Запретный плод

По приходе домой мальчик чувствует, насколько сильно болит его голова. Не сказать, что думал он об этом много, но качество тех мыслей явно привесило количество, отчего уже сейчас ему просто хотелось выпить чаю и посидеть в своей комнате, разобрав какие-то вещи или посмотрев фильм. ― Феликс? Ты дома? ― звучит с кухни, отчего мальчишка дёргается, резко поворачивая голову. ― Д-да, привет, ― натягивает улыбку, проходя в комнату. ― Как прошёл вчерашний вечер? ― спрашивает женщина, поднося чашку с чаем к губам, попутно смотря сериал, идущий по телевизору. ― А… «Я был с нашим соседом, мам. Он был во мне, а я — на нём. И об этом ты, к счастью или сожалению, никогда не узнаешь». ― Всё прошло здорово, ― подходит к чайнику и осторожно прикладывает тыльную сторону ладони к пластику, проверяя: горячий он или всё же нужно подогреть. ― А что ты делал у мистера Хвана? И Феликс замирает, продолжая держать руку на чайнике, благо, тот был просто тёплым. Он чувствует, как сердцебиение учащается, руки начинает потряхивать, а голова ― кружиться. Почему миссис Ли спросила именно об этом? Почему она вообще об этом спросила? Феликс ведь был на балу, он был у Лии. Но что ещё замечает мальчишка: интонация голоса спокойная, сама мама ― не злая, вопрос явно не риторический, в нём слышится интерес, ― значит, не факт, что мама пытается на чём-то словить. Глубоко вздохнув, он решает делать вид, что всё в порядке, что всё так, как и должно быть. ― В смысле? ― достаёт чашку и чайный пакетик. ― Когда я выбрасывала мусор, то, заходя в дом, заметила, что ты выходишь от него, ― надкусывая печенье, она всё ещё смотрит в телевизор. ― А… Кхм… ― прокашливается, наливая воду в чашку. ― Недавно мистер Хван вернулся из поездки, и вчера вечером, написав мне, предложил посмотреть на вещицы для творчества, которые он привёз. Утром я возвращался от Хвисона, вот и решил забежать. ― А что ты делал у Хвисона? Говорил же, что будешь с Лией, твоей девушкой, Феликс, ― поворачивается на сына, выгибая бровь. Лия ― та самая девушка, которая на самом деле Хвисон, потому что Феликс всё ещё не рассказал о своей ориентации, ведь знает, как отреагирует мама. ― Вчера, помимо меня, она позвала к себе подруг, поэтому в конце вечера мы договорились, что проведём совместную ночёвку в другой день, а пока ― останемся со своими друзьями. Хвисон не был против, поэтому я… ― поворачивается, держа чашку в руке. ― Ну, пошёл к нему. Феликс уже буквально слышит, как колотится его сердце, чувствует, как по лбу течёт пот, а уши ― загораются, но виду не подаёт. Ему ни в коем случае нельзя выдать себя. Он и без того запутал эту историю, где от мистера Хвана перешёл к Лии, пропустив между делом ещё и Хвисона. Очень большая ложь. Конечно, хорошо, что правдоподобная, но теперь лишь бы самому не запутаться в ней. Лжецам нужна хорошая память? Тогда, Феликс будет лучше спать, кушать и отдыхать, чтобы голова всегда была чиста, и чтобы в ней всегда было место для этой лжи. ― А, хорошо, ― бросает мама, вновь поворачиваясь на телевизор. ― Тогда… Я пойду? ― А, кстати, завтра же пятница? Феликс хочет уйти отсюда, чтобы выдохнуть, хочет переварить этот диалог, который стоит уже комом в горле, но мама всё не останавливается в своих вопросах, а мальчишка уже чувствует тошноту. ― Да. Мам, календарь висит справа. Право ― это около окна, если смотреть с твоей стороны, ― слышит и видит, как она усмехается, отчего немного успокаивается и сам. Привести маму к хорошему расположению духа в настоящем ― самое безопасное, что можно обеспечить для себя в будущем. ― Да знаю я, знаю, ― смеётся, смотря на сына. ― Тогда, раз у тебя выходной, не хочешь сходить к мистеру Хвану? «Уже был, мам». ― Зачем? ― Мне тоже интересно, что такого он привёз из своей поездки, ― загадочно улыбаясь, отпивает из чашки. ― Я-то не против, но… Тебе не кажется, что мы зачастили к нему?.. И дело было вовсе не в их отношениях, здесь Феликсу действительно казалось, что со своими соседскими заходами они стали слишком навязчивы. ― Зачастили? Мы были у него всего два раза, ― усмехается. ― Ну… ― и не поспоришь ведь. ― Да и тем более: он уже согласен, ― так что вопрос отпадает. ― С-согласен? В смысле? ― Я ему написала, пока ты заваривал чай. Сказал, что не против. Я предложила выбрать вкус для пирога, и он ответил, что хочет что-то с цитрусом. Он никогда не упоминал, что любит цитрусы… ― говорит задумчиво уже сама с собой, смотря в окно и прикидывая, какие лимоны или апельсины ей стоит купить и в каком количестве. ― Тогда хорошо… Теперь я пойду? Не услышав возражений, мальчишка молча выходит из комнаты и, поднявшись к себе, наконец выдыхает, ставя чашку на стол, а после ― падая на кровать. И только взглянув на потолок, мальчишка улыбается. Он смог выкрутиться перед мамой, смог выстоять, не разнервничавшись до конца, а также… «Хочет пирог с цитрусом», ― и от этого тепло, любовно и романтично, потому что… «Вот твой запах. Ты пахнешь цитрусом», ― и от этого ещё теплее и любовнее. Феликс не будет прибедняться и думать, что мистеру Хвану просто захотелось что-то с цитрусом. Он знает, почему мистеру Хвану захотелось его, и он уверен: из-за Феликса. Он обещал прийти сегодня вечером, но пока что только десять утра, а до вечера примерно еще часов семь, кабы не девять, так что пока что мальчишка отложит свои переживания насчёт этого разговора и займётся своими делами.

