Запретный плод

Are You With Me ― nilu ― Мистер Хван… ― шепчет, не сводя взгляда с сообщений. Неизвестный: «Прости, в первую неделю мне даже не удавалось ответить или написать, был слишком занят.» Неизвестный: «А после, как бы смешно и глупо это ни звучало, я потерял свой телефон, поэтому сейчас пишу тебе с другого номера.» И Феликс знает, что лгать он не станет, и Феликс верит ему. Неизвестный: «Только вчера мне удалось вернуться обратно, дела затянулись, поэтому хотел узнать: занят ли ты сегодня?» У Феликса бал. Феликса ждёт Хвисон. Он не может просто так оборвать такие грандиозные планы, он… Он просто не может, мистер Хван. Не вынуждайте ребёнка бросать всё и бежать к вам. Это уже слишком.

Феликс:

«Здравствуйте, планов у меня нет, когда к вам можно прийти?»

Глупец. Ликси: «Хвисон, привет, я сегодня не смогу прийти на бал.»

Хвисон:

«Ликси, что-то случилось? Почему так неожиданно?»

Ликси: «У меня поднялась температура, прости, вероятно, где-то продуло.»

Хвисон:

«Может, я приеду? Помогу с чем-то? Как же так случилось…»

Ликси: «Не нужно, сам заразишься, а я этого не хочу. Прости, что так получилось с балом и с нашей встречей.»

Хвисон:

«Нашёл из-за чего переживать, солнце. Какой-то дурацкий бал не так важен, как твоё здоровье. Мне точно не нужно приезжать?»

Ликси: «Нет-нет, всё в порядке. Я всё равно, скорее всего, сейчас лягу спать.»

Хвисон:

«Тогда сладких снов, солнце. Выздоравливай!:з»

