Рудимент

      Кабуки-тё только со стороны кажется местом ярким и захватывающим.       За вывесками этими разноцветными скрывалась такая гниль, что хоть десятилетия разгребай — не справишься, не вычистишь. И даже полиция мало что могла сделать. В том плане, что так и сложилось в обществе: в Кабуки-тё законы действовали наполовину, если не на ещё меньший процент. Конечно, где же ещё, как не здесь, обитать низшей прослойке Поднебесья, в основном грязной работой занимающейся? Проституция. Наркоторговля. Убийства.              Все это — оно, все это — они с Санзу, и многие-многие такие же девушки-парни, погрязшие в надежде о лучшей жизни, в надежде на то, что когда-нибудь солнце Поднебесной и для них взойдет. Но скорее, думал Ханма, их накрыла полярная ночь. Он в принципе-то, тактику эту понимал: эти люди дают тебе жизнь. Подбрасывают шансы и надежды на выживание. И чем больше ты остаешься здесь, тем больше твой долг моральный перед ними, за который тебе ещё и предъявят в итоге, и ты должен будешь — никто никогда не уходил из Поднебесной, никто и никогда не мог выплатить этот долг. И вряд ли выплатит, потому что эти парни уж больно сильно набивают себе цену.              Ханме надеяться не было на что: ну, типа, он вырос здесь. Ему все равно. Всё равно, что с ним будет. Другой жизни он не видел, не понимал, какой она могла быть, остались лишь воспоминания обрывочные. С Харучиё же ситуация иная была, он сам из отчего дома ушел. Шуджи не спрашивал, где хуже-лучше, ибо, кажется, некстати это было. Он уже чувствовал холодный взгляд, коим обернется для него этот разговор, да и ведь по сути… ладно. Наверное, даже если бы и ответил он, то было бы это… Мол: лучше там, где есть Манджиро. Это предсказуемо.              Ночью здесь жизнь расцветала. Могильными цветами, правда. Вот и шествовали они, Ясухиро, Харучиё, и Шуджи — втроем, но это только пока, потом к ним ещё, быть может, парочка таких же пешек присоединится. Идут к окраине второго квартала, к заброшенным когда-то зданиям, захламленным совсем, и нужно ли было говорить, что неохраняемым? Где легко можно было устроить своеобразный… Эшафот.              Публичные казни. Для тех шестеренок, что механизму мешались или выйти из него без спросу пытались. Они неблагодарные. Поднебесье дало им жизнь, её же в плату и отберет. Когда приходят они к назначенному, одному из привычных мест, большая часть группировки, сосредоточенная здесь, — где-то больше сотни человек, — в сборе уже, и в центре, собственной персоной: Манджиро Сано и Курокава Изана, а пред ними, на коленях, человек десять, не меньше, тех несчастных. Среди них и девушки. И совсем юноши, кажется. Рыдают, трясутся, и наверное о пощаде бы умоляли, если бы не знали, что рот без спроса открыть равнялось добровольному лишению языка. Все прочие же собравшиеся стояли молчаливой красно-кровавой стеной, непоколебимой и непокорной. Ханма и Санзу вместе с Мучо, а значит, привилегии имели, и вперед проходят. Только вот перед входом Санзу приостанавливает Шуджи за рукав его формы, и всё для того, чтобы маску черную, точно такую же, как у него, протянуть.              — Они все грязные. И кровь их тоже. Бери.              Берет. Не противится, надевает — и даже проще становится, можно не держать никакой эмоции насильно, и быть по эмоциональности наравне с бетоном под ногами. Никаким.              Голос Изаны резал уши. Он произносил речь, но Шуджи знал её наизусть. Речь о том, что долги нужно отдавать. О том, что Поднебесье никогда не забывает и не бросает тех, кого приютило когда-то. И если вы собираетесь покинуть его ряды, то будьте добры вернуть ему то, что было отдано, ибо находясь здесь сами себе вы никогда не принадлежали.              Это было неписанной истиной.              Но больше всего в сонную голову Ханмы врезался другой момент, идущий после: Манджиро подозвал Харучиё к себе. А ведь казалось, что Ханма только на секунду глаза прикрыл, а контроль над ситуацией уже был у Сано. И стоило только имя своё из его уст услышать, как Санзу вздрогнул тут же, что от близ стоящего Шуджи не скрылось совсем. Ну и реакция. Не медля и не заставляя Манджиро ждать, Харучиё не то робко, не то наоборот, нарочито уверенно подходит к нему, не забыв поклониться в момент, когда встал прямо перед ним. Возможно, он сдержал желание упасть ему прямо в ноги, учитывая, как тяжелели его плечи при поклоне, словно на него чужие руки давили, а не собственная преданность.              Курокава произносит:              — Если в верности своей вы будете искренни, Поднебесье позволит вам расправить крылья.              Голос сопровождал вручение катаны в руки Харучиё.              Ханма готов был поспорить — в руках чужих он подметил дрожь, и если от его взгляда это не скрылось, то он взгляда Сано и подавно, но смотрел он всё той же черной бездушной бездной, как на всех и каждого.       Когда проливается предательская кровь, Шуджи морщится.              