***

Paralyzed ― NF Не сказать, что время бежало быстро, будто бы ехало на велосипеде, но в моменте, когда Хенджин зашёл на кухню и поднял взгляд на часы, увидел, что на тех пробило 18:00. Для Феликса и мистера Хвана вечер ― это всегда после шести и до восьми, раньше ― ещё день, позже ― ночь. Он знает, что Феликс обязательно придёт, мужчина даже ждёт. Точнее, не «даже», а: «как не в себя», «мечтая», «в нетерпении». Но есть здесь один факт, рушащий все эти цветочные замки любви и признания, написанные пальцем на песке: пора рассказывать секрет. Пора, мистер Хван, пора. Можно утаивать что-то всю жизнь, но только тогда, когда ты либо живёшь в одиночестве, либо не ценишь и не любишь партнёра, остальное ― невозможно. Со временем ты захочешь, чтобы любимый человек изучил тебя полностью: узнал о каждом моменте в жизни, запомнил твои вкусы, хобби и мечты и коснулся каждого сантиметра твоего тела, ― и раз ты хочешь этого, раз хочешь быть для него «открытой книгой», без страха и сожалений, будь добр, покажи ему всего себя. И когда он слышит стук в дверь, машинально поднимает взгляд на часы и, увидев, что уже 18:15, понимает, кто пришёл. ― Проходи, ― открывая дверь, видит свою музу и, дёрнув уголками губ, пропускает внутрь. ― Ты… Ты будешь кушать? Или чай, кофе? ― Какой кофе можете предложить? ― присаживаясь на диван, юноша смотрит на мужчину, улыбаясь. ― Латте, капучино или американо, ― как бариста в кофейне, честное слово. ― Сиропы есть? ― Лавандовый, кокосовый и ванильный, ― остаётся лишь спросить: «оплата картой или наличными?». ― Можно латте на кокосовом? ― а ему остаётся лишь отдать деньги. Хенджин, кивнув, усмехается, представляя эту ситуацию, словно они действительно в кофейне, где Феликс ― клиент, а он ― бариста, и уходит на кухню. Вернувшись спустя несколько минут, мужчина ставит две чашки кофе на стол ― американо и латте ― и, присев, устремляет взгляд на камин. Он знает, зачем пришёл Феликс, и он не хочет начинать этот диалог. ― Я не хочу давить… ― негромко начинает мальчишка, а Хенджин тихо вздыхает, понимая, что разговор всё же случится. Теперь уже точно. ― А мне тяжело говорить об этом, ― берёт чашку с кофе, но не отпивает, лишь греет руку. ― Об этом знает кто-то ещё? ― вдыхает аромат латте, после ― пробуя и отмечая, что готовить кофе мистер Хван явно умеет. ― Частично. ― А полностью? ― Нет, ― отрезает, сжимая челюсти. ― Я стану также частичным или… ― ставит чашку обратно на стол. ― У всех должны быть свои секреты. ― Верно, но стоит понимать: хранить секрет ― доставлять себе удовольствие оттого, что знаешь такую важную часть только ты один, или же ― нести это, как бремя, чувствуя груз на своих плечах, боль в теле и тяжесть на душе. Умение хранить секреты важно, нужно и даже прекрасно, главное, чтобы эти секреты не сжигали вас изнутри. ― Ты подумаешь обо мне плохо. ― Сейчас мы говорим не обо мне. Вам станет легче? ― садясь боком на диван, поджимает ноги и кладёт локоть на спинку. ― Я не знаю. ― Верно, откуда же вам знать, если никогда ранее вы не пробовали отпустить этот груз полностью, ― усмехается, но совсем не злобно и не язвительно. ― И снова: ты подумаешь обо мне плохо. ― Вы думаете так о себе? Думаете плохо? ― Да. ― Хорошо… ― опускает взгляд. ― Знаете, везде и всегда есть два пути, две стороны, два мнения, и так далее. Значит, в нашем случае: если вы думаете о себе плохо, то я стану тем, кто думать так не будет. ― Хочешь сказать, подумаешь хорошо? ― горько усмехается, смотря на мальчишку. ― Нет. Я сказал, что не буду думать плохо, о «хорошо» я не говорил. Хенджин, опустив голову, поджимает губы, начиная медленно кивать. Феликс не пытается быть мягким — и это хорошо, Феликс не возится с ним, как с ребёнком, вселяя веру в лучшее, — и это тоже хорошо. Он держит всё на плаву, сохраняя рациональность и не теряя эмоциональность, ― а это прекрасно. ― Мистер Хван, ― чувствует прикосновение к своей руке и опускает взгляд. В одной руке чашка кофе, во второй ― рука Феликса, и теплее почему-то именно второй руке, хотя кофе до сих пор горячий. ― Если вы не готовы, не хотите, или… Вы можете не рассказывать, но я прошу об одном, снова: не прогоняйте меня. Если вам страшно, вас что-то грузит или вам тяжело, не прогоняйте. Скажите в чём проблема, я пойму и, если понадобится, уйду сам. Просто слышать от вас подобное ― больнее, чем ножом по коже. ― Прости… ― единственное, что может вымолвить