Рудимент

      На половину первой пары Ханма благополучно опаздывал, но не то чтобы шибко переживал по этому поводу. Нет, вовсе нет. Он хорошо поспал, пока доезжал до станции нужной, поспал и на лавке в парке неподалеку, купил себе самое дешевое кофе, что было в ближайшем ларьке, — не помогло, кто бы мог подумать, — и даже, вау, добрался до аудитории, номер которой числился в расписании после идущего сейчас предмета… Он уже забыл. Да и, впрочем, не так важно — решил Ханма, вторгаясь в учебный процесс посреди пары. Одарили ли его замечаниями? Конечно, так ещё и щедро. Встретили как у себя дома — со словесными почестями, что вот, первый день учебный, полноценный, а ты уже с таким опозданием. А дальше что?              А дальше ты идешь нахуй, вот что, — мысленно отвечал Ханма с полностью отсутствующим выражением на лице. Всё равно он сейчас сядет за парту, голову уронит на руки, и… Заснет, словно пары и не было вовсе. Там поспал, тут поспал, а потом можно было и покурить. Так и поступил. Правда, спокойно поспать ему не то чтобы дали — без замечаний всю ту оставшуюся половину времени не обошлось, на что Шуджи, к сожалению, снова лишь мысленно, отвечал что-то вроде: милочка, скажи спасибо, что я тут просто сплю, окей? Внешне лишь на короткий промежуток делая вид, что теперь-то он точно усвоил урок, и засыпать на столь важной для фотографа дисциплине, как астрономия, не будет. Да, к концу до него дошло, где он. Вроде…              Зато на курилке оживился. На фоне остальных, правда, всё равно как призрака-монстра подобие, высокое и несуразное, одиноко в стороне стоящее вместо того, чтоб с остальными возвращаться в корпус. До следующей пары оставалось меньше минуты, однако, Ханму это нисколько не трогало.              

***

                    После некоего Шуджи, что так любезно вчера встретил Тетту на должности куратора, Кисаки думал, что ему в принципе ничего уже не способно нервы потрепать на этой неделе. Но не стоит недооценивать профессию преподавателя — напоминал себе Кисаки, — особенно когда ты в этом месте ответственный за поведение учащихся, за каждого, у кого в графе талант с рождения перманентно вычерчено: “бедокурить”.              Повышенный градус ответственности, да, Тетта? Но он не жаловался. К этому он и стремился с самого начала своего пути преподавателя здесь, ведь без него тут совсем бардак был, что уже тогда его раздражало непомерно. Настолько, что он работал сверх нужного, — и очень жаль, что не мог никого ещё принудить к подобному, ах, как же он хотел руководящую должность — и сейчас, плюс-минус, был доволен результатом. Был лишь один нюанс: до сих пор вылезали старые привычки, порожденные ошибками молодости.              Курение было одной из них, а роль эта, при всем его хладнокровии и всех этих мифах о том, какой Кисаки Тетта до жути душный и строгий преподаватель, устраивала его как ничто иное, (даже Наото, бывало, говорил, что для такого Кисаки, выросшего и изменившегося, нет места лучше) пусть и знатно съедала нервы, побуждая возвращаться туда, куда он зарекался больше не соваться — в никотиновую зависимость. Кисаки не помнил, когда эта привычка взяла своё начало у него, но, кажется, слишком рано для хорошего мальчика, коим он был и из образа которого так рьяно хотел вылезти, подобно бабочке из своего кокона. И почему-то именно эта деталь его прежней жизни осталась с ним по сей день, и задавая самому себе вопрос, а, собственно, почему? Тетта никак не мог найти вразумительный и логичный ответ, что совершенно не было на него похоже.              Просто это было важно для него, вот и всё объяснение.              Нелепица, отчитывает себя же Кисаки, выходя из корпуса. Уже который раз он снова возвращается к этому, хотя не должен, уж слишком большая ответственность была на нём, чтобы теперь позволить себе плохие привычки. И единственное, что более-менее спасало его сейчас, это окно, и уж во время-то пары лишнее множество глаз не должно было застать его за подобным, так? Но даже если обратное — он, в отличие от этих безобразников, не прячется в кабинках туалета для этого действа, — последнее и совсем уж шуточное оправдание придумывает себе Тетта, всё ещё ища по карманам пачку своих дорогих сигарет. Отходит от колледжа поодаль, туда, где на переменах толпилась куча народу, ведь тут значилась эта злосчастная табличка “место для курения.”              Правда, помимо приблизившегося Кисаки там уже кто-то был, и этот факт Тетте совсем не понравился. Он хмурит брови не то пытаясь рассмотреть высокую фигуру, которой тут быть не должно, не то заранее готовясь отчитывать — и узнает. Узнает это лицо немного подбитое, теперь, правда, не настолько по-беззаботному весёлое, с тут и там наклеенными цветными лейкопластырями. Вот же детский сад, боже, глаза закатываются почти что сами по себе, и Тетта не сразу понимает, что сигарет-то при нём нет, этот факт затмевается фактом присутствия здесь Ханмы. Сейчас ведь вторая пара, и он помнит, у его группы она сейчас есть, в отличии от него. И он бы это проверил, если бы наконец закурил сигарету, и подумав, что Ханма сбил его с толку своим присутствием, — да-да, именно он виноват, — по новой шарится по карманам, подходит ближе к своему подопечному и поднимает на Шуджи взгляд. С их разницей в росте приходилось.              — А ты с чего вдруг, да и здесь? У вас, кажется, пара сейчас идет…              И шикает, понимая, что карманы в себе ничего кроме телефона да ключей от машины не имеют.              