***

      Когда тронешь веточку сакуры — с неё обязательно пару лепестков опадет, не выдержавшие этого простецкого содрогания и легкого касания. И Хина очень была схожа с этой хрупкой цветущей веточкой, ведь от прикосновений Кисаки она готова была распасться, краснея и аллея, смущаясь так, будто до этого между ними и не было ничего никогда, что было неправдой, конечно. Оголенная, Хината всю себя Тетте предоставляет, движется ближе к нему, обхватывает руками за шею, и влажным взглядом безуспешно старается уследить за каждым действием своего партнера, что, несомненно, был с ней нежен, но очень жаден до её реакций. Утягивая девушку в очередной глубокий и долгий, мокрый поцелуй, рука Кисаки тянется к прикроватной тумбе, цепляя в ящичке небольшой, поблескивающий упаковкой в темноте квадратик. И пусть Хината была целиком и полностью занята им, пытаясь если не держать равную инициативу — за Теттой она просто не поспевает, — то как минимум отвечать на поцелуй, она всё равно замечает это его действие. У неё есть несколько секунд на тяжелые раздумья, и пусть всё, в том числе Кисаки, плыло у неё перед глазами, она старается сосредоточиться. Тихонько мычит в поцелуй, содрогаясь от очередных прикосновений к внутренней части бедер, жмурясь стыдливо за свои эмоции такие живые, явные и яркие (за которые Тетта был готов томить её как можно дольше), но успевает руку поднять, приостановив чужую за запястье. Поцелуй застывает — Кисаки пытается прочитать смысл этого действия, и оба зависают, замирают в поцелуе, просто соприкасаясь губами. Тетте приходится отстраниться первым, и, бровь выгнув вопросительно, взглянуть на девушку под собой.              — Как это понимать, моя дорогая?              Хинату это смущает. Ой, лучше бы не говорил ничего, было бы проще, но теперь… По щекам прошлись влажные дорожки. Губы дрожали, и смотреть Кисаки в глаза было по-особенному сложно, но она делала определенное усилие над собой, потому что такое нужно спрашивать только так, глаза в глаза, сердце к сердцу, кожа к коже.              — Тетта… — Голос пропадал, подрагивал, оседая. Дрожала и рука, удерживающая ладонь с презервативом. — Может, не будем..? Я к тому, что если ты не против, то я… Я хочу… — Проходит секунда после паузы неловкой, раздается судорожный вдох и Тачибана отворачивается от мужчины, больше не имея сил на то чтобы держать себя достойно, вообще жалея, что завела подобный разговор, что затронула эту тему. Не нужно было. Вряд-ли Тетта хотел так кардинально менять свою жизнь, вряд-ли он думал об этом, вряд-ли это входило в его ближайшие планы. Глаза покрываются очередной влажной пеленой. Она не слышит от Кисаки ничего, и не хочет, не собирается как-то расшифровывать эту тишину, иначе это станет для неё совсем уж неправильной ситуацией.              Тетта и сам натянут был, как тетива, но все никак не мог приступить к делу. Ведь сначала нужно было как следует подготовиться, и предохранение входило в это дело отдельным пунктом, возможно самым первым. Но сейчас он в глаза Хины смотрит, пока на лоб пряди волос выбиваются, и дыхание у него сбивчивое, пальцы все в простынь цепляются — ибо совсем не терпится, но Тетта слушает, мало ли что она хочет сказать, и вникает в каждое слово. Каждое он переваривает чуть ли не по-отдельности, но не оттого, что глуп, а оттого, что слабо верил в услышанное, ему не верилось, он испытывал отчего-то такое будоражащее чувство, что заухмылялся тут же. Он реагирует сразу же. Выкидывает квадратик обратно в ящик, кивая Хине, беря её аккуратно за лицо и поворачивая к себе, облизывает её пересохшие губы. Просит взглянуть на себя, — ну же, посмотри сюда, милая, — и произносит:              — Я не против, Хина. Нисколько.              На её губах еще один поцелуй оставляет, короткий, но все ради того, чтобы тут же к шее спуститься, прикусить осторожно, пока руки закидывают женские ноги себе на талию, чтобы удобнее было. С легкостью проникает в неё. Знает, что они оба как два провода оголенных, и терпеть тут уже ни к чему. На шее остается у Хинаты след бордовый, и вдобавок, в этот момент Тетта к ней плотнее жмётся, из звуков разве что чуть ли не порыкивает, пальцами её кожу на бедрах слегка сжимая, начиная двигаться в ровном такте, в своём темпе.              Дыхание замирает, с повлажневших глаз шествует дорожка солоноватой влаги, и она кивает ему, кивает, мол, приступай, пожалуйста… Хина готова была раствориться в нем. Одно касание пальцев его до подбородка, тот факт, что выбросил он презерватив даже не думая — дало ей уверенности ещё больше, уверенности, что да, он — её, а она — его, и так оно и будет, и что вовсе не кровь в ней течет, а любовь его, такая же горячая. Ногами она обвивает его, руками — цепляется под лопатками где-то и выше, ноготки у неё аккуратные и короткие, еле-еле впиваются в кожу Кисаки, и руками она по спине водила. Имя его с шепотом с губ срывалось вместо каких-либо признаний в любви.              