Хенджин и, нежно обхватив чужую руку, смотрит на юношу. ― Думаю, когда в следующий раз вы скажите мне уйти, при этом почувствовав боль и грусть, тогда и поймёте, что чувствовал в эти моменты я, ― снова без злости, снова Хенджин кивает. На некоторое время они всё же замолкают. Никто больше не просит и не говорит. Рассоединив руки, каждый возвращается к своему напитку и, поднося чашку к губам, смотрит на пламя, танцующее в камине. Феликс сказал, что хотел, не настаивая, Хенджин всё услышал, ничего не обещая. Но даже так, даже сейчас, сидя в тёмном холле, слушая, как за окном шумит дождь, ударяя каплями по стеклу, смотря на огонь и попивая кофе, они чувствуют, что им хорошо. Потому что правильный и любимый человек рядом, потому что сейчас сердце не волнуется, а мысли не крутятся, как пластинка на диске граммофона. ― Пять лет назад, ― вдруг прерывает долгое молчание Хенджин, а Феликс напрягается, но виду не подаёт. «Всё же ― решился». ― Пять лет назад я жил в Шотландии. Снова искал вдохновенье, снова плутал по ресторанам, выставкам, галереям и в один момент я пришёл в кафе, желая передохнуть и перекусить, где заметил, что нахожусь в помещении один, не считая персонала. Это удивило меня, на самом деле, ведь было утро понедельника, ― усмехается, продолжая следить за язычками пламени. ― Когда мне принесли заказ, официантка оценила мой вкус в одежде, но, заметив пятно от краски на моём пальто, тактично сообщила мне об этом. Ну, слово за слово, и мы разговорились, я предложил присесть, чтобы и она смогла передохнуть. Тогда-то она и узнала, что я делаю в их городе, а также ― почему почти не появляюсь дома. Всё искал свою музу и вдохновенье, да получалось не очень. Вздыхает, отпивая из чашки. ― И в тот же момент я узнал, что живёт она за городом; у них с семьёй там своя ферма, поля, в общем, настоящая деревенская красота, что снова удивило меня. Но, помимо удивления я почувствовал, как поймал вдохновенье, лишь представив всю эту красоту. Поинтересовавшись, как добраться до их фермы, я также спросил, могу ли вообще приехать, чтобы погулять по окрестностям. Изначально она сказала, что проблем нет, но позже, нахмурившись, сообщила, что ехать до них долго, уезжать ― также, и что за время этих поездок я получу мало из того, что хотел. Конечно, меня это расстроило, но настаивать я не смел. Через время в кафе начали приходить люди, и она убежала, а я остался с этим оборвавшимся вдохновеньем. Феликс слушал внимательно, не перебивая и даже не отвлекаясь на, вероятно, уже остывший кофе. ― И только тогда, когда я собирался уходить, она подбежала ко мне и предложила пожить у них пару дней, дабы сполна насладиться тем, чего я желал. Сказала, в их доме есть отдельная комната, и что муж её согласен, так как предварительно она ему позвонила. В городе меня ничего не держало, а упускать такой шанс было бы глупо, поэтому я согласился, оставив свой номер. Через дня три или четыре она позвонила мне, дала адрес и сказала, что я могу приезжать. И да, она была права, ехать туда достаточно долго: часа четыре, кабы не больше. Но по приезде я понял, что не пожалел о потраченном на дорогу времени. Вздыхает вдохновенно, даже дёргает уголками губ, что не проходит мимо внимания Ли-младшего. ― Пусть приехал я вечером, но даже красота закатных лучей солнца показала мне, насколько там прекрасно. Приняли они меня хорошо, даже устроили ужин, где я понял, что Мария, как раз та официантка, прекрасная хозяйка, а ещё… ― и здесь Феликс замечает, что взгляд Хенджина помрачнел, опускаясь к коленям. ― Ещё у них была дочь. Саманта. И после этого имени Хенджин останавливается, отпивая кофе и сообщая, что ему нужно отойти, чтобы покурить. Феликс даже не отвечает, понимая: сейчас Хенджин сказал это скорее из вежливости. Ушёл бы всё равно. Начало истории Феликсу понятно, вопросов абсолютно никаких, но вот Саманта… Здесь мистер Хван остановился, здесь даже покурить захотел. Это приносило много вопросов и непониманий. И только спустя десять минут Хенджин, вернувшись, снова присаживается на диван, а Феликс замечает, что нос мужчины покраснел, видимо, на улице достаточно прохладно, а также чувствует запах сигарет, который, вероятно, впитался в рубашку. Очень хорошо, что к запаху и к самим сигаретам у мальчишки не было отвращения. ― Так вот… ― решает продолжить, вздыхая. ― Саманта. Ей было пятнадцать. И Феликс не хочет думать о том, что сейчас