***

      Ханму вообще ничего не трогало, — настолько он ушел в себя, или, может, заснул стоя, вперившись взглядом в землю, — что Кисаки заметил только в момент, когда тот подошел к нему, задавая вопрос и выглядя, отчего-то, рассеянным. До Шуджи не сразу дошло, почему. Да… Пара-то у них есть, а вот Шуджи для неё нет. Но это не суть, суть в том, что Шуджи дымом сигаретным подавился, стоило понять, кто подошел к нему, и кто именно с ним заговорил. Сонливость сняло будто бы резкой вразумляющей пощечиной — Ханма выпрямился, чрезмерно нервно затянулся, хотя, будь перед ним другой преподаватель, он не нервничал бы, что курит при нем. Но это Кисаки. Это вообще-то другое, настолько другое, что легкие сжались, отказываясь принимать никотин, и Ханма закашлялся, отстраняя от себя сигарету и немного отворачиваясь от мужчины, что лишь бровью вопросительно повел. Был ли смысл удивляться юношеским странностям..?              Ханма нервно смеётся, отдышавшись, и это выглядит даже тревожно, но тут Кисаки замечает, как обратно между губ зажимая сигарету, парень в карман джинс лезет, достает помятую пачку неизвестной ему, вероятно, слишком уж дешевой марки, и вынимает из неё ещё одну, протягивая Тетте, пусть и намека на просьбу в его просьбе не увидел.              Оу… Довольно-таки неловкий жест от студента преподавателю, должно быть, и Кисаки бы отказаться, со словами, мол, ты чего, совсем с дубу рухнул? Но вместо этого он молча принимает сигарету из чужих рук, кивая в знак благодарности. Молча лишь оттого, что думал: если откроет рот, начнется бесконечная лекция, а ему не то что вываливать на Шуджи это не хотелось, нет, наоборот, но для этого ещё будет время. А сейчас хотелось простого покурить.              — Ну, — подаёт Шуджи наконец-то голос, — пара может и идёт. Крышей я тоже иду, так что… Извините, сенсей. Приоритеты.              В следующую секунду Ханма вынимает из кармана зажигалку. Ещё один кивок-благодарность, Тетта принимает и это, наконец, — неужели, — закуривая. Морщится в отвращении, что продлилось несколько секунд, и даже глаза прикрывает, затягиваясь. На сказанное Шуджи он только хмыкнул, чуть сведя к переносице изогнутые брови. Выдох, который он делает, оставляет тяжелый осадок на обоих не только табачным послевкусием.              Да, начало у утра, конечно, неважное…              — Спасибо, Ханма. Шуджи ведь?              Да, именно что Шуджи, и у Шуджи сводит дыхание, когда собственное имя слетает с этих губ. Но с вопросом — от этого больно, саднит, наждачкой проходится по открытой ране плотно, задевая все кровоточащие ткани.              — Ага. — отвечает без какой-либо тяжести в голосе, словно его существо не терпит несколько круговоротов по своей оси и орбите, перебирая всю свою подноготную и не задаваясь вопросами о сущем.              — Шуджи.. Шуджи. Напоминает… — Размышляет вслух. Будто имя на вкус пробует, пока затягивался, задумываясь и хмурясь. Смотрит на Ханму снова, опять поднимая на него серо-голубой взгляд, и — важно, — усмехается, будто вот, точно! Нашел нужную мысль. — Парня ты мне напомнил, с которым я ещё в школе учился. Таким же недоразумением был, ни больше ни меньше, тоже мозги мне делал. Правда… исчез потом, в один момент. Но звали похоже. Если не также…              Пока Кисаки плечами пожимал на собственное откровение, то наконец выдохнул облако дыма, и можно было сказать — с превеликим наслаждением. Старался сделать это в сторону от Ханмы, но ветер все равно принес дымку прямо ему в лицо. А Шуджи так и стоял, не реагируя, и создавалось впечатление, что ещё немного — и сигарета выпадет у него изо рта прямо на землю. Но Тетта не замечал этого, — удивленного? Нет, отчасти даже испуганного лица, — или же Ханма так уверенно держался за свою бесстрастную, безэмоциональную и сонную мину? Может, потому как внутри него брала свое начало новая галактика, что-то взрывалось и умирало, а умирая, возрождалось.              «Парня ты мне напомнил…              Правда, исчез потом, в один момент.»              И что это? Что это, черт возьми, такое? Матрица дала сбой? Нет-нет, ему обещали. Ему обещали цельную, ничем и никем не поломанную вселенную. Или это так, погрешность, маленькая и незначительная? Эти вопросы мелькали у Шуджи перед глазами красными надписями, как уведомления об ошибке в программном коде. Это невозможно. Его существование здесь когда-то ещё, в другом и независимом от этого сосуда воплощении было просто-напросто невозможным.              Но, Ханма, — влезает в голову собственный голос, — Как ты можешь судить о возможном и невозможном после того, что ты видел? Неужели ты снова отважишься так уверенно заявлять об этом? Снова хочешь разбиться о рамки реальности, которые сам же зачем-то и возвел? Чем бы не был тот Шуджи, если он вообще был, ты занял его место. Так возрадуйся же!              А он ведь с самого начала просто хотел понаблюдать за курящим Кисаки, завидуя этой сигарете, не более. Не хотел нагружать себя никакими мыслями, что были бы тяжелее мыслей о желании поспать.              Теперь же его кожу покалывало стойкое чувство дереализации, ощущение потери собственного «я» в этой какофонии судеб. И это всё сожрало бы его, не подумав, если б не голос Тетты, что вывел из транса.              — Слушаешь меня вообще? Или уже спишь стоя, с открытыми глазами?       — А.. нет, нет. Удивляюсь такому совпадению, вот и всё. Ха-ха.              Звучало неестественно. Звучало странно. Ханма чувствовал себя хуевым актером в сюжете, где ему дали совершенно не тот сценарий, который он если и читал, то на другом языке. И от этой непроизвольной фальши он ощущал будто бы потустороннее давление: словно за плохую актерскую игру его выведут из спектакля вышестоящие существа, накажут, уволят, прогонят взашей, а второго шанса не будет, шут гороховый. Играй сейчас или проваливай.              Паранойи не хватало, — думает, ощущая неприятное покалывание в затылке.              Ханма осуществлял нервную затяжку за затяжкой, в то время как Тетта спокойно курил, то и дело отстраняя от себя руку с сигаретой — видимо, лишь бы костюм насквозь не пропах, ведь Кисаки совсем не нравился табачный запах, несмотря на привычку. В один момент, больше не смотря на парня, Кисаки заговорил:              — Знаешь, родительской фигурой я тебе не стану. Нянчиться тоже не буду. Но все же. Все же — надеюсь, в твоих интересах, как и в моих, постараться сделать из тебя человека.              — О чем вы, учитель? — Спрашивает, отстраняя от себя почти дотлевшую сигарету. Неясно, отчего интересуется: правда ли хочет услышать объяснение, или просто не желает, чтобы Кисаки замолкал.              — Ты ведь не глупый, Шу. Понимаешь меня, как и то, что я имею ввиду, да? Как твой куратор я приложу соответствующие усилия, даже больше, такая у меня зона ответственности, к сожалению или к счастью. Но и твоё участие в этом мне необходимо. Не могу я на одной своей инициативе протащить студентов к выпуску, как бы не хотел я, может быть, облегчить это вам и себе заодно. Постарайся появляться на парах, ладно? Я бы сказал тебе пару ласковых про твой режим сна и прочее — но кто я такой, да? Да и я понятия не имею, чем ты промышляешь вне стен колледжа, и как преподавателя… Меня это, если честно, трогать вообще никак не должно. Попрошу минимум: постарайся не попасть в участок.              Их взгляды встретились в момент, как мужчина осуществлял ещё одну затяжку, снова выдыхая дым как можно дальше в сторону. Ему нужен был только эффект, а не этот едкий запах после, впитывающийся под кожу. Правда, сильно его предостережения ему не помогут.              У Ханмы в глазах немой вопрос:              «Неужто жалость, Тетта?»              