***

             Как же много этой блядской алой крови.              Запах отвратный, привкус металлический — и хорошо, что маска была на нем, иначе он будто бы пропах и пропитался им насквозь, будто крови испил с бетонного пола, что весь был в этих лужах бордовых и густых. Стояла такая тишина, что, наверное, её можно было той же самой катаной в руках Харучиё и разрубить… Если взмахнуть в воздух. Но та, опущенная к земле дрожащими руками, безвольно кончиком лезвия утопала в…              Крови всё ещё слишком много.       Рука Манджиро опускается на плечо Санзу. Видно было, как удержался он от того, чтоб дрогнуть всем телом, однако только кивает, мол, нормально. Все нормально. Он ещё скажет ему наедине следующее: спасибо за то, что доверил это мне, спасибо, это честь для меня, — и сам не поймет, как в этой бездне глаз напротив будет утопать, и как кислорода будет явно не хватать, а у Майки все ещё равнодушие, все ещё отсутствие хоть каких-то трепетаний струн душевных, как бы он не издевался над двумя этими юными душами, как бы не превращал их в кого-то себе подобных.              А у Шуджи кошки скребли на душе. Бродячие и голодные, черные, что беду предзнаменуют, как гласили поговорки.              Толпа расходится. Как минимум те, кому не предстоит это все убирать. Изана исчезает в тенях, Манджиро сам его тенью был, мгновение — и не было их. Ханма к Харучие подходит, молчаливо в глаза заглядывая, и что-то в этом аквамариновом омуте поменялось, Шуджи не определил ещё, что. Но одно приметил наверняка: теперь дрожал он, уже не скрываясь. Ведь только рядом с Ханмой мог это позволить себе.              Ну, им хотя бы не нужно было это отмывать. Всё, что требовалось — тела облачить в мешки мусорные, скинуть в грузовик у здания припаркованный. Ханма был крепче, был сильнее — взваливал на плечи явно то, что тяжелее было, особенно если то мужчины взрослые, крепко сложенные. Спина будет болеть. Обычное дело, стоит признать. К ним лишь время спустя Сано присоединился, вернее, фантомом наблюдающим стоял в лунном свете, тенью у входа поодаль, дожидаясь Харучиё. Был разговор у них важный, Шуджи, кажется, помнил молву об этом, прошедшую шепотом между ними.              Скоро тел не осталось.              У грузовика ждал Мучо, Санзу же — в другую сторону совсем пошел, к Манджиро, и Ханма пришел к Ясухиро отчитаться. Так и так, отнесены, что теперь?              — А теперь поехали их вывозить, — Говорит, и к двери идет водительской. Шуджи молча садится на пассажирское место сбоку. Путь до нужного им порта был совсем не близкий.              Где-то около часу с ночными пробками, — это Токио, удивляться нечему, — добирались они до доков, до складов портовых, до места, где удобнее было бы скинуть в воду трупы, чем и занимаются ещё некоторое время, и под конец действа этого… Ну, сказать проще — Ханма сам был готов следом за этими мешками черными рухнуть, присоединиться, лишь бы не чувствовать, как разваливается весь. Бог Смерти из Кабуки-тё, будь добр — прибери за собой и своими людьми. И тогда можешь считать свою работу выполненной. И если бы на этом закончилось… Если бы. Даже когда возвращаются они в квартал красных фонарей и Мучо паркуется на стоянке тамошней, у Шуджи зазвонил телефон. Трубку поднимает не думая, — у него только два номера в списке контактов, и один из них сейчас был в шаговой доступности, — и голос Санзу слышит.              — Ты вернулся?              — Допустим. А что?              — Ещё работа есть. От Манджиро.              — И почему я не удивлен…              А они ведь и вправду похожи, — проносится мысль, и уносится она именно что к Кисаки, наполненная схожим, как у Харучиё к Манджиро, благоговением.              Шуджи вздыхает. Протяжно и устало, однако спрашивает:              — Куда мне подойти?              Подробности узнает уже на месте, ибо вряд ли это было телефонным разговором.              Катана теперь верным спутником Санзу, кажется, станет до конца дней его, — такое впечатление сложилось у Шуджи, когда видел он, как держал Харучиё её в руках, как крепко пальцы сжимали рукоять. Это напрягало.              Маску Ханма, к слову, так и не снял до сих пор, и честно — так и не хотел снимать до того, как в комнату зайдет свою. Глаза уже давно одинаково-укуренный вид принимали, сохраняя если не нейтральное выражение, то равнодушное.              А у Харучиё только сегодня странный стеклянный отблеск возник, только вечером этим. Выводы напрашивались логичные, но неутешительные.              Суть работы, к слову, проще некуда. Подумаешь: ворваться в квартиру к человеку, что копал под них, квартиру сняв в этом районе, — поистине идиот, — да и лишить головы с плеч, забрать то, что документами покажется важными, и уйти. Следы можете не заметать — это же Кабуки-тё, тут такое каждый день! Почти что прямая цитата. Но, конечно, Санзу сделает это убийство поистине чистым.              Правда, знал бы Ханма, что чем дальше — тем больше крови будет он за собою и после себя оставлять.              

***

             Последствия этой ночи, конечно, оба осознавали. И оба были довольны исходом. Дальше — все казалось бы, по классике. Снова бы в душ сходить, да на этот раз вместе с женой. И теперь уже, хочет не хочет — но ужин небольшой им ещё сам Тетта организовывает, после чего спать они укладываются. Вместе, кожа к коже, в обнимку.              У Кисаки очередной день, ещё не менее трудный, всего лишь второй учебный день, все ещё будет много проблем, новые студенты, и очередное начало повторения одной и той же программы.              С утра, хоть не особо выспался, Тетта был довольный, энергичный даже, и к Хине как всегда ластился, целовал, не желая расставаться. Но приходится.              Снова строгий костюм, прическа, укладка привычная, папка с разными, но такими необходимыми бумагами. И за завтраком он остальных студентов в группу добавил, не особо культурно скорчившись на имя "Ханма Шуджи", но все таки пошел дальше по списку, стараясь не заострять внимание на нём. Поцелуй от жены перед уходом и путь в колледж.              И Хина, прежде чем дверь закрыть, скажет ему вслед:              — Удачи, любимый.              Чего ещё интересного преподнесет второй день…              