И Феликс не ответил. Молча отложив телефон в сторону, мальчишка опускает взгляд и вздыхает, облизывая губы; прикрывает глаза, чувствуя, как начинает болеть голова. Мистер Хван даже не старается, но каким-то образом всё равно доводит Феликса до подобного состояния, где мальчишка катается на эмоциональных качелях то радуясь, то плача, то злясь, то любя. ― Ну, хоть одеться не успел, ― вздыхает как-то устало, вставая со стула и отключая утюжок. Мистер Хван как-то косвенно уже научил Феликса отвыкать от себя, отчего и сейчас мальчишка, стоя перед зеркалом уже одетый в обычную одежду, не чувствует особого «пожара», который был раньше. Рад ли он, что мистер Хван не обманул и не бросил? Конечно. Рад ли, что позвал к себе, и что они сейчас встретятся? Безумно. Но почему-то не чувствует это так сильно, как хотелось бы. ― Может, отвыкаю от него… ― шепчет сам себе, затягивая ремень на бежевых брюках, в которые вправлена белая рубашка, а поверх неё надет клетчатый бело-жёлтый жилет. И из дома он выходит не спеша, чувствует ведь, что из-за резко изменённых планов состояние какое-то не такое. Идёт до его двора, сжимая сумку крепче, и как только поднимает взгляд и видит, что в окнах горит свет, а рядом с двором стоит его машина, замирает, чувствуя, как внутри что-то ёкнуло. Перед тем, как постучать, вздыхает, словно собираясь с мыслями, а после всё же решается приложиться о дверь костяшками руки пару раз, сразу отходя на шаг назад и опуская голову, продолжая чувствовать необъяснимое переживание. То ли это из-за бала, то ли из-за лжи Хвисону, то ли из-за самого Хвисона, а, может, вообще из-за мистера Хвана. ― Феликс. Но как только слышит до боли знакомый и любимый голос, звучащий так нежно и спокойно, поднимает голову и, встретившись с чужими карими глазами, понимает: «Никогда не отвыкал, и отвыкнуть не смогу». ― Здравствуйте, ― кланяется, тихо вздыхая. ― Проходи. И снова входит в его дом, снова чувствует его запах, видит его вещи, а после, остановившись, ощущает его, стоящего позади. «Никогда и никого так не полюблю, мистер Хван. Никогда и ни по кому не буду так сходить с ума». ― Вас долго не было, ― продолжает стоять не месте, даже не разуваясь, не поворачиваясь и не поднимая взгляда. ― Прости, были дела, ― периферийным зрением видит, как Хенджин проходит справа. ― Может, хочешь чаю? «Хочу вас. Всего. Душу и тело. Ваши губы, ваш взгляд, ваш голос, ваши прикосновения. Я голоден, мистер Хван». ― Нет, спасибо, ― отвечает почти безэмоционально, медленно разуваясь и надевая всё те же белые тапочки. Даже сумку с телефоном оставляет на тумбе около прихожей, так как мама знает, что он будет у Лии, а большего ему и не нужно. Не спеша, он проходит к дивану, после присаживается и устремляет взгляд на уже горящий камин, краем глаза замечая, что мистер Хван, сидящий на кресле, смотрит именно на него. ― У тебя всё хорошо? ― осторожно спрашивает мужчина, хмурясь и вглядываясь сильнее, стараясь понять, какие эмоции сейчас испытывает Феликс. ― Я не уверен, ― вздыхает, опуская голову и прикрывая глаза. ― На это есть причина? ― Сегодня в моём университете проходит осенний бал, ― слышит Хенджин и сразу же меняется в лице, пребывая в полном непонимании от происходящего. Продолжая смотреть на Феликса, он медленно откидывается на спинку кресла, а после переводит взгляд на пол, словно позволяя своему мозгу проиграть всю ситуацию ещё раз и преподнести ему какой-то ответ. ― Но ты… ― начинает чуть ли не шептать, не смотря на мальчишку. ― Я сказал, что дел у меня нет, хотя мой смокинг уже лежал на кровати позади меня, ― говорит твёрдо и даже слегка недовольно, но эта эмоция была направлена скорее на самого себя. ― Мне стоит спрашивать? ― всё же решает посмотреть на юношу. ― А ещё там мой парень, ― и Хенджин прикрывает глаза, стискивая челюсти. Сам только не понял, отчего это сделал: потому что из-за него Феликс пропустил бал, оставив друзей и свою вторую половинку, или потому что Феликс снова упомянул, что у него есть молодой человек. А может, это смешалось в одно, из-за чего Хенджин почувствовал дикий дискомфорт? ― Тогда, может… ― Нет, ― перебивает чётко и грубо, продолжая смотреть на пламя в камине. ― Если бы я хотел пойти туда, пошёл бы, но я принял другое решение, отчего сейчас нет смысла просить меня передумать. И Хенджину сказать нечего. Сам же понимает, что юноша прав: он сделал осознанный выбор сам, значит, переубеждать его нет нужды. ― Как прошла ваша поездка? Почему вы так задержались? ― смягчает тон, наконец отводя взгляд от камина, но переводя его не на Хенджина, а на свои бёдра. ― Изначально я ехал на открытие галереи своих друзей. Я не предлагал свои картины, даже отказывался, чтобы они там были… ― Почему? ― снова перебивает, что походит уже на некультурный жест, но Хенджин не злится, видит, что мальчишка сейчас не в порядке. ― Не все люди чувствуют мои картины, как я и… Как ты, ― смотрит на мальчишку, наконец, встречаясь с его глазами. ― Не всем дано видеть в них пустотную жизнь или жизненную пустоту, отчего я не хотел, чтобы их накормили клешированностью. Обидятся же, ― рискует усмехнуться, видя, как юноша начинает смягчаться: брови уже не напряжены, а взгляд не такой недовольный. ― И что было дальше? ― снова смотрит перед собой, на столик. ― Было всего два мероприятия: открывающее и основное. Каждое в разные дни. Как раз их я и рассчитывал на неделю. Но после я встретил своего давнего друга, занимающегося реставрацией, и мы заболтались, а я, вдохновившись его рассказами, согласился приехать к нему, чтобы понаблюдать за процессом. Далее мы просто… ― Хватит, ― и снова перебивает. ― В общем, вы наслаждались искусством разного вида, ― совсем не злобно договаривает мальчишка, смотря на мужчину. ― Попутно ища вдохновенье и находя клиентов, готовых купить моё творение. ― Смогли найти что-то из этого? ― Вдохновенье — да, а клиентов… Тоже да, но не в таком количестве, в каком изначально просилось. ― Не все достойны, чтобы ваше творение жило у них в доме? ― усмехается, сильнее расслабляясь. ― Верно, ― нежно улыбается в ответ, так же успокаиваясь внутри себя. ― Так твой бал… ― Вы привезли что-то из поездки? ― и Хенджин понял, что о бале Феликс говорить не хочет. ― Да. Множество красок, кистей и всего подобного. ― И всё? ― усмехается, потому что подобное Хенджин мог спокойно купить в магазине или заказать в интернете. Казалось, что с такой масштабной творческой поездки он должен привезти немного больше и интереснее, чем краски с кисточками. ― И также некоторые открытия, касающиеся моей стези, ― дёргает уголками губ. ― Например? ― выгибает бровь. ― Боди-арт. Слышал о таком? ― Слышал, но никогда не видел. Но это достаточно интересно, ― хмыкает мальчишка. ― Интереснее красок, ― специально подначивает, подводя всё к шутке, желая снять сложившееся напряжение. ― Не обесценивай краски, ― в такой же манере отвечает Хенджин, улыбаясь и видя улыбку мальчишки. ― Покажете? ― краски он видел, видит и будет видеть всегда, это не станет чем-то новым и необычным, но когда это даёт, рассказывает и показывает мистер Хван, всё становится до невероятного интересным и необычным. От мистера Хвана он готов слушать и принимать всё, что угодно. Кивнув, мужчина встаёт с кресла, а после поднимается на второй этаж, в то время как Феликс выдыхает, чувствуя, что начинает расслабляться, отпуская ситуацию с балом и с Хвисоном. ― Стоит закатать рукава, ― слышит справа и, повернув голову в сторону лестницы, видит, что мистер Хван несёт несколько вещиц в своих руках. ― Вы же говорили только о красках. ― Видимо, кое о чём позабыл, ― издав смешок, присаживается на пол, начиная раскладывать всё принесённое. Феликс, поднявшись с места, наблюдает, что мужчина, следуя своему же совету, закатывает рукава чёрной рубашки в три четверти, после чего повторяет за ним: сняв с себя жилет, он откидывает его на спинку дивана и, подходя к Хенджину, закатывает рукава, после присаживаясь напротив него. ― Это мне подарил как раз тот друг, ― Хенджин кладёт между ними книгу, написанную на французском языке, которую Дерек реставрировал неделями, приводя страницы и саму обложку в порядок. ― Это не было заказом, он просто практиковался в работе с книгами, так что, узнав, что я знаю этот язык и люблю французские романы, подарил мне её. ― Очень красиво… ― задумчиво тянет мальчишка, вглядываясь в обложку. ― Можно? ― поднимает взгляд на мужчину, косвенно спрашивая, можно ли взять книгу в руки. ― Конечно, только осторожно. Но Феликс сам понимает ценность вещицы, а также чужого труда, так что не желает испортить это всё. Осторожно подцепив книгу пальцами, он поднимает её и, открыв, начинает пролистывать страницы. Языка он не знает, это факт, но само оформление, шрифт и желтоватый цвет страниц поражает его, завораживает. ― Вы дали что-то взамен? ― спрашивает, не отрывая взгляда от книги. ― Подарил картину. ― Он её заслужил? ― спрашивает без какой-либо злости, а больше намекая: он её прочувствовал? ― Да. Более чем. Он всегда любил ромашки и мёд, а я рисовал их, потому что они не имеют слишком ярких