Рудимент

      Курение успокаивало его, это факт, с которым Тетте приходилось мириться, оставляя на периферии своей жизни эту привычку. А ведь ему совсем не нравились подобного рода аддикции, Кисаки считал это чем-то совершенно низким и неправильным, никчемной тратой времени и своего здоровья. Но это единственное, в чем он позволял быть себе никчемным — мнимая поблажка своей ментальной стабильности ради, не более. Другое же, что раздражало не меньше, но к чему нужно было бы и привыкнуть уже: следующее после этого успокоительного послевкусие на языке, от которого морщишься в отвращении, как и от запаха со своих пальцев и пиджака.              Хина точно заметит, запереживает, ведь знает, почему временами Тетта возвращается к никотиновому дурману, и она у него понимающая, все примет и поймет, но Кисаки нужно быть дальновиднее — во имя его будущей с ней семьи, их семьи. Они ведь решились на такой серьезный шаг. Да, в моменте, да, в таком… Сумбурном, может, на эмоциях — что Кисаки нисколько не свойственно, но считал, что простительно, ведь он был со своей любимой женщиной, — но отнесся Тетта к этому со всей серьезностью, и уверен: им ещё предстоял разговор по этому поводу.              Правда, не тогда, когда от Кисаки несет куревом, сжимающим нежное женское горло. Его семья должна быть идеальной, и его паршивость, тянущаяся с юношества, не должна очернять ни его жену, ни его будущего ребенка, о котором он думал уже сейчас. Да и раньше думал: считал ведь, что у него с Тачибаной точно должен быть ребенок, но давал Хинате время. С её-то непростым состоянием.               После странноватой встречи с Шуджи, он вернулся в колледж: нужно было забрать кое-какие документы, что-то дописать, отдать, и наоборот, забрать. Изменения в расписании, правки в учебный план, да и ещё то многое, что могло касаться его новых подопечных. Сам знает, что часть вечера проведет в попытках избавиться от запаха этого липкого, табачного, которым и от Ханмы несло за километр, а тут он прям будто подцепил это от него: ну или опять хотелось часть своих личных недоразумений скинуть несерьезно на нерадивого студента.              Будто он и вправду виноват в большинстве бед человеческих — но это, конечно, не более чем способ поворчать и отвести душу на время, ведь Кисаки никогда и никого не винил в своих проблемах на полном серьёзе. Это никогда не было частью его характера: удел глупых и слабых.              Хинате он пишет просто, ничего лишнего, чтобы не возникало возможных вопросов.              “Еду домой. Люблю, скоро буду.”              

***

      Его сообщение она получила, будучи в магазине. Остановилась среди полок, пробегая по экрану телефона глазами, набирая в ответ: оранжевое сердечко и пару слов.              “Жду, Тетта, милый.”              Хината в этом мгновении — одиноко стоящая в магазине, среди, что забавно, толпы людей, — ощущала себя странно. Так, будто выполняет автоматическое действие, отчего чувствует отрешенность, напавшую так внезапно. Что-то похожее она испытывала, когда до своей профессии редактора пыталась работать преподавателем в начальной школе — чтобы быть подстать мужу. Ничего хорошего из этого не вышло. И окончилось это обмороком, госпитализацией, походами к психиатру и психотерапевту. Одним из лучших в Токио, стране, ведь Кисаки так старался. Кисаки всегда старается ради неё, а она сейчас стоит, держа в руке несчастную упаковку черного чая, и думает: чего она вообще ждет?              Чай падает из рук, коробка глухо ударяется о плитку. Этого никто не замечает, но Хина ощущает себя вдвойне виноватой, и резко бьет себя по щекам. Несильно получается, однако. О чем она вообще думает?! Ну конечно. Просто распереживалась. Просто волнение сказывается на ней — они ведь решились на такой серьезный шаг, вот и закрутилась моральная карусель, её заштормило, и она совершенно потеряла координацию.              Ей нельзя позволять плохим мыслям говорить за неё — она не хочет опуститься обратно в то же состояние, из которого выбиралась с таким трудом, причиняя столько неудобств людям вокруг. Тетте, брату, Эмме, что так отчаянно переживала.              Хината наклоняется, поднимает чай и кладет его в корзину.              