       Это очень бьет по нему. — Но это еще не все, — продолжает Йоргенсен, проходя вглубь кухни, где есть широкая столешница, — Ганса Салехарда тоже кто-то убил: тело нашли в его доме, когда жена отводила ребенка в школу.       «Он переходит на тех, с кем мы более близки. С кем я был близок, — задумался Уилл бесстрастно, — хочет, чтобы было больно. Не им — мне. Я его цель. И все окружающие меня люди — не больше, чем просто мучительный способ свести меня с ума. Ганс был первым, Лиз — второй». — Убийство такой личности, как Андерсен вызовет у общественности ажиотаж. Она была знаменита, уже очень скоро СМИ начнут… — Агент Йоргенсен, разве я должен объяснять, как задерживать прессу? — раздраженно отзывается Уилл, не поднимая глаз. — У нее были враги? — спрашивает Лукас. — Она ведь адвокат, очень хороший адвокат, и ее одинаково любили и ненавидели. — Он больше не оставляет тебе сюрпризы, — замечает Йоргенсен.       «Нет, — проносится в голове. — Оставляет. Он их конвертировал. Изменил. Если я увижу ее тело, я сразу пойму, если она полностью является моим подношением». — А Ганс? — Ему раздробили череп каким-то тяжелым предметом прямо в доме, — Гредж теребит в обеих руках папку, и Уилл знает, что там фотографии, — его участие во всем этом официально не подтвердили, комиссар убежден, что это совпадение. Но он погибает тогда же, когда и Лиз? Это подозрительно.              Уиллу отчаянно мало деталей, и он хочет выхватить из рук Греджа папку. — Шпион для Джона Доу? — Я еще не решил, — признается Уилл, поджимая губы. — Мне нужно увидеть его дом, его вещи, поговорить с женой.       Гредж не отрицает, но и не кивает. Лукас молчит.        — А Лиз? Как убили ее? — Это выдающийся случай для местной полиции, — Гредж заметно хмурится, упираясь руками в стол, — вокруг ее тела были выложены цветы, а в ее крови нашли содержание фентанила. Даже небольшая передозировка смертельно опасна. Из нее, черт возьми, сделали икебану. — Тридцатое убийство. Он праздновал свой юбилей.       Уилл почти чувствует, как вздрагивает Лукас, но остается прямым. Им обоим сейчас хочется оказаться где-нибудь подальше, но Грэм не может думать об этом.       «Он хотел предупредить меня и преподнести себе такой дорогой подарок, как убийство Лиз. Она была особенной жертвой для него».       Уилл может совладать с собственным выражением лица, когда понимает, что оказывается опасно близок к проявлению срыва. Его бы за это не осудили, но… — Следы взлома? Отпечатки? Следы под ногтями? Что-то необычное зафиксировано? — спрашивает он, особо не рассчитывая на ответ, который бы его устроил. Уилл еще в первые дни работы с местными следователями догадывается, как они халатны, беспечны и безответственны. — Ничего подозрительного. Пока эти два убийства не приобщили к общему делу, нет оснований.       Уилла трясет от злости. — И если смерть Салехарда будут рассматривать как обычное убийство, то на Лиз глаза не закроют. Такого еще никогда не случалось в наших краях, это будет скандал.       Именно в этот момент, изучив Уилла, Гредж убеждается, что время отдать папку. Он подвигает ее по столу к Грэму на другом конце. Маленький уголок фотографии, захвативший голубой цветок, осторожно выглядывает из-за черной матовой обложки. Он протягивает руку, накрывая ее, и сгребает в охапку. — Мне нужно… я хочу подумать, — говорит Уилл, не зная, куда себя деть, и сбегает в комнату, прежде чем мужчины успевают кивнуть. Он не смотрит напоследок на Лукаса, чтобы не омрачить свои ощущения. Еще несколько мгновений назад ему было так хорошо…       Он щелкает светильником, садится на свою постель и долго смотрит на поверхность материалов, не решаясь открыть их. В конце концов, Лиз была хорошим человеком: Уилла всегда сбивали с толку смерти хороших людей. Она только-только пошла на поправку. У нее впереди еще могла быть счастливая жизнь. И Уилл лишил ее этой жизни, просто оказавшись слишком близко. Черное облако, следовавшее за ним, захватило ее, как и всех остальных.       Уилл сжимает зубы, сглатывая комок в горле, и открывает папку, абстрагируясь от окружающего мира и в то же время направляя все внимание расследованию. Ему бы больше помогло находиться там лично, но выбирать не приходится, хотя он не признает, что мало может сделать здесь, вдали.       Он нередко принимал файлы от Кроуфорда и изучал на досуге его материалы, словно играл в детективную настольную игру, от которой нет покоя. Он заставляет себя посмотреть на Лиз. Потому что он виноват.       Пока Уилл изучает содержание, в голову лезут мерзкие образы. Кое-где он вслушивается в негромкие голоса за дверью.