цветов. ― Теперь в его доме живёт горшочек с мёдом, рядом с которым лежит букет полевых ромашек? ― Феликс видел эту картину, но её не целовал мистер Хван, так что и ревности мальчишка не испытывает. ― Верно, ― усмехается. ― Это я купил в магазинчике на окраине города, в котором как раз живёт мой друг, ― ставит перед Феликсом деревянную посуду чёрного цвета, расписанную синими узорами. ― Ручная работа? ― осторожно кладёт пальцы на горшочек, скользя по нему и прощупывая те самые синие линии. ― Что меня и привлекло, ― дёргает уголками губ. ― А это подарила жена Дерека, ― кладёт миниатюрную мозаику с изображением загородного домика, стоящего около озера в осенней поре. ― Вашего друга? ― берёт вещицу, приглядываясь. ― Да. И только сейчас Хенджин замечает, насколько Феликс аккуратен с новыми жильцами дома, насколько внимательно рассматривает каждого, и насколько… Насколько он красив. А ещё он очень спокойный, сосредоточенный и осторожный. Его пальцы не длинные, но эстетичные, они так красиво и нежно скользят по творениям, они оглаживают, словно целуя, а Хенджин в моменте понимает: он хочет, чтобы эти пальцы поцеловали его лицо, чтобы так же огладили и даже слегка сжали. ― И вот сами краски, ― кладёт небольшую коробку с масляными красками и также коробочку с пока что незнакомыми красками для Феликса. Он впервые видит подобные тюбики, а также их дизайн, отчего хмурится. ― А это… ― Как раз для рисования на теле, ― отвечает мягко, но немного вдохновлённо. Он художник, для него интересно изучать что-то новое в своей сфере, так что краски для тела были действительно чем-то новым, необычным и интересным. ― И как вы собираетесь использовать их? ― поднимает взгляд на Хенджина. ― Со временем найду себе модель, чтобы опробовать. Не собираюсь развиваться в этом плане, но попробовать не помешает, ― а он не отрывает взгляда от ярких тюбиков с чёрными надписями и узорами. ― Могу я стать вашей моделью? Задаёт слишком прямой вопрос Феликс, смотря на мужчину, и Хенджин, резко подняв голову и посмотрев в ответ, замирает, смотря с непониманием и вопросом. Он вроде и осознает, что сказал Феликс, понимает, о чём попросил и что предложил, но… «Ты должен раздеться», ― звучит где-то внутри и за рёбрами. «Я смогу коснуться тебя», ― звучит ещё дальше. Они смотрят друг на друга: в одном теплится надежда, а в другом — страх. Это обычное искусство, кое Хенджин знает, как свои пять пальцев, но его глупый мозг воспринимает это немного иначе, переводя всё в интимность и близость. Ему не следует думать о таком, не следует тащить ребёнка в свои сети, позже не желая выпускать. ― Вы не сделаете ничего плохого, ― шепчет мальчишка, словно читая мысли другого. ― Я уже сделал, ― шепчет в ответ. «Влюбившись в тебя», ― к сожалению, не договаривает. ― Прошу, ― не сводит с него взгляда. ― Сделайте меня своим творением. Хенджин, прикрыв глаза, вздыхает, но как только чувствует на своей руке тепло, резко открывает глаза и, взглянув, видит, как Феликс накрыл его кисть своей ладонью. ― Пожалуйста, ― «полюбите меня так же, как любите свои картины». ― Подожди, пожалуйста, здесь, ― со вздохом и не слишком громко отвечает Хенджин, с нежеланием забирая свою руку у мальчишки. Под ней было тепло и как-то по-особенному приятно. И Феликс ждёт. Он, продолжая сидеть на полу, вздыхает, чувствуя внутри себя бурю эмоций и чувств. Он больше не переживает о бале и о Хвисоне, сейчас есть только он и мистер Хван, отчего волнения больше, но впервые оно до одури сладкое, приятное, тёплое и вкусно пахнущее. И только услышав шаги недалеко от себя, он поднимает голову и видит, что в руках мистера Хвана находится стаканчик и тряпочка с кистями, отчего чувствует ещё один удар по рёбрам изнутри. «Я стану вашим творением», ― думает Феликс, словно одержимый, приоткрывая губы и не сводя взгляда с чужих рук. Поставив рядом с мальчишкой вещицы, Хенджин осторожно убирает всё привезённое, относя на столик, а после, вернувшись, опускается на колени и смотрит на юношу. ― Сними рубашку, ― говорит мягко, но так дурманяще и твёрдо. Феликс, не сводя взгляда с чужого лица, начинает медленно расстёгивать пуговицы, пока очи Хенджина опускаются, лицезрея постепенно оголяющееся юное тело. Ему дурно, головокружительно и даже жарко. С каждой секундой молочная кожа оголяется всё сильнее, и как только рубашка оказывается на полу, Хенджин приоткрывает губы и, забывая даже моргать, медленно осматривает каждый сантиметр, подмечая подкачанные мышцы груди и пресса, несильно выделяющиеся рёбра, узость талии и гладкость самой кожи. ― Ляг на пол и повернись ко мне спиной, ― приказывает, но очень мягко и осторожно. И как только Феликс ложится, поднимая руки, скрещивая их и ложась на кисти щекой, Хенджин медленно подползает к нему и, подумав лишь секунду, осторожно касается пальцами лопаток, где сразу же чувствует тепло и нежность, а Феликс едва заметно вздрагивает, прикрывая глаза. Мужчина, сидя перед юношей, медленно водит лишь пальцами по его спине, очерчивая каждый изгиб и сантиметр и словно смакуя её нежность и гладкость. ― Какой цвет ты любишь? ― он знает, какой, но всё же решает спросить. ― Фиолетовый, ― Хенджин кивает, словно соглашаясь с собственными знаниями. ― А какой любите вы? ― вопрос про любимый цвет очень интимен, и именно поэтому мистер Хван решает ответить. ― Чёрный. ― Есть ещё? ― спрашивает негромко и словно заворожённо. ― Красный. ― Будет три цвета? ― Если у тебя есть пожелания… ― Создавайте, как чувствуете. Ничего более просить не стану, ― отвечает спокойно, а после прикрывает глаза, позволяя Хенджину взять на себя всю ответственность и управление делом. ― И против музыки я не буду, так что можете спокойно включать. Хенджин медленно переводит взгляд на профиль мальчишки, поражаясь, как человек, которому сказали о музыке всего один раз, смог запомнить такую незначительную деталь. «Моё», ― он не слышит этих мыслей, но где-то за рёбрами это стоит звоном, позже отдавая эхом. Встав с пола, мужчина подходит к граммофону и, достав одну из новых пластинок, что также успел купить в поездке, кладёт ту на диск и, только заведя его и услышав одну из любимых композиций Abel Korzeniowski, прикрывает глаза от наслаждения и расслабления, отпуская все заботы и переживания. Присев обратно, он ещё раз смотрит на оголённую спину мальчишки и, взяв палитру, начинает заполнять ту небольшими кружочками краски, где спустя несколько минут на деревянном покрытии красовались фиолетовый, красный и чёрный цвета. Взяв самую большую кисть, он даже не опускает её в воду, чтобы смочить, а сразу пропитывает фиолетовой сказкой. Поднеся кисть к шее, нежно касается и ведёт линию вниз, после загибая ту и проводя под лопатками, замечая, как по тем побежали мурашки. Подняв взгляд на Феликса, видит, что тот лежит спокойно, значит, это обычная реакция тела. Фиолетовая краска не раз целовала спину юнца, извиваясь в линиях, обнимая кости и еле не касаясь брюк, за ней последовала и красная краска, только осела она на более тонкую кисть и прорисовывалась реже, заполняя собой пока что чистые места. И только в конце кожу поцеловала чёрная краска, прорисовывая собой линии рёбер, лопаток и позвонков. Феликс был словно холстом, а Хенджин чуть ли не плакал от счастья из-за такого хорошего «материала». Кожа слишком нежная, лёгкая и гладкая, изгибы ― непередаваемы, кукольны, а сам Феликс слишком любим, отчего практически впервые Хенджин чувствует, что рисует не только руками и душой, но и сердцем. ― Ты невероятен, ― шепчет, убирая кисть на тряпочку. ― Вы сделали меня таким, ― открывая глаза, мальчишка смотрит перед собой и говорит с особой нежностью. ― Нельзя создать что-то невероятное, Феликс. Оно изначально должно хранить в себе хотя бы песчинку этого, чтобы была возможность развить и украсить, ― говорит тихо, почти шёпотом, но вдохновлённо. Присев ближе, он продолжает говорить с юношей, но взгляд то и дело скользит по полностью исписанной спине. Его пальцы в краске, рубашка и брюки ― тоже, но это его совсем не беспокоит, потому что это явно стоит того, чтобы сейчас перед ним лежало такое прекрасное творение. ― А картины? ― Их пустота ― это уже что-то невероятное; я лишь украшал их своими рисунками. Ничего более Феликс не говорит, а Хенджин и не просит. Оба слушают мелодию, оба наслаждаются друг другом и оба понимают, насколько поглощены другим человеком, не желая видеть рядом с собой никого иного. Это их место для любви, встречи и расставания, и они осознанно это принимают, пусть и понимают, что будущего у них абсолютно никакого. ― Тебе стоит принять ванну, ― прерывает несколько-минутную тишину Хенджин, продолжая водить пальцами по почти засохшей краске. ― Я наберу её для тебя, не стоит идти домой в таком виде. Hold Me Tight [Eve 이브 OST Part.1] ― 김예지 (Kim Yeji) Отодвигаясь, он следит, как Феликс принимает сидячее положение и, встав с места, помогает подняться и юноше. ― Мистер Хван, ― и только развернувшись, Хенджин чувствует, как его руку нежно перехватывают. ― Вы можете помочь мне с этим? И Хенджин не смеет повернуться, посмотреть и