Кисаки любит темный шоколад, отчего-то вспоминает она мимолетно, и решает, что это важно. Тогда же идет в отдел со сладостями, за, отнюдь, не совсем уж сладким десертом.                     Может, и не зря волновалась, допускает мысль Хината, когда подмечает от мужа запах непривычный, но, как правило, так или иначе встречающийся, пусть и редко.       Сигаретный запах. Девушка моргает удивленно пару раз, чуть плотнее стискивает губы, пытаясь не подавать виду о том, что горло сжало этим грубым послевкусием, впитавшимся в мужской пиджак да рубашку. Она уже как пару минут назад разложила купленные продукты, плитка темного шоколада лежала на краю стола в кабинете Кисаки, и она вот-вот закончила создавать для себя хрупкую видимость того, что все в порядке, но эта маленькая деталь выбивает у неё землю из-под ног. Что-то не так? Она в чем-то провинилась, чем-то разочаровала? Но нет, нет, Хина, утешает она опять себя же, призывая к разумной мысли — вы почти не виделись сегодня, почти не контактировали, а работа у Кисаки эмоционально затратная, и неудивительно, что эта его привычка будет снова возникать в рабочее время, давая о себе знать. И вопреки всему внутреннему урагану — мужу она улыбается лучезарно, ярче, чем солнце над Токио ранним утром.              — День выдался сложным? — Подходит к нему, руки укладывая на мужские плечи и стягивая чужой пиджак.              — Значит, чувствуешь… — Раздается тяжелый мужской вздох, и Тетта прикрывает глаза. — Первые дни, не помню, говорил или нет, всегда выдаются напряженными. Прости, что тебе приходится нюхать этот отвратительный запах, Хина.              — Нет, нет, что ты, я понимаю.. — Хината огибает его, становясь спереди, и ослабляет чужой галстук. — Давай я постираю твои вещи? Чтобы ты не пропах табаком. И сделаю тебе твой любимый чай. С темным шоколадом. Будешь?              Она знала — когда муж курил, аппетит у него отбивался на продолжительное время, и лучше предложить ему что-то, перебивающее тошнотворное ощущение сигарет на языке. И то, что Хина помнила об этом, трогало черствое сердце Кисаки, как и искры беспокойства в зареве её светло-розовых глаз.              Его идеальная девочка.              

***

             На вторую пару Ханма все-таки приходит…              Привычка у него была такая из жизни в жизнь — к Кисаки прислушиваться, и здесь это не исключение. Кисаки никогда не скажет чего-то дерьмового или неразумного, если, конечно, не попросить его разобраться в эмоциях человеческих, тут он, ввиду того, что у самого эмоциональный диапазон бывает не лучше зубочистки, все-таки Ханме продувает. Ну или Шуджи слишком много думает не о том.              Да, скорее всего Тетта назвал бы это лишней тратой времени и умственных ресурсов. Он же весь из себя такой — воплощение рациональности чертовой, а Ханма наоборот, Ханма из себя весь импульсивность, фантасмагория человеческого восприятия.              …прийти то пришел, правда, большую её часть всё равно проспал. Ну, Тетта сам сказал: хотя бы появляйся. Вот Ханма и появился, показался, мол, смотрите, я здесь! Хотя изначально вообще планировал сесть на поезд и вернуться туда, откуда и приехал, в родной Кабуки-тё, слиться с прочей гнилью общества и осесть мхом в их захудалой двушке, отоспаться, пока квартира пустует, пока никто и никакая живность не докопается до его существования. Так он и думал поступить изначально, даже не особо верил, что Кисаки взаправду помочь ему собирается, выслушивая это все. Ну что за бред? — отрицал в мыслях Шуджи очевидное, — то, что он сделает всё так, как прошено, а после этот факт закрепляется своей же сигаретой на губах, к которой губы Кисаки прикасались.              Воспоминание об этом заставляет воспрянуть, вздрогнуть, волосы на загривке встать дыбом и кожу пойти мурашками. Н-да, его исправление — точно дохлый номер, — думает Шуджи, пока в тесном и людьми переполненном вагоне едет до станции нужной. И ему бы, Ханме, от Кисаки подальше держаться, а он касание губ подбирал несчастное, словно это последнее, что ему осталось, и единственное, что он мог потерять, если бы прямо сейчас решил свести счеты с жизнью.              Рюкзак сложив на коленях, он голову на него положит, спрятав в руки — и доедет так практически до конечной.              