медленно ползёт в его голову. Не хочет пускать эти мысли, отчего, кратко и совсем незаметно мотнув головой, продолжает слушать мужчину. ― Хорошая девочка, весёлая, добрая. Многое показала мне в те времена. Я учил её рисовать, а она меня ― плавать. Даже не побоюсь сказать, что Саманта стала мне хорошим другом за то время, которое я пробыл в семье Рейкен. Мы много говорили, смотрели фильмы со всей её семьёй, она показывала их лошадей и коров, а я разрешал смотреть на то, как я рисую. Рисование ― больше про одиночество, Саманта об этом знала, отчего никогда не просила посидеть рядом, но я понимал, что ей хочется, поэтому через время, переступая через себя, всё же разрешил ей посидеть рядом. Не так плохо, как казалось. Горько усмехается, допивая остатки кофе. ― И вот в один вечер… В один вечер она подошла к моей комнате и, постучавшись, вошла. Я тогда рисовал, как обычно, но, отложив кисти, встал с места и спросил, мол, что-то случилось? И в тот момент её ответ выбил у меня всю землю из-под ног. Её ответ… Она сказала, что влюблена в меня, сказала, что не может жить без меня, и надеется, что это взаимно. Как Хенджин потерялся в тот момент, так сейчас теряется и Феликс. Ревновать было бы невероятно глупо, поэтому этого чувства сейчас он не испытывает. Тут было скорее… Шок? Удивление? Хотя, чему здесь удивляться? Феликс сам такой же. ― Она не знала, какой я ориентации, да даже дело не в этом: именно к ней у меня не было чувств, кроме как дружеских. О своей ориентации я не сказал, но, к сожалению, сообщил о том, что это не взаимно. В тот вечер она просто молча ушла, а я, так и не дорисовав картину, просто лёг на кровать, начав переваривать всё это. И, кажется, сейчас Хенджин вздохнул так глубоко и тяжело, как ещё не вздыхал ранее, из-за чего Феликс напрягся и нахмурился. ― Следующий день был настоящей катастрофой: мы не могли найти Саманту. Её не было в своей постели, не было во дворе, на ферме, около реки или в полях. Искали мы до самого вечера, и когда мистер Рейкен отправился в амбар, мы с Марией пошли в сад, где… Где нашли Саманту. Висящей на дереве, точнее, на одной из ветвей. Ребёнок повесился. Вероятно, именно тем вечером. И внутри Феликса всё оседает, пока глаза медленно расширяются, а сам он, выпрямляясь, не сводит взгляда с Хенджина. Желает сказать, чтобы тот свёл всё к шутке, чтобы сказал, что придумал всё это, но… Он видит, как по щеке мистера Хвана катится слеза, и понимает всё без слов. ― Когда… Когда мы подбежали к ней и, сорвав верёвку, сняли её, Мария сразу же упала на колени и начала гладить, трогать, тормошить Саманту, но… Девочка была уже ледяной. Там… Там не было возможности на спасение. И в один момент Мария, водя руками по её одежде, почувствовала, как в кармане шорт что-то лежит. Засунув руку, она достала кусочек бумаги и, прочтя, резко повернулась на меня. Такого злого, разочарованного, наполненного слезами взгляда я не встречал нигде и никогда. Вероятно, уже и не встречу даже. Лишь благодаря взгляду Марии я понял, насколько же души красноречивы, а рты и сердца ― пусты. Швырнув записку на траву, она принялась звать мужа, плача, крича во всё горло и обнимая ребёнка, гладя её по голове и по всему телу, прося не уходить. Саманта ушла ещё тем вечером, а Мария была обычной матерью, всё понимающей, но отказывающейся принимать. И, когда Тео прибежал, когда они подхватили дочь на руки и побежали в сторону дома, сразу же садясь в машину и уезжая в больницу, я решил открыть записку, всё ещё находясь в шоковом состоянии. «Мистер Хван, простите, что сказала о своих чувствах. Я не знала, что они не взаимны. Я сказала, что не могу жить без вас, и в нашем случае это именно буквально». ― Всё, что было в письме. Такое краткое, некрасноречивое, нечувственное; но какую же тяжесть я испытал в тот момент… Она не передала абсолютно никаких эмоций, она просто поставила перед фактом, просто сказала, а я, видя, что по итогу произошло, украсил это своими эмоциями. Скажем так, испытал всё за нас двоих. С тех пор я больше не рисую подсолнухи, не пью чай с жасмином и не ем домашнее печенье. Они остались там, а я возвращаться туда больше не желаю. Феликс не плакал, не показывал никаких эмоций, и… Он вообще ничего не делал. Просто смотрел, расширив глаза, немного сведя брови и приоткрыв рот. Моргал редко, дышал ― ещё реже. Он не знал, кого винить, кого жалеть, а кому сочувствовать, но, наверное, единственное, что