переспросить. Это тяжело, это желаемо и это неправильно. Он прикрывает глаза, вновь вздыхает, но как только чувствует, что со спины к нему прижимается горячее тело, а миниатюрные руки обхватывают талию, понимает, что без Феликса он уже не может. Они ждали этих объятий, ждали, когда смогут вот так прикоснуться друг к другу, и теперь, получая всё это, просто падают в бездну, пропадая в чувствах и желаниях. ― Я не прошу о большем, ― слышит негромкое, чувствуя на своей коже горячее дыхание. ― Просто помогите отмыть спину, после чего я уйду. И он не хочет, чтобы Феликс уходил, но понимает: как Феликс не может просить о большем, так и он. ― Идём, ― так и не повернувшись, он отводит руку назад, ждёт, пока мальчишка схватится за неё, и ведёт за собой на второй этаж. Поднимаясь, оба молчат. Неизвестно, о чём думает каждый. Может: закрыл ли он входную дверь? А может: ни совершает ли самую большую ошибку в своей жизни? Может, кто-то думает, что бал уже подходит к концу, а мама знает, где будет ночевать сын? У Лии. А может, он думает: не является ли его порыв ошибкой? Для него это точно не будет ошибкой, ни в коем случае и разе, но не будет ли это ошибкой для другого? Для того, кто ведёт его по лестнице вверх? Не обвинит ли он себя потом? Не прогонит ли вновь? Они не собираются делать ничего постыдного и запрещённого, но, по сути, их отношения ― уже что-то постыдное и запрещённое, так что о мелочах можно не переживать. ― Постой здесь, я наберу ванну, ― говорит негромко, оставляя мальчишку на входе. Феликс молчит. Он осматривает комнату, уже заливающуюся сумерками, наблюдает за мужчиной, а ещё старается не прикасаться спиной или боком к стене. Испачкать ведь может, а делать это нежелательно. ― Могу ли я включить музыку здесь? ― Тогда стоит выключить граммофон, ― дёргает уголками губ мальчишка, делая шаг в сторону и тем самым позволяя старшему пройти. Не было мужчины от силы минуту или две, где Феликс заметил, что половина ванны уже набралась, отчего можно переключать вентили, разбавляя кипяток. ― Всё хорошо? ― входя в комнату, Хенджин, вытягивая шею, заглядывает за юношу, наблюдая, что он делает около ванны. ― Нужно было переключить. Развернувшись, Феликс осторожно присаживается на бортик ванны, переключая всё своё внимание на мужчину. Хенджин, словно уже по инструкции, начинает готовить всю комнату к процедуре купания: сначала ставит колонку на подоконник, предварительно открывая форточку, после ― складывает полотенце на тумбу, двигает гели и шампунь ближе, а уже потом… ― Может, стоит включить свет? ― смотрит сначала на разрисованную спину, а после переводит взгляд на светлый затылок. ― Есть светильник или… Не хочется яркого света. ― Есть свечи. ― Тогда, можно их, пожалуйста? ― и Хенджин выдыхает, потому что Феликс, пусть и не зная, но не нарушил его традицию купания. Обычно он поджигал только три свечи, но сегодня решил пустить в дело пять: четыре остались так же на тумбе, но на разных полочках, а пятая была установлена на подоконник, что в глазах Хенджина было необычно, но крайне романтично. ― Ты… ― медленно закручивая вентиль, он вновь смотрит на спину мальчишки. ― Ты можешь присаживаться. Я отвернусь, не волнуйся. Не услышав ответа, мужчина проходит к входу и, оставшись в таком положении, опирается о край арки, плечом чувствуя, как лепнина давит на мягкие и нежные места. Но ему не больно, не неприятно, и… Он даже не замечает. Хенджин просто, прикрыв глаза, слушает, что происходит за его спиной: как около ванны по плитке блуждают босые ступни, как вещи падают на пол, а потом ― как негромко плескает вода, обозначая, что в ту опустилась сначала одна нога, далее ― вторая, а уже после ― всё тело. И Хенджин задерживает дыхание, потому что Феликс… Теперь он полностью обнажён. Он в его ванне, он оголён не только душой, но и телом. И только впервые Хенджин осознаёт, что тело любимого человека в обнажённом виде не так важно для него. Впервые он чувствует, что от представления оголённой души Феликса его пробирает дикой дрожью, но от оголённого тела… Это, наверное, просто красиво, а если потрогать, наверное, ещё и приятно. В наше время люди стесняются любви больше, чем секса. Хенджин уже запомнил это правило, учёл, исходя из наблюдений или собственного опыта, но теперь… Он может взглянуть на тело Феликса, он, вероятно, даже захочет коснуться его, но почему-то от взгляда в глаза Феликса, от касания к его душе ― будоражит как-то сильнее. Теперь это стесняет, смущает и вводит в страх. Теперь секс кажется не настолько интимным, насколько простой взгляд глаза в глаза. ― Мистер Хван, ― звучит негромкое позади, заставляя мужчину открыть глаза. ― Можете, пожалуйста, помочь? Хенджину нельзя. Он понимает, что конкретно для него интим заключается не в голых телах, но он всё ещё живет в обществе, где взгляд мужчины на тело ребёнка является чем-то неправильным. Хенджин может смотреть и трогать, считаясь только со своим восприятием, но Хенджина не перестанет пугать мнение общества, ругающее, кричащее и запрещающее. ― Пожалуйста, ― звучит снова, и Хенджин сдаётся. Он просто поможет отмыть спину, он просто будет думать о нём, как о творении. Подойдя сзади, мужчина смотрит на светлую макушку, освещающуюся свечами, медленно переведя взгляд, видит, что колени юноши согнуты, за которые тот держится руками, а спина немного сгорблена, что позволяет увидеть весь рисунок, теперь постепенно мутнеющий в нижней части. И Хенджин рад, что мутная вода не позволяет увидеть хотя бы даже часть ягодиц мальчишки. Встав на колени около ванны, мистер Хван берёт мочалку и, обмакнув ту в воде, осторожно касается мягкой поверхностью чужой спины, приоткрывая губы и наблюдая, как цветные дорожки начинают быстро катиться по лопаткам, рёбрам и по позвоночнику. ― Горячая… ― словно с наслаждением говорит Феликс, дёргая уголками губ и прикрывая глаза. ― Я могу разбавить, ― отвечает с небольшой тревожностью, переводя взгляд на чужой профиль. ― Нет-нет, это наоборот хорошо. Приятно очень, ― хмыкает Феликс, и успокаивается Хенджин. Смыв верхний слой краски, Хенджин берёт гель для душа с запахом ванили и табака и, нанеся немного на мочалку, сжимает ту, разводя пену, а после вновь касается его спины. ― Вкусно пахнет… ― снова наслаждённый вздох, снова Хенджин смотрит на него. ― Радуйся, что не вишня, ― пытается пошутить и видит, что Феликс усмехается. ― Вишню не люблю… С вишней не купаюсь… С вишней я только целуюсь. И Хенджин замирает, так и не сводя взгляда с мочалки, пена с которой стремительно катится вниз. Он не хочет и не может ответить. Ему нельзя даже замечать такое сравнение, а после ― что-то представлять. Сейчас ему ничего нельзя. ― Сегодня я стал вашим творением, ― продолжает говорить, а Хенджин так же не двигается, слушая и пребывая в страхе и смятении. ― Я мечтал стать им ещё в нашу первую встречу, ― горько усмехается. ― А потом… Потом я увидел картину с вашими поцелуями, после чего уже не смог отпустить идею: «Стать творением мистера Хвана», ― медленно поворачивает голову на мужчину. ― Зачем?.. ― звучит такое тихое, измученное и избитое, а глаза начинают слезиться. Он любит Феликса, он хочет быть с ним, но он понимает: нельзя. ― Я хотел, чтобы вы целовали меня, ― так кратко звучит, так сильно бьёт по Хенджину. ― Но… ― Тот поцелуй… Он был прекрасен, но не обдуман. ― Если сейчас всё будет обдумано, я больше не смогу прикидываться трусом, прикрываясь «необдуманностью», ― и Феликс усмехается на эти слова. ― Кроме нас об этом никто не узнает, ― начинает шептать мальчишка, приближаясь. ― А меня бояться не нужно. Я всегда буду на вашей стороне, мистер Хван. И, приблизившись, Феликс поднимает взгляд, смотря в карие глаза, а у Хенджина всё рушится внутри, потому что только сейчас он прочувствовал весь вкус интимности: Феликс сидит перед ним обнажённый, но голова кружится лишь от прямого взгляда и его шёпота. И, наплевав на страхи, Хенджин первым подаётся вперёд, осторожно касаясь чужих влажных губ, где сразу же чувствует, как мальчишка начинает отвечать, открывая рот и прижимаясь сильнее. И Феликс снова чувствует вишню, но такую дурманящую, сладкую и до невозможности вкусную. Наконец-то он снова коснулся губ, по которым скучал, о которых мечтал, и которые представлял в поцелуях с Хвисоном. Дыхание мужчины учащается, горячий язык проникает в рот мальчишки, где тот отвечает, обхватывая его и начиная посасывать. Хенджин, бросив мочалку, цепляется за бортики и сжимает те со всей силы, потому что Феликс, его прикосновения, поцелуи и дыхание ― всё это сводит с ума. Оно манит и кружит голову. И вдруг он чувствует, как что-то влажное прикасается к щеке, но не пугается и не отстраняется, ведь ощущает, как чужие пальцы начинают оглаживать скулы и челюсть. И он тоже скучал, и он тоже любит. ― Идите ко мне, ― разрывая поцелуй, шепчет мальчишка, а Хенджин, остановившись, прикрывает глаза, вздыхая. ― Не бойтесь, прошу. Не покидайте меня больше, мистер Хван, не прогоняйте и не теряйте, ― продолжает шептать, обхватывая чужое лицо и смотря в прикрытые очи. ― Я люблю вас. ― И я тебя люблю. И