Правда, до своей комнаты Ханма не дойдет. Все-таки, не побыть ему одному.              Санзу утащит к себе — во-первых, пластыри сменить, а во-вторых — «…ты фильм со мной обещал посмотреть.» А Шуджи что? А Шуджи все равно, где спать и с кем, как бы это не звучало, да и под что — тоже неважно. Да и знает, что служить для Харучиё будет скорее подушкой, нежели компаньоном по просмотру, и уже на половине, пусть это и будет какой-то кровавый ужастик в плохом качестве, выкраденный Ханмой из магазина, уснёт, улегшись ему на живот.              Так и спали: один поперек кровати, и второй на нем, посапывая и жмурясь во сне от жесткости чужих ребер. Хару не раз причитал: какой же ты тощий, Ханма. Тощий и противный.              Когда смеркалось, Мучо вернулся в квартиру, полностью погруженную в тишину, если не считать криков зазывал на улице и громких девичьих голосов, сигналящих машин и горланящих пьяниц. Зашел к Ханме — пусто, сразу же отправился к Санзу — так на пороге и застыл, смотря на эту картину в виде безмятежно спящих подростков.              Поморгал, обдумывая увиденное, размышляя — и что мне, за вас, оболтусов, отдуваться? И ведь придется. Черт с ними, пусть спят, за них он сегодня отчитается. Ясухиро тихо закрыл дверь за собой.              Приходя в сознание, Ханма понимает немыслимое: он чувствует себя отдохнувшим. Не как новенький, конечно, но куда лучше, чем могло бы быть, и это не может не подарить мнимую радость, мол: я что, научился высыпаться за пару часов? А потом до него доходит: нет, уже далеко не вечер того же дня, а раннее утро, и ему нужно вставать, если он хочет начать этот день лучше предыдущих.       Санзу рядом не было, но Шуджи понял, что они вдвоем проспали до самого утра: кровать рядом была ещё теплой. Настолько сильно они вымотались.              Вопрос возникал следующий: почему Мучо не разбудил их? Они же, факт, обязаны были работать прошедшей ночью. Или из Ханмы с Харучиё решили сделать должников? Неприятно. Неприятно понимать, что ты немного загнан в угол, и ограничен чуть больше, чем обычно, и неясно, когда за этот должок тебе могут предъявить.              Ханма только было поднялся, как слышит из кухни-общей комнаты снисходительным голосом Ясухиро — за вас всё сделал, должны будете. Вероятно, Санзу интересовали те же вопросы, что и Ханму. Но зная Харучиё, реакция на подобный ответ будет у них разной.              Санзу куда преданнее — может, он даже обрадовался, что должен будет сделать что-то особенное. Может, именно так Манджиро снова заметит его. Наивный и глупый, придурок тот ещё, поэтому Шуджи… Даже переживал за него, отчасти. Им так легко манипулировать. Майки достаточно пальцем поманить, и Санзу, как ведомый, пойдет за ним. Не хватает только виляющего хвоста довольной псины для полноты картины.              Шуджи это бесило.              Или ты завидуешь, Ханма?              Сейчас бы ударить себя по щекам. Чему завидовать? Хотя, если подумать и сравнить, то, может, было чему. Харучиё несведущ. Харучиё не знает своей судьбы и на толику, не видит её, а вот у Ханмы хватает полученных им знаний, чтобы делать выводы заблаговременно. Да, он не может знать, что ждет его, например, сегодня, но может точно сказать, что в отличие от Санзу, желанного внимания от объекта своего обожания ему не получить (пусть Ханма и чувствовал, что по-отношению к Харучиё эти рассуждения кажутся несправедливыми).              Эффект бабочки в самом разгаре. Поменялось пара слагаемых в своей сути, и все, исход иной, а ты, Шуджи, лишний элемент, попадаешь под сокращение и после знака равно никак не значишься, понял?              Не любил он математику, хоть убей.              Стоило голосам снаружи комнаты утихнуть — возможно, те двое ушли, — проходит в ванную маленькую до невозможности, ведь двоим тут физически невозможно было находиться. И в какой-никакой порядок себя приводит, настолько, насколько может. Умыться бы, и уже хорошо. Хоть не настолько тухлым выглядит ввиду чуть большего количества сна. Жаль конечно, что акция одноразовая.       Тело ныло от позы, в которой он спал, да ещё и другую ношу учитывать нужно было в виде Санзу, но это ладно, это Ханма уже просто ворчит, ведь Харучиё легкий. Даже очень, для своего возраста и роста.              