он понимал: он не думает плохо о мистере Хване. Без сомнений, эта история… Она печальна, крайне удивительна и очень тяжела. Феликс не знает, как после этого мистер Хван справлялся в одиночестве, не знает, что думал и как себя чувствовал, но, на самом деле, это страшно даже представлять. Не так тяжела история умершего, как история скорбящего. У умершего лишь одна секунда между жизнью и смертью, а у скорбящего ― месяцы, годы и даже десятилетия кромешной тьмы, пустоты и чуть ли не самого настоящего ада. Он жив, он помнит, у него болит. А он умер, он лишь оставил воспоминания, и у него уже ничего не болит. ― Когда они всё же вернулись… ― продолжает негромко. ― Мария сразу же поднялась ко мне в комнату, где я как раз собирал последние вещи. Она старалась не кричать, чтобы муж не услышал и ничего не узнал, но… Как её пустой взгляд, так и тихий голос выворачивали меня всего наизнанку. Естественно, она винила меня в смерти ребёнка, да и сам я винил себя, но что я запомнил из её слов, и, кажется, не забуду уже никогда: «Пообещай мне, Хенджин! Просто пообещай, что ты никогда и ни за что больше не подойдёшь ни к одному ребёнку. Подросток, молодой человек или девушка, ещё совсем малое дитя ― ни к кому. Тебе нельзя ни с кем сближаться, ты приносишь хаос, ты несёшь в себе пленительные чары, на которые все ведутся, а после ― бросаешь, как ненужную вещь. Ты ― любовный хаос, Хван Хенджин». ― И с того момента у меня не было партнёров младше меня по возрасту. У меня не было знакомых, друзей, и даже прохожим я не улыбался, если понимал, что они младше. А потом… Потом появился ты, Феликс. Прошло пять лет, только спустя этот промежуток времени я начал понемногу открываться кому-то, кто младше, но… Это снова привело к предыдущему исходу. К любви. И Феликс, прокручивая слова мистера Хвана в голове, начал понимать, почему мужчина так сильно ругал себя в тот вечер на кухне, почему прогонял его и почему отказывался. Хенджин умеет и хочет любить, но просто эта любовь не хочет его, отчего не позволяет жить в спокойствии и счастье. ― Когда я приехал обратно в город, в свою квартиру, то, разбирая чемодан… Я… ― и здесь снова тяжело, здесь снова нужно открывать дверцу в своём сердце. ― Нашёл кнут. И Феликс оседает. Это было сказано так кратко, но так сильно ударило по мальчишке, заставляя все органы сжаться, а после ― и вовсе опуститься вниз. Ему не нужно объяснений, не нужно подробностей, и… Феликс не глупый, и это прекрасно, Феликс не глупый, и это ужасно, потому что не обманешь и потому что он может понять то, чего ты даже не успел или не захотел договорить. ― Как часто вы делали это? ― наконец, продирая горло, он решает спросить хоть что-то. Только на мистера Хвана не смотрит, наблюдает за пламенем. И голос его звучит сейчас не нежно и не заботливо, скорее… Разочарованно? Жалостливо? Как угодно, но не любовно. ― Каждый раз, как смотрел на какого-то подростка и чувствовал, что он мне симпатичен. Когда смотрел на людей младше меня, изначально желая осмотреть их одежду, сумку или обувь, но потом цеплялся за части тела. И когда… ― И когда поцеловали меня. В тот вечер, ― очень пусто говорит Феликс, выдавая факт. Не хочет казаться грубым, не хочет заставлять чувствовать себя виноватым ещё сильнее, но этот поступок ― является фактом: он был, его не воротишь, оба были согласны. Тут нет смысла об этом забывать или смягчать ситуацию. Взглянув на мужчину, юноша видит, что тот сидит, понуро опустив голову, медленно дыша, часто облизывая губы и бегая взглядом по своим коленям. Каждый переживал бы в подобной ситуации, поэтому сейчас мистер Хван не являлся каким-то слабохарактерным или слишком драматичным, преувеличивая свои переживания. Честно, уж лучше бы он преувеличил всё настолько сильно, нежели сейчас предавался воспоминаниям из прошлого. ― Вы чувствуете себя виноватым, верно? ― говорит спокойно, не касается, не пытается утешить. ― Да, ― вздыхает, не поднимая взгляда. ― Это нормально, ― также вздыхает, но тише. ― Нормально переживать о таком всю жизнь, нормально ― вспоминать и чувствовать неприятные эмоции также всю жизнь. Такое не уйдёт вот так просто, если у вас есть хоть капля жалости и человечности. Естественно, забыть о таком не сможете, естественно, вас будут посещать негативные эмоции при воспоминаниях. Но что не нормально, мистер Хван: чувствовать себя виноватым всю жизнь, ― Хенджин, услышав