он сдаётся. Медленно встав с колен, мужчина переводит взгляд на свечи, стоящие на тумбе, после ― на подоконник, далее ― смотрит в само окно и, начиная медленно расстёгивать рубашку, видит, как луна медленно выходит из-за туч. «Мне нечем оправдываться», ― шепчет мысленно вышедшей белоглазой царице ночи, а та, он уверен, лишь вздыхает. Бросив рубашку на пол, Хенджин медленно опускает взгляд, видя, как Феликс молча двигается вперёд, давая мистеру Хвану место сзади себя. Его колени так же согнуты, пальцы держатся за щиколотки, а подбородок упирается в «чашечки», пока взгляд мальчишки направлен куда-то прямо. Расстёгивая брюки, он смотрит на почти чистую влажную спину, выступающие позвонки и рёбра и вздыхает. Нельзя, но очень хочется почувствовать, чем же пахнет Феликс. Он не любит вишню, так чем же он может пахнуть? Какой запах нужно запоминать мистеру Хвану, чтобы после изображать его на картинах и искать среди прохожих, когда они расстанутся? И только сняв бельё, он прикрывает глаза, чувствуя расслабление в области паха. Член пусть и не стоял до конца, однако некое давление всё равно приносило дискомфорт, и теперь, когда тело покрывается мурашками, когда дышит свежим воздухом, пробегающим в форточку, он даже не думает поскорее вернуть свою одежку на место, дабы не стыдиться и не совершать глупостей. «Ты уже стал глупцом, когда допустил лишь мысль о чём-то подобном. И теперь, когда ты в одном шаге от такой ошибки, даже не стоит себя ругать. Ты осознанно шёл по этим ступеням, осознанно совершал глупости, поддаваясь соблазну, так что сейчас, стоя перед мальчишкой обнажённым, не стоит себя винить. Это будет лживое обвинение, ведь если бы ты не хотел ― ты бы не делал, а всё остальное: жалость к себе, оправдания и трусость перед фактическим поступком». Как только Феликс слышит позади себя небольшой всплеск воды, прикрывает глаза, вздыхая. Сегодня мистер Хван будет близок, как никогда, сегодня будут обнажены души, хотя голые именно тела. Он чувствует, как по обеим сторонам медленно скользят ноги мужчины, касаясь, и мальчишка вздрагивает, потому что для него мистер Хван ― словно оголённый нерв. Странное сравнение, на самом деле. Они никак не связаны, но почему-то только тогда, когда Хенджин касается Феликса, юношу словно бьёт током, подправляя это бесчисленным количеством эмоций и чувств. ― Иди ко мне, ― звучит негромкое, а после Феликс чувствует, как на его плечи ложатся чужие руки и тянут его назад, чему мальчишка без раздумий поддаётся. Начиная медленно скользить назад, он придерживается за бортики руками, но как только чувствует, что поясница упёрлась во что-то горячее и твёрдое, резко останавливается, прикрывая глаза и прикусывая нижнюю губу. Он никогда даже и не мечтал увидеть или почувствовать член мистера Хвана, а сейчас… Это невообразимо. И самым будоражащим остаётся то, что он его не видит, но чувствует, отчего голову ведёт сильнее. ― Тише… ― шипит Хенджин, и Феликс понимает, что и мужчине держаться сложно. ― Просто приляг. Молча отклонившись назад, мальчишка старается не переносить весь вес на поясницу, отчего слегка прогибается в спине, а после осторожно касается затылком чужой груди, где сразу же видит, как руки мистера Хвана переместились на его торс и грудь. ― Я очень скучал, ― негромко говорит мальчишка, оглаживая чужие пальцы. ― И я, Феликс, и я… ― Думал, вы бросили меня. Испугались холодов и уехали под иным предлогом. ― Холода и правда скоро наступят… ― смотрит в окно. ― Но теперь я не могу сбежать. ― А хотите? ― Рационально я понимаю: нужно. Моё тело не любит подобного. А эмоционально… Тебя я желаю больше, чем сбежать от холодов. Как бы я их не боялся, не смог бы молча уехать, не сказав ни слова. ― Это хорошо… ― даже как-то устало вздыхает мальчишка. Вероятно, переживания забрали из него все силы, отчего он может радоваться лишь где-то в глубине души. ― Цитрус… ― совсем неожиданно и очень тихо выдаёт мистер Хван. ― Извините? ― Вот твой запах. Ты пахнешь цитрусом, ― хмурится, прислушиваясь и прикрывая глаза. Нужно запомнить, нужно осадить на себя этот запах, нужно успеть посадить в сердце пару семечек, чтобы те успели прорасти до их расставания. Нужно, чтобы, когда Феликс ушёл, он всё равно остался с мистером Хваном, греясь и грея сердце. ― И именно поэтому с этого момента мне придётся отказаться от цитрусовых плодов, избегая их в магазинах и на рынке, а также не позволяя кому-то другому употреблять цитрус в моём присутствии, будь то еда с этой добавкой, напиток или же сам плод. ― Не хотите вспоминать обо мне? ― Да. А ещё не хочу видеть и чувствовать твой запах на других. Это всего лишь плод, но даже на нём не хочу чувствовать то, что почувствовал в тебе. Я жаден, отчего даже от плодов не приму их обычный запах, потому что теперь он только твой. ― А я ― ваш. ― А ты ― мой. Значит и этот запах принадлежит мне, а значит, делиться или принимать это от других я не собираюсь. Поднявшись с мистера Хвана, Феликс медленно поворачивается и, положив руку на чужое бедро, заглядывает в чужие карие глаза, освещающиеся свечами. Осторожно встав на колени, он ждёт, когда Хенджин шире разведёт ноги, а после подползает и, обхватив чужое лицо и приблизившись к тому, чуть ли не касаясь лбом о лоб, шепчет: ― Так не делитесь, не принимайте, не чувствуйте и продолжайте быть жадным. Заберите меня к себе и никогда не отпускайте, мистер Хван. И Хенджин делает этот последний шаг, уже принимая свою глупость и не стараясь оправдаться или спастись. Он целует мальчишку. Осторожно кладя одну руку на его шею, а вторую ― на плечо, Хенджин прижимается губами к его губам, сразу же чувствуя, как те начинают активно двигаться, показывая, что Феликс точно не против, он точно его цитрус и он точно готов принять вкус такой ненавистной вишни. Медленно смыкаясь и размыкаясь, их губы движутся словно в такт, периодически чувствуя на себе чужие зубы или язык. И это дурманит, да так, что хочется простонать, сильно вздохнуть или переместить руки ниже. Феликса не мучали такие страхи и сомнения, как мистера Хвана, отчего он, беря инициативу на себя, выпускает язык и, отодвинувшись, медленно проводит им по чужим губам, после прикусывая нижнюю и чувствуя краткий вздох и усилившуюся хватку на плече и шее. Он мечтал об этих губах, мечтал даже после первого поцелуя; вишня очень сладкая, а Феликс очень голодный, отчего не спешит отстраняться. Опуская руки на довольно крепкие плечи, он сжимает кожу, чувствуя, насколько сильно проступают кости, и продолжает целовать, уже ощущая, как Хенджин целует всё сильнее, быстрее и грубее. Прикусывая нижнюю губу мальчишки, мужчина чувствует, как кружится голова, как внизу живота начинает гореть, а желудок ― приятно скручивать. Не сдержавшись, он перемещает руки на талию юноши, крепко сжимая ту, и мысленно выдыхает, потому что так мечтал коснуться мальчишки, так хотел прочувствовать нежность кожи и услышать еле слышный стон. И Феликс также не сдерживается: опираясь о чужие плечи, он садится на мужчину, сразу же чувствуя под собой твёрдое возбуждение, отчего стонет другому в губы, прикрывая глаза и сжимая кожу на плечах. Хочется потереться, хочется сильной хватки на себе и хочется почувствовать, как мистер Хван входит в него, придерживая за ягодицы. Начиная активнее целовать, юноша блуждает по чужому телу, стараясь огладить, прочувствовать и словно даже вкусить каждый сантиметр этого искусства. Мистер Хван стройный, не такой подкачанный, как Феликс, но и не совсем худой, отчего мальчишке удаётся сжать некоторые участки тела и почувствовать, что мышцы определённо присутствуют, что всё упруго и приятно на ощупь. Медленно кладя руку на чужую подтянутую грудь, мальчишка давит большим пальцем на сосок, начиная поглаживать тот круговыми движениями, сразу же чувствуя, как хватка на талии усилилась, а под ягодицами почувствовал, как дёрнулся член мужчины, словно прося о большем. И Феликс желает дать, желает получить это большее, но всё равно будет ждать, когда мистер Хван возьмёт инициативу на себя. Ему остаётся лишь поддразнивать, попутно наслаждаясь чужим телом. Спускаясь до шеи, юноша мажет по той языком, после засасывая нежную кожу, при этом начиная медленно двигать бёдрами, стимулируя уже каменное возбуждение, на которое так и хотелось сесть, почувствовав в себе полностью. ― Феликс… ― шипит мужчина, откидывая голову на бортик ванны и прикрывая глаза. Но Феликс не отвечает. Он видит, слышит и чувствует, что его поддразнивания работают. Видит, как мужские губы искусаны, хотя сам мальчишка не был так груб с хваткой, значит, кусал сам Хенджин. Слышит сдержанные стоны, шипение и вздохи, когда целует, когда двигает бёдрами или оглаживает тело. Чувствует, когда талию сжимают крепче, когда оглаживают спину, впиваясь в ту короткими ногтями, и когда дёргается член, сильнее упираясь меж разведённых ягодиц. ― Ты уверен? ― перехватывая лицо мальчишки, он смотрит в помутневшие карие глаза, очень надеясь, что ответ будет совершенно положительным. И только увидев краткий кивок, мужчина, срывая все цепи выдержки, приближается к его