Или же нет. Что-то другое, может, благороднее — не настолько по-неприятному липким оседало это чувство, пока на Ханму смотрели. Пока смотрел он. Да и не присуща Кисаки жалость обычная, в этом Шуджи, сказанное им «Шу» проигрывая в голове снова и снова, был уверен. Вероятность этого застилала разум и взгляд странной пеленой. Надеждой, может. Наблюдал он за Кисаки пристально, за каждым действием, словно могут они, движения его, с собственной и особенной красотой в каждом, отпечататься на глаза сетчатке.              Может, он волнуется? Не самое худшее предположение — он ведь с такими идиотами тут один на один всё время работает, судя по всему, а значит, что-то то да значит для Тетты то, что такой вот экземпляр, — в виде Ханмы, — оказался у него под своеобразным крылом. Ой, как мило-то получится. Ещё об учебе советы дает, про его отсутствующий режим сна заикается… Ну что за прелесть. Ханма смеётся хрипло, смеётся собственной мысли: даже у рядовой проститутки в Кабуки-тё больше времени на отоспаться, чем у него, но этот вердикт он решил не озвучивать. Пока что Кисаки ещё не готов к таким приколам от него, все же.              Тетта, тем временем, на колледж оборачивался. Смотрел, не видел ли их кто-то сейчас. Ибо, признаться, картина та ещё — стоит преподаватель, да курит рядом со студентом. Его же сигарету. Прелесть и только.              — Не беспокойтесь, сенсей, — говорит, расплываясь в нарочито уверенной улыбке. — Честно, лучше вам другими экземплярами заниматься. Это дохлый номер, не хочу разрушать ваших надежд, и быть может, ожиданий, так что…              А ещё вам, возможно, следует держаться от меня подальше — во имя вашей же спокойной жизни с любимой женой.              — Я не шучу насчет учебы, Шуджи. Просто прими это к сведению. И чем бы ты не занимался, опять же, побереги себя. И от дополнительных разборок с директором в том числе, а со мной и подавно. Не ты первый, с кем мне предстоит разобраться, и не ты последний. Не думай, что я так просто отстану от тебя.              Последняя, как решил Кисаки, затяжка — и он бы уже выбросил эту сигарету, — недокуренную, — но её неспешно перехватывают чужие длинные пальцы, заметив, что та вот-вот полетит наземь. Ханма сам только что со своей расправился, скурил прямо до фильтра, и вот уже подносил к губам ту, что секундами ранее была у чужих. Тетта даже представить себе не мог, с каким благоговением он делал это. А знать, что прямо сейчас у него перехватывает дыхание от самого этого факта и возможности ему тоже было не дано.              — Как скажете, Кисаки-сан. — И лучезарно улыбается, никотин, что сжал легкие, выдыхая очередным сероватым облаком. С незабываемым наслаждением, и никогда ещё сам процесс курения не был настолько приятен. — Ну, не пропадать же добру, верно? — Говорит в ответ на молчаливое негодование, что сполна отразилось на лице преподавателя. Достаточно было изогнутых бровей причудливой формы. Он всё такой же забавный, когда хмурится.              — Ты меня услышал. — Хмыкает ему, очки поправляя пальцем, а там рядом и кольцо поблескивало навязчиво, напоминая о себе лишний раз. Из-под поблескивающих стекол наблюдает, как Ханма втягивается остатком этой несчастной сигареты, которую сам не докурил. — Боже, как в тебя столько этой дряни лезет… Ладно. Не попадись тут никому больше, и на следующей паре побудь. Считай это особенной просьбой от меня.              Особенной просьбой.              От него.              Откуда, черт возьми, он знает его слабые места.              Шуджи готов был взвыть, но лишь вздрагивает, когда ощущает касание. На предплечье Ханмы опускается чужая рука, похлопав, после чего Тетта разворачивается, прячет руки в карманы брюк и удаляется в сторону главного корпуса.              — Постарайся, Шу.              Доносится чуть поодаль.              — При всем уважении, — шепотом, самому себе нежели кому-либо ещё, — Ничего не обещаю.              Так и стоял ещё какое-то время там, в одиночестве, послевкусием чужим на сигарете наслаждался.              Ну, или мучил себя, терзая.