подобное, медленно поднимает взгляд и поворачивает голову на мальчишку. ― Ситуация крайне ужасна, я не спорю, да и никто не будет спорить. Говорить о таком вот так бездушно ― не есть хорошо, но и чувствовать печаль и вину всю жизнь ― также не есть хорошо. Первые пару месяцев или даже пару лет винить себя — вполне нормально, печалиться и запрещать себе очень многое, но спустя какое-то время к вам должна была прийти рациональность. Когда-то вы должны были понять: вы не виноваты в смерти Саманты. И у Хенджина опускается всё внутри, где он даже чувствует тошноту, а также… Понимает, как рвутся наружу слёзы: в горле горит, на переносицу давит, глаза щиплет, а мышцы лица начинают кривиться. Сдерживать поток солёных дорожек уже не получается. ― Саманта влюбилась в вас, она призналась, но вы просто отказали. Не прогнали, не рассмеялись, не отругали, вы, очень надеюсь, вежливо отказали. Отказ ― это не что-то сокрушающее, это не катастрофа и не беда всего народа, отказ ― это просто желание человека. Такое же желание, как согласие. Только согласие ― это скорее положительное желание, удовлетворяющее собеседника, если ты соглашаешься на его предложение или просто с его словами. В обществе давно заведено именно так: согласиться и порадовать другого человека намного лучше и проще, нежели отказать, позаботившись только о себе. Вот так произошло и у вас: вы отказали, позаботившись о себе, Саманта не смогла принять это в силу своего возраста, ума или развития, да простит она меня на небесах, отчего и совершила такой поступок. Она сама приняла решение сделать это, сама поддалась упрощённому варианту. ― Упрощённому?.. ― шмыгая носом, но ещё не плача, спрашивает Хенджин, смотря на юношу. ― Да. Ей было проще заботиться только о себе. Проще услышать ваш отказ и сразу броситься в штыки, мол, всё ужасно, и совершить ещё более ужасное действие, нежели подумать, почему вы отказали, и подумать, что отказ в принципе нормален, и не нужно размышлять, почему вы сказали именно так. Нет, значит ― нет, большего не нужно: ни аргументов, ни оправданий. «Нет», как и «да» ― желание человека ответить именно так. Когда мы отвечаем «да» ― почему-то очень редко нам задают вопрос: «а почему ты ответил положительно?». Но когда мы отвечаем «нет» ― каждый второй человек решает задать этот глупый вопрос: «почему ты отказал?». Потому что. Потому что захотел. Люди боятся отказов, боятся «нет», они боятся получить что-то отрицательное, отчего проявляют к этому больше вопросов. А есть люди, которые даже вопросов не предъявляют, они просто додумывают ваш ответ в своей голове, додумывают, почему вы отказали, и делают свои выводы, которые очень навряд ли совпадут с тем, что вы на самом деле имели в виду. Феликс, решая немного смягчиться, всё же подсаживается к мужчине, кладёт руку на его плечо, начиная мягко оглаживать его большим пальцем, и смотрит с нежностью и пониманием. ― Вы не виноваты, мистер Хван. Вы не сделали ничего плохого. Вас обвинили в этом сразу два человека, а если бы узнал мистер Рейкен ― три, но, на самом же деле: вы ни в чём не виноваты. Вы выбрали себя и свои чувства, решив отказать, а не быть там, где вам не нравится. Выбирать себя ― это не преступление, а настоящий подвиг. Последствия, пришедшие после, являются не вашей виной. Там человек выбрал себя, точнее, выбрал: раз не будет с вами, не будет ни с кем, ― и это был выбор Саманты. Она не захотела понимать и принимать, потому что это ваша позиция, она захотела выбрать себя, где видит всё только со своей стороны. Мужчина не отвечает, но Феликс подмечает, как он снова медленно поворачивает голову в сторону камина, а после ― как по его щеке течёт вторая слеза. ― Вы ведь понимали это, не так ли? ― Хенджин молчит. ― Но не хотели принимать, ― Хенджин снова молчит, а Феликс продолжает жалеть его по плечу. ― Мне нельзя… ― Можно, ― сразу же перебивает его. ― Вам можно думать о таком и понимать, что на вас нет вины. Это не выдумка, не ваша жалость к себе, это факт, в котором сомневаться просто глупо. Если после смерти ребёнка вы скажете, что вины на вас нет ― это будет немного некрасиво, но если вы скажете, что вы печалитесь по этому поводу, что не хотели бы такого исхода, но понимаете, что вы действительно не виноваты ― это будет намного лучше и правильнее. Но что там, что здесь ― вы не виноваты. ― Я могу поработать с собой, могу… Могу всё это пережить, переварив тысячи