лицу и грубо целует, сразу же чувствуя, как шею обвивают мокрые пальцы и ладошки. Опустив руки, он подхватывает мальчишку под ягодицы и, приподняв, подсаживает ближе к себе. К члену пока не тянется, хочет подержать на руках своё творение. Хочет огладить и прочувствовать каждый сантиметр, сжимая ягодицы, пальцами касаясь бёдер, а рёбрами ощущая прикосновение чужих коленей. ― Наклонись ко мне, ― шепчет в губы. И как только мальчишка переносит весь вес вперёд, почти ложась на мужчину и упираясь лбом в его ключицы, Хенджин переносит руку к члену, проводит по тому пару раз, а после осторожно подводит к ещё тугой дырочке, приставляя лишь головку. ― Прошу… ― не выдерживает младший, выдыхая. ― Я не подготовил тебя, ― только сейчас вспоминает Хенджин, и это самое противное. Член уже около колечка мышц, одно движение, и они смогут насладиться друг другом сполна, но этот маленький забытый факт всё портит. ― Я готовился сам, не волнуйтесь. Прошу, мистер Хван, отпустите меня, я сяду сам, я… ― вздыхает, в действительности начиная насаживаться. ― Я хочу почувствовать вас, прошу, помогите мне с этим. ― Почему ты готовился? ― он старается не отвлекаться на разговоры, потому что Феликс просит слишком хорошо, но также Феликс говорит довольно странные вещи, не позволяющие продолжить. ― Это было для твоего молодого человека?.. ― спрашивает осторожно, медленно переводя взгляд на Феликса. Так как мальчишка не ответил изначально, Хенджин понял, что тот его ни не услышал или ни не понял, а просто не захотел отвечать. И нежелание на ответ может быть только одно: сегодня он должен был быть со своим парнем. ― Фе… И только Хенджин хотел что-то сказать, но в моменте он просто открывает рот, расширяя глаза, а после чувствует неистовое удовольствие в области паха, отчего всё тело напрягается, покрываясь мурашками. Феликс просто сел. На его член. Без предупреждений. И если Хенджин задушился своим вздохом, не в силах что-то сказать или даже посмотреть на мальчишку, то басистый стон Феликса разнёсся по всей комнате в эту же секунду, где юноша машинально запрокинул голову, прикрывая глаза и сдвигая брови к переносице. Мистер Хван ощущается даже лучше, больше и шире, чем ему казалось до этого. Никакие фантазии, посещаемые юнца некоторыми ночами, не сравнятся с тем, что и как он ощущает сейчас внутри себя. Сидя на Хенджине, Феликс медленно опускает голову и заглядывает в чужие помутневшие, наслаждённые и слегка удивлённые карие глаза. Никогда мистер Хван не выглядел настолько уязвимым, никогда Феликс не мог так легко управлять им, даже не двигаясь. ― Вы очень большой, ― с выдохом говорит мальчишка, облизывая губы. ― А ты… ― узкий, очень и очень узкий. И Хенджину интересно, почему: либо у них с Хвисоном секс был не так часто, как подразумевалось, либо же Феликс… ― В какой позиции ты обычно находишься? ― немного тревожно спрашивает Хенджин. Начиная расслабляться, мужчина укладывает голову на бортик ванны и полуприкрытыми глазами начинает медленно скользить по влажному, стройному и ещё совсем юношескому телу. Феликс не спешит отвечать, а Хенджин и не торопит. Сейчас его внимание начинают приковывать подкачанные бёдра в разведённом состоянии, и Хенджин, держа руки под водой, перемещает их на ягодицы и после медленно скользит пальцами и ладонями до бёдер, чувствуя, как ещё горячая вода обволакивает кожу рук, а также ощущая гладкость и упругость юношеского тела, восхищаясь и даже возбуждаясь сильнее, понимая, какое искусство сейчас находится перед ним и на нём. ― В нижней, ― негромко говорит мальчишка, приоткрывая розоватые губы. ― Тогда… ― мужчина медленно поднимает взгляд. ― Почему ты такой узкий? ― Наш… ― резко вздыхает, чувствуя, как Хенджин начал медленно покачивать бёдрами, сильнее проникая в мальчишку. Сейчас Хенджин просто дразнился, наблюдая, как от каждого даже самого краткого движения мальчишка сходит с ума. Он желал сначала получить все ответы на свои вопросы, а уже после ― продолжить. Но разговаривать с юношей, буквально сидящем на его члене, при этом хотя бы чуть-чуть не наслаждаясь процессом, полнейшая глупость, отчего Хенджин продолжает свой некий допрос, но и не оставляет их двоих без хотя бы самого малого удовольствия. ― Ваш? ― переспрашивает, сжимая бедро Феликса сильнее, продолжая медленно приподнимать таз. ― Наш секс… Он… ― говорить о таком не стыдно, Феликсу уж точно, но чувствовать в себе член мистера Хвана, видеть, как он смотрит, и ощущать его хватку на себе до невозможности головокружительно, что как раз сбивает с верной мысли и не позволяет ответить быстро и чётко. ― Не был таким частым… ― вздыхает, опуская голову и опираясь одной рукой о торс мужчины. ― И у Хвисона… Хвисон не такой большой… ― облизывает губы, уже самостоятельно садясь на мужчину, начиная давить всем весом. ― Тогда ответь на самый первый вопрос, ― сжимает бёдра мальчишки, не позволяя ему сесть сильнее, отчего Феликс шипит, поднимая взгляд. ― Ты готовился для него? ― Да, ― лгать ― смысла нет, и Феликс, и Хенджин это понимают. ― Тебе нравится секс с ним? ― и впервые Феликс видит, как в обычно спокойном и сдержанном взгляде проскакивает что-то горящее и даже злое, а после он чувствует, как руки перемещаются на ягодицы, с силой сжимая те. Феликс не отвечает, а Хенджин, хмыкнув, слегка приподнимает мальчишку, не снимая с себя, но выходя из того примерно наполовину. ― Феликс, ― повторяет твёрдо и чётко, а после резко подмахивает бёдрами вверх, входя в мальчишку до конца и сразу же слыша сдавленный стон. ― Я задал вопрос, ― уже сам дышит тяжело, уже руки не отцепляются от чужой кожи, но творение обязано ответить на всё, что было задано. Хенджину просто нужно знать, насколько Феликсу было хорошо с ним. ― Стало хорошо только в последнее время, ― на секунду мужчина прикрывает глаза, стискивая челюсти. Это неприятно. Пусть нормально, пусть объяснимо, но неприятно. ― Почему только в последнее? ― Потому что на его месте я начал представлять вас. Его взгляд помутневший, губы полностью искусаны, а блондинистые волосы прилипают к шее. Он смотрит на мужчину, а тот не отвечает. Лишь изучает, медленно водя взглядом по мальчишке, и Феликс, только почувствовав, как хватка на бёдрах ослабла, на свой страх и риск начинает медленно двигать тазом. Мистер Хван не помогал, не поддавался навстречу, входя сильнее, и даже не держал юношу, но также он не просил прекратить, не останавливал и не отстранялся, ― в этом Феликс и увидел шанс на продолжение. Опёршись руками о торс мужчины, он устремляет прямой взгляд на Хенджина и начинает медленно насаживаться, со временем приоткрывая губы и выпуская тяжёлые вздохи, смешанные с полустонами. ― Думал обо мне? ― наконец решает спросить. ― Мечтал. И Хенджин, положив руки на лицо Феликса, притягивает его к себе, сразу же целуя и проникая языком в чужой рот. Мальчишке два раза намекать не нужно: как только Феликс слегка наклоняется, отвечая на поцелуй, он сразу же перемещает руки на крепкие плечи, слегка сжимая те. И мужчина, понимая, что юноша держится достаточно хорошо, вновь опускает руки на его бёдра, обхватывая те с задней стороны, и небыстрыми движениями начинает поднимать таз, входя в младшего до самого конца. Хенджин действительно больше и шире Хвисона, и Феликс убеждается в этом с каждой секундой всё сильнее, чувствуя, как раз за разом его наполняет горячий член, растягивая стенки. ― Я люблю вас. Шепчет юноша, когда Хенджин слегка приподнимается, принимая сидячее положение и теперь оказываясь на одном уровне с Феликсом. Так удобнее целовать, смотреть и вдыхать запах цитруса. ― А я люблю тебя, ― шепчет в ответ, осторожно кладя руки на талию мальчишки. Позволяя Феликсу двигаться волнообразными движениями самостоятельно, Хенджин прикасается губами к его ключицам, начиная покусывать те, либо же покрывать поцелуями. Впервые для Феликса секс был нежным: с поцелуями, с разговорами, с плавными покачиваниями или мягкими толчками. Обычно он обесценивал такой секс, потому что считал, что истинное удовольствие можно получить от чего-то быстрого, грубого и чувственного. Но нет. Только сегодня мальчишка осознал, что «качество» секса определяется не его скоростью или же грубостью, а чувствами к человеку, с которым ты находишься. Уже давно не секрет, что к Хвисону нет того, что есть к мистеру Хвану, отчего и секс должен был быть жёстче, чтобы почувствовать его сполна, но сейчас, находясь с мистером Хваном, Феликс ощущает, как даже от кратких поцелуев в грудь он сходит с ума, даже не мечтая о большем. ― Мы можем переместиться в спальню? ― вежливо спрашивает Хенджин, поднимая голову и поглаживая юношу по спине. ― Д-да… Пожалуйста… ― умоляюще шепчет мальчишка, продолжая двигаться, держась за чужую шею. ― Тогда тебе придётся встать, ― выдыхает, стараясь усмехнуться. ― Да-да… Сейчас… ― хмурится, закрывая глаза и начиная активнее двигать тазом, насаживаясь на мистера Хвана сильнее и быстрее. ― Ещё секундочку… И он чувствует, что сидит словно не на мистере Хване, а на чёртовом наркотике. Понимает, что хотя бы на какое-то время слезть нужно, знает, что после