Ханма прогибается в спине, и на это действие она вся отзывается хрустом. Морщится, разминая и шею, стараясь больше ни о чем не думать лишний раз — мысли сегодня с утра нехорошие, ему не понравилось, невкусно совсем, а они так и стоят в горле как косточки от рыбы, которые не заметил, засовывая кусочек в рот.              Отвратительно до тошнотворного. Завтрак приходится пропустить.        Когда Шуджи осознает себя паркубщим мотоцикл у здания колледжа, то понимает с удивлением — на первую пару успел.              Прямо вовремя.              Ну, то есть, та уже началась как минут пять назад, но это вообще-то его личный рекорд, и Шуджи очень гордился собой, непомерно радостный, ведь... Он знал, знал, что пара эта — с Кисаки, он уже запомнил дни, когда у них есть его предмет, — а потому он даже в аудиторию заходит осторожнее, а не как обычно, врываясь бесцеремонно и проходя на свое — любое ему желанное — место. С Теттой же все было, как своего рода церемония к чему-то, возможно к дальнейшему мучительному отходняку, как от сильного наркотика, но то будет лишь от шанса близости с ним, а в последствии и от осознанной разлуки. Но кто Ханма такой, чтобы отказываться от подобного? Ведь это связано с ним. Пусть он и знает — оно убьет его.              Наверное, не с такими мыслями нужно заходить в аудиторию, натянуто улыбаясь своему преподавателю, по совместительству своему первородному греху. Смотря прямо в эти серо-голубые глаза за стеклами очков в серебряной оправе.       

***

      Вечером, вдвоем, за чаем и дольками темного шоколада, Кисаки пальцами приближался к пальцам Хины, держащей чашку горячего шоколада. Они аккуратно сходятся вместе, — кружку приходится перехватить в другую руку, — переплетаясь неловко сначала, понемногу и неуверенно, будто они на первом свидании. Тетта слегка сжимает женскую ручонку, так легко помещающуюся в его собственную. Взгляды пересекаются, Кисаки улыбается девушке уголками губ, а у Хинаты щеки едва рдеют, и она топит взгляд в кружке, которую взяла другой рукой. На фоне по телевизору шла какая-то передача, на которую никто из них не обращал внимания. Ведь они наслаждались компанией друг-друга, думал Тетта.              Ведь я должна быть рядом, да? Думала Хина.              — Скажи мне, — спрашивает он, — Как ты себя чувствуешь?              Хина сразу понимает, о чем он. В конце-концов, то решение можно было назвать импульсивным, но она предпочитала не думать об этом, убеждая себя: она всё решила. Кисаки целует девушку в тыльную сторону ладони, так нежно, а она все дальше от него прячет взгляд, надеясь, что до него мужчина не доберется.              — Всё хорошо, Тетта. Спасибо за заботу… Небольшая нагрузка на работе, но это ничего! Завтра поеду в издательство, нужно подтвердить некоторые вещи касательно рукописи, которую я завершила недавно. — Рассказывала девушка неуверенно, неуверенная, хочет ли Тетта её слушать, и для того, чтобы убедиться в этом, она все-таки посмотрела на него. Кисаки кивает, поднося к губам чашку чая и отпивает. Его лицо расслабленно, но, кажется, он не был сильно заинтересован. — А чувствую я себя.. ну, предвкушающе.              Говорит Хина в завершение, и хотя бы так видит небольшую смену эмоций на этом спокойном лице. Полуулыбку, как когда он руки их переплел.              — Умница. Только пообещай мне, что через пару недель ты пойдешь к врачу. Я запишу тебя. Если что, оставлю работу на день.              Подает ей дольку темного шоколада. Хина не любит его, совсем. Но спокойно принимает, кивая. Благодарит, и кладет дольку на язык. Её немного пробивает дрожь от горечи, но она ничего не говорит. Чувствует, как Кисаки наклоняется к ней, чувствует запах его шампуня — он совсем недавно с душа, — и ощущает поцелуй на своём запястье.              Все хорошо, Хина. Все хорошо.              И уснете вы, как обычно, в обнимку. А утром ты проснешься пораньше него на полчаса, сделаешь завтрак и обед с собой, проводишь до машины, целуя в щеку и губы бегло — после чего вернешься домой. С желанием лечь досыпать своё до двенадцати, не особо горя инициативой начинать этот день, пусть он и был важным — она ведь так много говорила об этом Тетте, но чувствует себя бессильной.       