и тысячи раз, но… ― вздыхает, не поворачиваясь. ― Ты сам должен понимать: то, что между нами с тобой ― не норма, ― вроде и переводит тему, но, если подумать, совмещает эти случаи. ― Я понимаю, мистер Хван. Говорит Феликс так легко и спокойно, а в Хенджине всё разрывается на куски. Феликс ― единственный, кому он рассказал о себе, он ― единственный, кто помог, кто не осудил и поддержал. Феликс ― ароматная осень, он ― живая картина, этот мальчишка ― самое главное ожидание мистера Хвана, которое он искал всю свою жизнь. И так больно понимать, что по итогу их пути не сойдутся, что придётся расстаться. ― Когда мне стукнет пятьдесят лет, тебе ― всего лишь тридцать, когда путь взрослой жизни только начнётся, когда должна появляться семья, дом и работа. Когда ты должен быть уверенным, самодостаточным, осознанным человеком, когда силы и желания будут наравне, когда ты ещё сможешь покорить весь мир, а я… Буду приближаться к пенсионному возрасту, ― горько усмехается Хенджин. ― Как же смешно и печально это звучит. ― И это понимаю, мистер Хван… ― и Хенджин слышит, как тускнеет чужой голос, как поглаживания становятся слабее, а сам Феликс ― ещё спокойнее. ― Думаю, на сегодня хватит, ― говорит совсем без злости и страха. ― Мне стоит пережить всё это в одиночестве, нужно подумать и… ― «принять наше будущее расставание». ― Просто отдохнуть. ― Мне тоже, ― не договаривает Феликс, но, вероятно, сегодня они будут идти к пути принятия одного и того же. Спустя несколько минут Хенджин слышит, как негромко хлопнула дверь, и выдыхает. Сейчас ему плевать на соседей, плевать, что за окном ночь, классика ― его спасение. Граммофон не вытянет такой громкости, поэтому будет помогать колонка. Поднявшись к себе в комнату, мужчина включает драгоценного сердцу исполнителя, выкручивает громкость почти на максимум, ставит колонку на подоконник, а после очень медленно присаживается на кровать. Слов в мелодии нет, отчего Хенджину и легче: можно говорить с собой, обдумывать и вспоминать. Слов в мелодии нет, отчего Хенджину и тяжелее: нужно слушать только себя без возможности отвлечься на чужой голос. Это больно. Да так, что внутри всё скручивает и жмёт. Так, что хочется разорвать себя, надеясь, что поможет, надеясь, что станет легче. Упав на кровать, мужчина сворачивается калачиком и начинает рыдать, словно новорождённый младенец: крича во всё горло, срывая связки, ища спасение, ощущая страх. Он чувствует, как внутри него борется вина и понимание, касающиеся ситуации с Самантой, он чувствует, как внутри всё буквально горит и режет от понимания ситуации с Феликсом. Больше он не найдёт такого человека, и Хенджин это знает. За свои тридцать шесть лет не смог найти, не смог полюбить, прочувствовать и понять. В свои тридцать семь ― впервые почувствовал настоящую любовь, где и та сыпется сквозь пальцы, словно песок. Потерять Феликса ― самое страшное, что может случиться в его жизни, и только сейчас он это понимает. Всегда считал, что может жить в одиночестве, но никогда даже не обдумывал вариант, что просто не находил чего-то, что может затмить любовь к одиночеству. И от этого печально. А ещё печально от понимания, что в будущем Феликс будет дарить свою любовь и чувственность кому-то другому, вселяя в него жизнь. «Этому человеку очень повезло», ― мог бы сказать мужчина, искренне радуясь. Он скажет. Когда-нибудь точно скажет. Когда пройдут года, наступят холода, Хенджин всё так же будет в этом доме, картины будут увешаны на каждой стене, вот только Феликса уже не будет. Тогда Хенджин скажет это самому себе, искренне радуясь. Но не сейчас. Сейчас ему больно, ревностно и горестно. Сейчас тошнит, горло болит до жути, потому что в мелодии всё так же нет слов, а мысли продолжают приходить. Исполнитель дорог сердцу не только потому что поддерживает его в счастливые и спокойные моменты своими композициями, но и потому что помогает поговорить с собой в тяжёлые времена. Он специально не писал слов, чтобы люди могли прочесть свою, а не его душу, чтобы могли услышать свои мысли, а не его. У композитора своя судьба и свои решения, и он не будет делиться ими, чтобы другие послушали и сделали так, как он. Они ― не он, поэтому пусть обдумывают и принимают решение сами. И уснул он только под утро. Точнее, даже не уснул: его организм просто «отключился», не выдерживая такой нагрузки. Колонка, к счастью, села, отчего больше не заставляла думать.