вновь припадёт к нему, но так не хочется, так тяжело, приятно и головокружительно, что даже становится плевать: на кровати они или в ванне, вода в которой начинает остывать. ― Феликс… ― выдыхает, задирая голову и сжимая талию мальчишки сильнее. Хенджину слишком хорошо, Феликс слишком узкий, он слишком правильный, подходящий и цитрусовый. ― Да… Да… ― с нежеланием, он всё же кое-как приподнимается, позволяя мистеру Хвану выйти из него. ― Давайте только поскорее. Ведь хочется ещё, ведь не успел насладиться и наполовину. Хенджин, подождав, пока юноша вылезет из ванны, следует за ним и, взяв полотенце, бережно укрывает мальчишку, подходя со спины. ― Ты самый… ― шепчет на ухо, но не понимает, как закончить: невероятный, любимый, ожидаемый? Или же: самое лучшее творение? Феликс, ничего не отвечая, просто прикрывает глаза и откидывает голову назад, упираясь затылком в чужие ключицы, пока остальным телом чувствует, как мистер Хван обнимает, держась за торс, и как ещё каменное возбуждение упирается в ягодицы, окутанные махровой тканью. Он ощущает горячее дыхание над ухом, слышит всё ту же негромкую музыку, идущую из колонки, и понимает: счастлив. Этого он ждал, об этом мечтал и на это надеялся. Самым приятным остаётся то, что реальность оказалась лучше его ожиданий, что с мистером Хваном даже лучше, чем в мечтах. Это невероятно, это самое любовное, что удавалось чувствовать Феликсу. Хенджин так и не взял себе полотенце, дабы вытереть тело и пройти в спальню: уж очень не хотелось отходить от Феликса, ― но за то время, пока он обнимал мальчишку, греясь о часть полотенца, его тело частично обсохло, отчего после надобность в подобном и вовсе отпала. ― Идём, ― шепчет на ухо, стягивая полотенце и отбрасывая то на пол. ― А музыка? ― Пусть играет, мы услышим её оттуда. Не так хорошо, конечно, но… Сейчас для меня важнее слышать твой голос. Феликса снова бьёт где-то дальше за рёбрами, и он, повернувшись, молча перехватывает руку мистера Хвана и следует за ним в спальню, забывая обо всём на свете. Остановившись в проходе, мальчишка наблюдает, как Хенджин осторожно сбрасывает покрывало на пол и, вернув подушки на место, поворачивается к Феликсу. ― Подойди. Феликс слушается, даже ― повинуется, но, только подойдя к кровати, видит, что мистер Хван не позволяет сесть или залезть на ту, кладя руку на каркас и тем самым преграждая дорогу. Вскинув брови, мальчишка безмолвно спрашивает: «Что не так?». Но, не успев получить ответа или задать прямого словесного вопроса, он видит, как мужчина опускается на колени, не теряя зрительного контакта, отчего щёки юноши резко вспыхивают, а ноги начинают подкашиваться. ― Мистер… ― Тише… ― дёргает уголком губ Хенджин, смотря на расширенные глаза. Полностью сев на колени, мужчина кладёт руки на острые колени, начиная осторожно поглаживать те большими пальцами, после медленно ведёт вверх, и, несильно сжимая бёдра, начинает покрывать их поцелуями. И только проведя дорожку поцелуев до самого органа, Хенджин, нежно коснувшись губами основания, сразу же слышит сдавленное шипение где-то сверху, а сам же Феликс хватается за каркас, грубо сжимая железо и прикрывая глаза. Мистер Хван ещё ничего не сделал, но мальчишке уже ведёт голову, отчего даже стоять становится сложно. Проведя языком по всему основанию, Хенджин доходит до головки и, обхватив ту губами, снова мажет языком, собирая выделяющуюся смазку. Держаться Феликсу всё сложнее: ноги подкашиваются, а из горла так и рвётся громкий стон. ― Прошу, не сдерживайся. Со мной ты можешь не бояться и не держать всё в себе. Я хочу слышать тебя, Феликс, ― нежно говорит Хенджин, держа орган младшего в руке, смотря вверх и потирая головку большим пальцем. Увидев кивок, он снова опускает голову и, проведя рукой по члену, насаживается на тот, пропуская практически на всю длину. В плане секса Хенджин ― универсал, и иногда ему, будучи в позиции принимающего, приходилось ублажать партнёра оральным путём. Естественно, никто не заставлял, но в моменте, пока чужие пальцы находились в мужчине, он отсасывал своему партнёру, находясь в крайне известной позе «69». Отчего и сейчас, делая юноше приятно, Хенджин не испытывает рвотного рефлекса, не чувствует боли в челюсти или просто не устаёт. Он научился, скажем так, да научился так хорошо, что когда пронёс орган до конца, услышал гортанный стон с громким выдохом. «Всё-таки сдерживался», ― думает мужчина. Медленными движениями он погружает в себя член, попутно стимулируя тот рукой, тем самым смазывая его и принося мальчишке больше удовольствия. Сам же замечает, как чужие ноги уже трясутся, слышит, как тяжело дышит Феликс, но решает пока что не останавливаться, желая поиграть языком с основанием и головкой. ― М… М-мистер Хван… ― наконец слышит он, понимая: хватит. Медленно поднявшись, смотрит на покрасневшее лицо Феликса, видит, как губы трясутся, а глаза… Нет, взгляд ― словно бешеный, безумный, голодный. Не говоря ни слова, берёт юношу за руку и ведёт к кровати, где после, как только Феликс ложится на спину, нависает над ним, сразу же целуя. Простыни прохладные, чистые и вкусно пахнущие, Феликс всё так же пахнет цитрусом, а мистер Хван всё также вкуса вишни. И им хорошо. Как же им до невозможности хорошо. Когда руки Феликса скользят по спине, когда лодыжки потираются о бёдра, когда сам юноша извивается, прося о большем. Поцелуи с мистером Хваном всегда будут вкусными, прекрасными и незабываемыми, но когда Феликс чувствует свою слабость, когда в голове уже есть представление об ощущении мистера Хвана в себе, тогда простых поцелуев становится мало. Мистер Хван снова оставляет голодным, Феликс снова ведётся. ― Я уже не могу, ― стонет в пухлые губы, подмахивая бёдрами и сталкиваясь с чужим горячим возбуждением. ― Раздвинь ноги, солнце, ― шепчет, опуская одну руку. Как только Феликс разводит ноги, Хенджин, не теряя ни секунды, сразу же приставляет головку к входу и двигается вперёд, заполняя его всего. И Феликс вновь стонет. Господи, как же он прекрасно стонет. За всю свою жизнь Хенджин никогда не слышал настолько прекрасного и приятного слуху звучания. Он готов делать Феликсу приятно вечно, лишь бы слышать эти стоны и вздохи. Ускоряя движения, он и за собой чувствует, что молчать уже не может, и как только Феликс поднимает ноги, тем самым занося их за спину Хенджина, цепляясь, мужчина понимает, что можно двигаться активнее и даже грубее. С каждым толчком он стонет всё громче, прикусывая нижнюю губу и смотря на пунцовое лицо мальчишки. Видит, как Феликс закатывает глаза, как вены на шее напрягаются, отчего ускоряет движение, хватаясь за его талию и бедро. И как только чёрные розы, висящие недалеко от кровати, одаривает басистый стон, Хенджин толкается сильнее и грубее, после быстро выходя из мальчишки и изливаясь на простыни. Большая часть спермы, вышедшей из Феликса, попадает ему на грудь, но всё же какая-то часть горячих капель остаётся на руке мистера Хвана, всё ещё лежащей на его торсе. Через несколько минут оба приходят в себя, наконец, решаясь взглянуть в чужие глаза. ― Я люблю вас. ― А я уже не смогу без тебя жить, ― и это чувство было сильнее любви. Оно более интимное, тёплое и родное. Встав с кровати, Хенджин ненадолго покидает спальню, оставляя Феликса в одиночестве. За собой тащить не стал, понимает и видит: у юнца не осталось никаких сил. Вернувшись обратно уже в белье и в халате, он подходит к кровати и, осторожно взяв мальчишку на руки, несёт обратно в ванну. ― Мистер Хван! ― вскрикивает, расширяя глаза. ― Ты не тяжёлый, не беспокойся, ― отвечает спокойно, пусть и чувствует невероятную усталость. Посадив юношу в ванну, уже успевшую набраться, пока он сам переодевался и ходил за Феликсом, мужчина присаживается на бортик и начинает осторожно водить мочалкой по оголённой спине, слушая всё ещё играющий плейлист. ― Ты лучшее, что случалось в моей жизни, ― говорит скорее даже самому себе. ― Как ваши картины? ― Лучше, Феликс, ― и это было очень серьёзное заявление. Картины, мирно спящие за стеной, возможно, даже оскорбились бы, услышав подобное. ― Мне не с чем сравнивать вас, как, например, у вас с картинами, но… ― поджимает губы, смотря на напротив стоящий сад. ― Тебе и не нужно. Я не требую сравнений. Сам сделал так, потому что у меня была потребность, потому что была любовь, но если у тебя подобного нет, значит, не нужно. ― Значит, я просто скажу: я не представляю, как жил без вас раньше, ― и для Хенджина этого достаточно. ― Идём спать, солнце. ― Я могу остаться у вас? ― поднимает голову, смотря, как мужчина достаёт новое полотенце. ― Пока у меня есть возможность быть рядом с тобой, я не стану её терять. Как только Феликс протирает тело, Хенджин даёт ему второй халат такого же кроя, но уже бежевого цвета, а после просит подождать, пока он сменит все простыни. Феликс предлагал помощь, но Хенджин отказался. Дело не тяжёлое, и тем более: он хочет сам подготовить место, где будет спать его любимый человек. И лишь к двум часам ночи они ложатся в кровать, укрываясь одним одеялом, двигаясь ближе друг к другу, и засыпают.