***

             Тетте предстояла пара с фотографами. С его фотографами. И как минимум он понимал, что за донесение информации перед этими студентами несет меньше ответственности, чем тогда, когда ведет лекции для ребят, кому по профессии его дисциплина будет нужна, в итоговых экзаменах и практиках. Эти студенты были самыми тяжелыми, потому что большую часть своего обязательства в познаниях того или иного предмета они отрицают до последнего — до сессии, где у Тетты глаза автоматически закатываются за полуопущенные веки в раздражении. Особенно тогда, когда ему предлагают как-то иначе закрыть неудовлетворительный результат. Можно считать, что никакой.              Уж в этом Кисаки, как преподаватель, был принципиален.              Лекцию Тетта начинать не спешил. Ну, первая пара, несколько минут подтягиваются опоздавшие, запыхавшиеся и сонные, вваливаются в кабинет то парой небольшой, то поодиночке, переговариваясь и суетясь. Кисаки, пока у него было время в виде лишних пяти минут, увлекся бумажно-документной работой. Отвлекся он только тогда, когда его внимание что-то привлекло. Вернее кто-то — это продолговатое тело хорошо выделялось среди остальных, выделялся образ, и Тетта не поверил сперва. Может, ошибся, может, в его группе есть ещё кто-то настолько высокий…              Но не с крашеной же так нелепо челкой, верно? Кисаки усмехается про себя. А Шуджи, немало удивившему его, он кивает, мол, да, проходи.              — Мы еще не начали, но на ваш визит, молодой человек, честно сказать, я не рассчитывал. На первой-то паре.       Ханма проходит в аудиторию, — Тетта не может не отметить, что, вроде, юноша выглядит отдохнувшим, — здороваясь и улыбаясь преподавателю. Как и всегда.       — Надеюсь, порадовал вас, Кисаки-сан!       — Ага, неимоверно. — Саркастически отвечает он, но отмечает, что, по-честному, все-таки да. Порадовал. — Ну, думаю, больше меня никто не удивит. Можем начинать. Для тех, кто не был на нашем знакомстве в первый день, я повторю. Я ваш куратор, по совместительству преподаватель экономики, курс которой у вас назначен на два года обучения из четырех. Да, я тоже в негодовании, да, мне тоже такой расклад не прельщает, но работаем с тем, что имеем. Зовут меня Кисаки Тетта, но, надеюсь, большинство из вас потрудилось запомнить моё имя с нашей прошлой встречи. Итак…       Неудивительно, что Ханма из всех свободных мест выбрал то, что прямо перед столом преподавательским. Но на других дисциплинах, он, конечно же, прячется как можно дальше, лишь бы вздремнуть да перекусить не мешали. Он успел рассмотреть Кисаки в полной мере, даже до того кольца обручального,как бы его существование ему не претило, дошел. Тетте идет серебро. Ханма никогда не смотрел на людей с мыслью, мол, им не идет такая-то прическа, или, о, ему так идет эта джинсовка. Нет, ему было всё равно. Но смотря на Кисаки Шуджи понимает: он весь идеально подходит собственному образу, тщательно выстроенному. Светло-бежевый костюм, галстук серый, подходящий глазам, рубашка белая, идеально выглаженная. Так хорошо знакомая, болезненно знакомая Ханме серьга в правом ухе, с сиреневым камушком посередине. Пожалуй, единственное, что слегка выбивалось из цельного образа, но вместе с этим и то единственное, что Шуджи так хорошо помнил, помнил, как собственноручно снимал её, когда склонялся к чужой мочке уха…       Воспоминание рассыпалось, на тысячи маленьких осколков — как прошлое зеркало их ванной, которое Харучиё разбил однажды. Ах, точно. Ему нельзя так часто вспоминать.              Вспоминать. От этого слова мурашки бегут, и Ханма задерживает дыхание ненамного, надеясь, что этот приступ дереализации пройдет как можно скорее, и он снова ощутит себя в своем теле. И себя одного, а не неопределенное количество своих когда-то живших личностей.              Какой же бред. Может, он взаправду просто двинутый на голову? Мотает головой самому себе, потирает глаза, ощутив странную и вмиг навалившуюся усталость. Нужно поменьше думать. И.. черт, кажется, он пропустил часть сказанного Теттой. Снова вслушивается, весь обращается в слух.       — …Пробегусь с вами по основам, и не буду валить многими определениями. С зачетом так же. Списывать нельзя, но подсмотреть в написанное в лекциях можно. Поэтому советую что-нибудь, да писать. Мало ли, поможет на зачете. Надеюсь, я все ясно пояснил. Если вопросов у вас нет, я приступлю к лекции. Если есть — прошу сказать сразу. Мы не торопимся.              