***

             Когда они вернулись, на сон остатком был час.              Харучиё спать не пошел. Посчитал это бессмысленным, сделал себе кофе и вернулся в комнату, и даже не видя этого, Шуджи представлял, как аккуратно он сейчас разыскивает место для катаны, достаточно видное, и чтоб достойное. Как никак, подарок Манджиро. Ханма сходил в душ, чтоб смыть с себя преступления всей прошедшей ночи, словно уголовный кодекс смоется вместе с кровью и грязью. Но это, конечно, не особо его волновало, нет. Нисколько. И дело даже не в том, что он привык, Ханма просто не видел в этом ничего ужасного. Возможно, это передалось ему с прошлой жизни, как и знание о том, кто он, и кто ему так позарез, до смерти, до сдавленного сердца за ребрами, необходим? Ему всяко никто не ответит.              К себе вернувшись, так и отрубился он на несчастный час.              В колледж он ехал уже не на мотоцикле. Понимал, что отключиться высока вероятность, а в поезде можно было, если повезет, место занять и поспать лишние полчаса… Так и поступил. Чуть станцию свою не проехал, правда, но это было бы сущим пустяком, он и так опаздывал, причем ощутимо.              

***

             Хине Тетта улыбнулся напоследок. В машину садится, за руль, заводит её и выезжая, едет по одному и тому же пути в колледж, где на той же парковке машину оставляет. Берет папку с документами, проходит в здание, и перед тем, как пойти на пару — заглядывает в свой кабинет. Пара на сегодня у него выпала одна. Заприметил пару человек в коридоре из своей группы, — надо же, уже запомнил эти лица, — сдержанно, но с полуулыбкой похвалил их за то, что не опаздывают, и оставив всё лишнее на данный момент на своём рабочем столе, берет необходимые учебные пособия.              К счастью или нет — пара будет у тех, кому предмет его правда нужен. Там он явно будет строг. Куда строже, чем с несчастными фотографами, естественно. Не поставит он зачет, если увидит, что человек на профессию по банковскому делу претендует, а два плюс два сложить не может. Тетта был исключительно за то, чтобы у студентов, обучающихся на подобных дисциплинах, знания по его предмету правда были. Вот гуманитариев он так доставать не будет, понимает, что у тех только творческий ветер в голове, — или просто ветер, — и никак там цифры почти не умещаются. Заходит в аудиторию, сразу взглядом всех смирить пытаясь, снова тот же метод удара папкой о стол применяя. Вроде и подуспокоились, теперь начала пары дожидался, и звонок услышав, поднялся, на доске свое имя написав для личностей новых, и за учебник взялся, открывая его, начиная кратко план учебный рассказывать, а дальше — лекцию вводную диктовать начал.              Хина привыкает к одиночеству первые полчаса.              После них — как и распланировала в голове своей, — отправилась в супермаркет неподалеку, чтобы от работы в ближайшие дни её если и отвлекало что, то точно не путешествие туда-обратно за продуктами. Она могла бы Тетте сказать — но напрягать его после работы… Это не то совсем, что она хотела. Она, ввиду того, что большую времени часть дома проводила, старалась все обязанности на себя переложить, и справлялась, стоит признать, исправно. А сегодня и мысль в голову ворвалась: а так ли хорошо она будет справляться, если у них… Ну, вдруг, Ну… Может быть? Появится ребенок? И в голове сплошной вопросительный знак.              Как минимум, работу точно придется если не оставить, то сбавить загруженность… Оставить некоторые проекты, чтоб не застаивались, о чем, честно, размышлять было грустно. Ей нравилось быть литературным редактором, но она прекрасно понимала, что даже в этой сфере своей жизни брала на себя слишком много. И вряд ли она сможет сама с продуктами таскаться. Тут бы просто успевать за домом следить, за ребенком, мужу и себе время уделяя. Это немного… Пугало. Но, честно, решимость на подобный шаг все же была, все же было и желание особое — от Кисаки чтоб ребёнок у неё был, их ребенок… Мысли об этом заставляли рдеть, и она, то и дело, и вовсе забывала, где находится и чем занимается. Чувствовала она себя нелепо: как типичная девушка из какого-то банального бульварного романа, которые она обходила в своей редакторской жизни стороной.