***

GnuS Cello ― Lovely For Cello and Piano После различных мероприятий, проводимых в университете, в котором учится Феликс, всем студентам даётся один выходной на передышку. И именно поэтому сегодняшним утром Ли-младший спокойно спал, не боясь, что может опоздать на учёбу. Уже середина ноября, но солнце всё ещё одаривает прикрытые очи своими лучами, отчего мальчишка хмурится, но всё же медленно разлепляет глаза, вздыхая. «Сегодня я проснулся у него», ― звучит так нежно в блондинистой голове, а в груди сразу же начинает приятно гореть лишь от осознания этого. Как раз это и помогло мальчишке проснуться до конца, отчего он, открыв глаза полностью, медленно потягивается, выставляя руки вперёд и свешивая те с кровати, а после поворачивается на другой бок. «И всегда вы прекрасны: утром, днём, вечером и ночью. Всегда, мистер Хван. И всегда я вас люблю: утром, днём, вечером и ночью. Всегда, мистер Хван». Ещё с детства мама приучила, что после сна нужно чистить зубы, а уже после начинать с кем-то диалог, особенно с близкого расстояния, поэтому юноша, тихонько встав, побрёл в ванную комнату, где нашёл зубную пасту и, выдавив ту на палец, начал чистить зубы хотя бы как-то. Не сказать, что эта чистка идеальна, но это уж лучше, чем вообще ничего. И только войдя в комнату, он останавливается у входа, видя, что мистер Хван проснулся, и сейчас сидит, подогнув колени, и трёт сонные глаза, вплетаясь пальцами в волосы. Он всегда был эстетичным, элегантным и слишком картинным, но сейчас, наверное, впервые кому-то представляется шанс увидеть его немного иным: с опухшим лицом, с растрёпанными волосами и в сгорбленной позе. А также Хенджин позволил кому-то увидеть его неаккуратность, коей Феликс, на самом деле, удивился: сейчас его подушки сдвинуты, какие-то даже скиданы на пол, часть простыни скомкались, а ноги запутаны в одеяле, из которого мистер Хван выбирается совсем не картинно и не элегантно. И Феликсу хочется улыбаться. Он ― тот, кто видит Хенджина в таком состоянии. Он ― тот, кому показывается обратная сторона картинности. ― Доброе утро, ― негромко говорит мальчишка, опираясь о косяк и вытягивая уголки губ. К счастью, в ванной комнате он нашёл своё бельё, отчего сейчас не стоял перед мистером Хваном не в самом приличном виде. ― Угу… ― отвечает со стоном, снова потирая лицо. И Феликс улыбается ещё сильнее. ― Вам стоит принять душ, он поможет проснуться. ― Угу… Также отвечает мужчина и с полуприкрытыми глазами сползает с кровати, спотыкаясь и чуть ли не падая от одеяла, из которого всё же не удалось выбраться. Феликс, продолжая улыбаться, пропускает мужчину вперёд, а после принимается заправлять постель. Скинув подушки со своей стороны, он перелезает на другую и принимается брать подушки, на которых спал мистер Хван, но только подняв последнюю, самую скомканную и даже перевёрнутую, хмурится. На простынях Феликс замечает еле заметные красные полосы. Те совсем небольшие и неширокие, но сам факт их существования смущает мальчишку. Никогда он не поверит, что они были здесь раньше, и мистер Хван спал на таком белье, плевав на отсутствие полной чистоты. Он всё же решает застелить всё до конца, но после, сев на середину кровати в позе лотоса, начинает раздумывать об этих полосах. К сожалению, на ум не приходило абсолютно ничего, как бы он не старался. Может, где-то поцарапался? Вроде, не говорил об этом, да и тем более Феликс уверен: если бы у мистера Хвана что-то болело, или где-то была бы проблема, он бы сообщил об этом, чтобы во время вчерашней ночи мальчишка был поаккуратнее с прикосновениями. Из раздумий его вырывает вошедший в комнату сонно улыбающийся мужчина. ― Теперь и тебе доброе утро., ― заметно, что тому стало лучше после душа. Феликс лишь улыбается в ответ, но взор его цепляет тело мистера Хвана. Тот не решил одеваться, оставаясь в белье, отчего мальчишку снова приковывают к себе стройные ноги, подтянутый торс, да и в принципе само тело мистера Хвана. ― Как тебе спалось? ― спрашивает, копаясь в шкафу. ― Прекрасно, ― отвечает даже как-то вдохновлённо, вспоминая всё, что произошло вчера. ― Ничего не болит? ― в этих словах правда было беспокойство, но Феликса этот вопрос скорее смутил. ― Кхм… Нет, ― поджимает губы, сдерживая смущённую улыбку. И только он хотел что-то сказать или спросить, но, подняв взгляд, видит, как мистер Хван подходит к зеркалу, тем самым поворачиваясь к мальчику спиной, и начинает надевать рубашку. И впервые Феликс видит, насколько плачевно выглядит спина мужчины: вся в глубоких, тонких, толстых или еле заметных шрамах. Уголки губ медленно опускаются, глаза ― расширяются, а сам мальчишка замирает, смотря на избитость человеческой части тела, не понимая, почему она в таком виде. ― Мистер Хван… ― единственное, что может вымолвить, не уводя взгляда. Вопросов было, наверное, миллион, но сил задать хотя бы один ― ни капли. И Хенджин, быстро переведя весёлый взгляд назад, смотря в отражение, видит, что Феликс смотрит на него, но не в глаза. «Спина», ― бьёт словно кувалдой по голове, отчего мужчина резко накидывает на себя рубашку, опуская голову. Нельзя, чтобы это замечали, нельзя, чтобы знали. Ничего нельзя. Это опрометчиво, мистер Хван: поворачиваться вот так, демонстрируя свой самый главный секрет ― очень опрометчиво. ― Думаю, тебе пора, ― говорит быстро, почти невнятно, и даже не смотря на юношу. Он хочет убежать из комнаты, снова хочет остаться один, хочет вернуть последние десять минут, чтобы поступить правильно, продолжая скрывать, но эти чувства… Эта радость, счастье и любовь ― они начинают делать его слабым, из-за них он теряет голову, всё своё прошлое и в принципе себя. ― Нет, ― звучит твёрдо, басисто и даже грубо. Медленно вставая с кровати, Феликс не сводит с него взгляда, а после подходит и останавливается совсем рядом, смотря на выпирающие лопатки. ― Вы больше не прогоните меня, а я не уйду, ― речь не сбитая, чёткая, отчего Хенджин теряется ещё сильнее, понимая: сейчас Феликс абсолютно серьёзен и отступать не готов. ― Феликс… ― вздыхает. ― Вы обещали не прогонять, так почему уже нарушаете своё обещание? Я не требую подробностей, не имею права, но… ― вздыхает, облизывая губы. ― Вам больно? Было больно, или болит до сих пор? ― спрашивает очень нежно, тихо и аккуратно, а Хенджину хочется плакать. Ещё никто и никогда не спрашивал его о шрамах, ещё никто и никогда не узнавал о них, отчего и не проявлял такую нежность. Это очень приятно, оказывается, но также это до невероятного больно. «Всегда. Всегда было больно, и всегда болит». ― Нет, ― не хочет поворачиваться, потому что покажет слёзы, а их Феликсу уж точно видеть не нужно. ― Вы можете рассказать об этом?.. ― ещё аккуратнее, ещё нежнее. ― Зачем тебе это? ― звучит очень грубо, но Феликс понимает, что мужчина просто защищается, отчего и не держит обиды. ― Чтобы вам стало легче. Хенджину нельзя влюбляться настолько сильно, Хенджину ничего нельзя, но… Феликс ― самое лучшее, что случалось в его жизни. Кто-то ответил бы: «мне интересно», «я хочу послушать», «я хочу узнать», «не хочу, чтобы между нами были секреты», ― и всё подобное. Но Феликс ― не кто-то, Феликс ― единственное, что нельзя повторить, во что нельзя влюбляться, и что нельзя разбивать, портить и любить. Их задушит эта любовь, они это знают, но всё равно осознанно надевают петли на свои шеи, вытягивая концы. ― Я подумаю над этим, ― всё ещё не поворачивается. ― Когда я могу прийти в следующий раз? ― ему снова хочется ближайшего времени, но теперь этим управляет не желание увидеться поскорее, а страх, что мистер Хван снова пропадёт. ― Сегодня вечером. У меня найдётся время только вечером. Только ненадолго, тебе завтра на учёбу. ― Хорошо, ― успокаиваются пульс и дрожь в пальцах. До вечера мистер Хван точно не успеет пропасть. ― А теперь ― ступай. Хенджин всё так же не поворачивается, смотря себе под ноги, а Феликс, больше ничего не говоря, уходит, перед этим одеваясь в ванной комнате.