***

      В конце концов он закрывает сведения и выходит обратно. На него тут же оборачиваются две пары глаз. Замечая Уилла, Лукас едва заметно подается в его сторону, но решает остаться на месте. Он видит, как Лукас порывается встать поближе, и Уилл гадает, что Гредж успел ему рассказать. — Ты правда двадцать минут держал рану на шее девочки в ожидании «скорой» после того, как застрелил ее отца?       Уилл укоризненно смотрит на Греджа, но тот пожимает плечами и скептически растягивает губы. Его пальцы инстинктивно вздрагивают. Иногда он вспоминает пульсацию, тот бешеный поток крови, распространившийся на всю руку… — Агент Крафорд просит, чтобы ты осмотрел дома Лиз и Ганса, — говорит Гредж. — Материалов мало, и если за это не возьмемся мы, их будет еще меньше. Забрали только тела, уборщики мест преступлений ничего больше не трогали. Жена Ганса с ребенком поживут у родных, а у Лиз, насколько известно, никого не было в Фридериксхавне.       Уилл снова находит в себе силы для короткого кивка, потому что и сказать-то нечего. Гредж встает, сильно сжимая ему плечо, но это и близко не так приятно, как касание Лукаса, хотя и отрезвляет. — Мне забрать фотографии?       Он смотрит их и сжимает края. — Нет. Они еще нужны мне. — Мы поедем сегодня вечером, — уведомляет он безрадостно, но твердо и поворачивается к Лукасу, — тебе не обязательно ехать.       Чтобы Уилл вернулся и обнаружил его? Нет. Конечно, нет! Он не удивится, если это именно то, чего Джон Доу и хочет.       Джон Доу. Заноза в заднице человечества. — Я не могу оставить его, — говорят они с Лукасом в унисон. Уилл не может посмотреть на его лицо, не может даже повернуться в сторону, и, когда Лукас замолкает, он продолжает: — Он мой человек, я отвечаю за его безопасность.       Он чувствует взгляд Лукаса на себе. Гредж мог бы любопытно фыркнуть, снисходительно усмехнуться или двусмысленно пошутить. Но он молча кивает в такт своим мыслям: он видит в этом смысл теперь. Уилл разводит руки и решает не озвучивать домыслы. Каждый видит в этом не только удобство, но и необходимость.       Не факт, что в доме агентства ему будет безопасно в одиночестве. Не больше, чем где-нибудь еще. — Я заеду позже. Прихватите что-нибудь потеплее: обещают kold snap.       Они не провожают Греджа до двери, а Фанни озадаченно смотрит вслед: Лукас рассеянно гладит ее одними кончиками пальцев, когда наклоняется: это не она виновата, что не получила свою порцию любви. Уилл упирается руками в стол, слушая, как закрывается входная дверь, и Лукас щелкает ее на замок.       На кухне пахнет кофе, во рту сохнет, но Уилл не наливает в кружку еще горячий напиток. На самом деле, он чувствует себя паршиво и пытается убедиться, что это не из-за эмоциональной и тактильной перегрузки.       Он видел много тел в разных степенях повреждения: однажды ему пришлось приехать на вызов с Кроуфордом. Грибники в болоте обнаружили холодильник, в котором хранились опухшие и вздувшиеся остатки тела, и очень немало кто из опергруппы упал в обморок или хотя бы сблеванул от запаха. Уилл запомнил его навсегда: вонь гноя и гнили, диэтилсульфида — вещества, отдаленно напоминающего чеснок — чесноком приправляют еду. Еда и трупы. Такая себе ассоциация.       