Кисаки всю аудиторию взглядом окидывает, смотрит, уснул ли уже кто, или слушают его хотя бы несколько пар ушей. На Ханме задерживает взгляд дольше, чем на толику секунды, и Шуджи ловит этот жест как подачку, как голодный пес обглоданную кость с рук хозяина, зная, что не наестся, что от того, что погрызет кости, ему проще не станет.       — И еще, не бойтесь меня сильно. Знаю, легенды веселые гуляют, но это если вы уж совсем от рук отбиваетесь. Если вы понимаете меня, то я понимаю вас. На зачете все равносильно так же. А теперь.. Перейдем к предмету. Запишите заголовок. Основы экономики. От него — два подпункта…       Взглядом окидывает снова всех присутствующих, по аудитории неспешным и вальяжным шагом проходится, встряхивая тех, кто уже уснуть умудрился, и только мило улыбался. Когда убеждается что никто не спит более — продолжает лекцию диктовать.       Легенды веселые гуляют… Да, это мягко сказано. В каждом колледже и каждой школе есть личности, которых больше всех прочих обсуждают. И у них Тетта определенно входил в этот круг. Ханма учился всего пару дней, но уже понял эту закономерность. Кисаки обсуждали чаще всего по трем главным темам.              Первое: методы его обучения. Что-то вроде этих его попыток совсем отчаянных экземпляров исправить. Возится с ними временами так, как с ними их мать не возилась, если она вообще была. Второе: сожаления о том, что он уже женат. Ведь подлец красив, очень, сука, красив. До сжатых его, Ханмы, коленок, до того, что у него голова кругом от этого парфюма, запах которого витал вокруг преподавательского стола очень четко. Третье: ворчание по поводу того, что его лекции невероятно скучные, нудные и душные, а ещё он, как человек и как преподаватель, невыносимо тяжелый характером.              Шуджи снова терзался. Он не знал, чего боится больше — того, что и на него Тетта будет смотреть как на один из девиантных элементов механизма, или что, как и всегда то бывало, пусть и не здесь, зацепится чем-то? Вот же…              Немного дрожащие руки выводят заголовок, и Шуджи искренне старается показать Кисаки, мол, смотрите, сенсей, я умею писать! Но его рука вздрагивает, рисуя беспорядочную кляксу, когда телефон Тетты зазвонил. Тот стоял на беззвучном, и все, что слышал Ханма — это вибрация. Но почему-то так странно среагировал, ведь под кожу закралось очередное беспокойство, и его природу он не понимал. Потому и предпринять ничего не мог: оставалось заглушать это всевозможно, смотреть с нарастающей тревогой на то, как только что шествующий по просторному помещению Тетта, ещё секунду назад диктующий лекцию даже не смотря в книгу по экономики в его руках, разворачивается. Замолкает, идет к столу, поднимая трубку.       — Да, любимая? Пара сейчас есть, через пятьдесят минут закончу, после этого у меня окно, буду в кабинете, туда подходи. Да, люблю-целую. Жду.              С легкой ухмылкой телефон на стол обратно кладет, диктовать лекцию продолжая.       Да, любимая — и у Шуджи внутренности отвращением сводит, паршивым чувством, которому его, не больше не меньше, Санзу научил. Так он бы не помнил, наверное, до появления Тетты в его жизни. Ревность. Зависть. Та ещё мерзость. Его воротит, ему неприятно, он чувствует себя уязвленным, хотя Кисаки ему ничем не обязан, Кисаки не знает его, знает, как ученика — не более, Шуджи, что ты тут устроил?       Как ты можешь не помнить? Как можешь не помнить меня, то, что ты значишь для меня, то, что только мне ты был нужен по-настоящему? Это моё наказание за то, что ты жив, за то, что я воспользовался той возможностью, и жизнь всячески пытается мне об этом сказать?              Ханма теряет конец недописанного предложения, и оставляет так, забив, зато весь в слух обращается, словно мог на расстоянии таком и голос девушки уловить, узнать, кто она такая, кому так повезло.              Ручку юноша теребил нервно, даже хвостик от колпачка оторвал тем, как нервозно шевелил им из стороны в сторону, к спокойствию себя призывая. Люблю-целую, и ухмылка эта…              Следующая мысль действует вразумляющей пощечиной, приводящей в чувства:              Ну, значит Кисаки, по крайней мере, счастлив?