Даже когда он просто смотрит на фотографии тел, желудок непроизвольно сокращается. Тогда его не стошнило лишь потому, что было холодно, и он надел куртку с высоким горлом, куда успел спрятать нос.       Самое неприятное — они так и не нашли виновника. Казалось, холодильник провел в болоте не менее двух лет. В болоте низкий уровень кислорода, высокая концентрация органических кислот. Также высокая влажность, плохая циркуляция воды. Тело защищалось от вмешательства хищников. В болотах не единожды находили мумифицированные останки — «Женщины из Харальдскера» по подсчетам было не менее четыре-пять веков до нашей эры, как и «Человеку из Толлунда».       Уилл задумывается, забывшись, и не обращает внимания на то, как Лукас подходит к нему и осторожно берет из его плотно сжатых рук папку. Уилл позволяет забрать ее, как если бы он хотел ее только подержать, но резко хватает за запястье, стоит мужчине взяться за черный лист, скрывающий взгляд от страшных вещей. Любопытство — худшее качество. Уилл совсем не хочет, чтобы Лукас видел это, потому что ему достаточно стресса. — Не смотреть, — приказывает он твердо, но из лучших побуждений.       Это не для твоего чуткого сердца, думает он. Лукас доверчиво смотрит на него. Через мгновение он возвращает папку, и Уилл накрывает ее рукой и кладет на стул. — Ты хочешь поехать? — спрашивает Уилл, по-прежнему не глядя вверх. — Опять ночевки в сыром мотеле. — Я еду с тобой, Уилл. Я твой человек.       Грэм обескураженно глядит вниз.       Когда он успел схватить его за руку?       Лукас осторожно выпутывается из его хватки, и Грэм виновато разжимает дрожащую ладонь, глядя на то, как белеет, а затем стремительно краснеет чужая кожа. В попытке выдавить из себя извинения он забывается в словах и позволяет Лукасу снова сплести их пальцы. Это неожиданно, но это утешает — это больше не странно, потому что Лукас тянется к рукам всегда, когда он переполнен любовью: он гладит тыльную сторону тонкой ладони Лиз Андерсон, накрывая ее своей; он крепко жмет руку Греджу; он так отчаянно сжимает между ладонями кисть сына. И он так необычно держит Уилла: на каждого у Лукаса свой жест, и жест для Уилла самый особенный. Он поддерживает, он напоминает, что подставит свое плечо, если нужно, он говорит, что они равны. — Не оставайся один, — заявляет Уилл, чувствуя себя очень уязвимым, — правда. Возможно, он только и ждет возможности, что мы уедем, и будет следить за нами. Я должен всегда видеть тебя. Если ты будешь рядом, мне будет легче…       «Защитить тебя. Нас. Защитить нас, конечно. Происходит странное дерьмо. Надо держаться вместе, — размышляет он, — ты умеешь стрелять, но этого может быть охренеть как мало. Я никогда не мог защитить тех, кто слишком близко, но я сделаю все, чтобы это не повторилось снова».       Лукас вздыхает и облизывает губы. Уилл осоловело смотрит на него, опасно неосторожно опустив глаза на них. Лукас говорит, потому что тоже смотрел на его губы: — Я сделаю нам еще кофе, и потом мы пойдем собирать вещи.       Хорошо, что Лукас первый делает что-то, чтобы разбавить непонятную атмосферу. Он ожидает, что сможет выпить кофе в покое, но ему не сидится: он постепенно осушает кружку, пока бродит из комнаты в комнату, собирая одежду. Надежды, возлагаемые на бездельный выходной в уютной компании Лукаса безвозвратно тают. Остаются покойники и чувство вины.