***

Let You Go ― RY X Хенджин помнил, что ещё вчера ему написала миссис Ли с предложением встретиться, помнил, что просил цитрусовый пирог, и помнил, что они должны прийти к пяти часам. И именно поэтому сейчас Хенджин летает по дому, как в одно место ужаленный, везде убираясь. Вчера он уснул, не поставив будильник, и именно поэтому сегодня, проснувшись в 15:00, пришёл в шок, понимая, что дел нужно сделать много, а времени для этого недостаточно. Как только первый этаж был приведён в порядок, мужчина побежал на второй, где набрал ванну, искупался и, одевшись, начал убираться в спальне. Пусть сюда никто не войдёт, но ему самому будет неуютно, если какая-то комната останется обделённой в плане уборки. И только к 16:10 он был полностью готов: волосы высушены и уложены, одежда ― чистая и приличная, а сам он ― выглядит отлично: без отёков, красных глаз или усталого вида. Уже почти наступил декабрь, сидеть на крыльце, а особенно в вечернее время, слегка дискомфортно, отчего Хенджин, взглянув на время, понял, что успеет перенести стулья и столик на кухню. Благо, комната была просторной, и если по левой стороне находилась столешница и все принадлежности, посередине ― стол, то по правой стороне была пустота. Туда-то Хенджин и решил поставить всю мебель, предварительно протирая, чтобы не занести грязи или пыли. И только тогда, когда Хенджин закончил протирать стол, что, по сути, было финальным действием, он услышал стук в дверь. ― Добрый вечер, ― отворяя дверь, мужчина, улыбаясь, смотрит на миссис Ли и на Феликса. ― Здравствуйте! ― широко улыбается Лидия, и, нежно улыбнувшись, кивает Феликс, ловя на себе такой же тёплый взгляд. ― А крыльцо… ― говорит задумчиво, смотря на пустое место, где ранее стояли стулья и стол. ― Я занёс всё в дом. Сейчас уже холодно сидеть на улице, отчего предлагаю переместиться сюда. Улыбаясь, мужчина приглашает гостей в дом, отворяя дверь сильнее и пропуская их. Первой вошла Лидия, сразу начиная оглядывать помещение с восхищением и улыбаться, а Феликс, проходя за мамой, еле заметно касается пальцами предплечья мистера Хвана, словно здороваясь с ним ещё раз, но более любовно и тепло. ― На самом деле, никогда не была в этом доме… ― заворожённо и негромко произносит женщина, продолжая оглядывать каждую стену, мебель и вещь в холле, на что Хенджин усмехается. ― Очень рад, что вам всё же удалось сюда попасть. Я об этом не знал, ― осторожно забирая пирог из рук женщины, он оставляет её в одиночестве, даря возможность рассмотреть картины. И как только Хенджин, неся пирог на кухню, вдыхает его аромат, сразу же чувствует, как внутри что-то загорается. Чувствует, как на губах сразу же проступает вкус чужих губ, как тело горит в местах, где касался он, и как на сердце становится тепло, потому что это ― Феликс. Это его аромат, его любовь, его поцелуи и прикосновения. ― Как вам аромат? ― слышит слева от себя, стоя около столешницы. ― Чудесный, ― тянет уголки губ, чувствуя, как мальчишка касается его пальцев, стоя рядом. ― Я скучаю, ― шепчет, подходя ближе, и, удостоверившись, что мама ещё в холле, очень нежно целует в плечо, стразу же чувствуя, как Хенджин резко перехватывает его руку, сжимая в своей. ― Феликс… ― шепчет в ответ, не поворачиваясь. ― Мама увидит, отпустите, ― усмехается. ― Я хочу тебя обнять. Хочу поцеловать, прикоснуться и оставить в своём доме на всю ночь, ― нежно отпускает руку, возвращая внимание к пирогу. ― Или в своём сердце и на всю жизнь, ― дошёптывает, и мальчишка, услышав это, замирает, чувствуя, как сердцебиение начинает учащаться. Очень редко он слышал что-то подобное от мистера Хвана, и теперь эти слова кажутся ещё теплее и дороже, потому что понимает, что в скором времени им придётся расстаться. ― Что ж! ― входит на кухню Лидия, крича через-чур громко и задорно, отчего оба чуть ли не отскакивают друг от друга, где Феликс резко поворачивается на маму, а Хенджин достаёт нож, начиная нарезать пирог. ― Мистер Хван, ваши картины ― произведение искусства! ― говорит от всего сердца, и Хенджин это чувствует. ― Спасибо, мне очень приятно слышать, ― усмехается, не поворачиваясь и продолжая нарезать яство. ― Вы не готовили чай? ― Ещё не успел. К вашему приходу как раз закончил протирать стол. ― Тогда, давайте приготовлю я! Скажите, где находится всё нужное? ― боковым зрением видит, как Лидия становится рядом с Феликсом и начинает осматривать всё лежащее или стоящее на столешнице. ― Феликс, зайка, иди к столу, подожди нас там, ― как-то хитро говорит мама, выпроваживая ребёнка. ― Да я тоже могу помочь… ― немного потерянно говорит мальчишка, не желая уходить. Резкая смена настроения мамы сбила его с толку, отчего и сейчас он вроде и пытался отстоять своё желание, а вроде и не понимал, как это сделать. ― Да, он может остаться, всё в порядке, ― говорит спокойно и вежливо Хенджин, не отрываясь от дела. «Ему нужно остаться, миссис Ли. Не прогоняйте его, пусть будет рядом, пусть не уходит», ― к сожалению, договорить не может. ― Да чем он тут поможет? Кручением под ногами? ― смеётся женщина и, подойдя к сыну, начинает осторожно толкать его в сторону стола. ― Мы скоро вернёмся. «Не мы, а я и мистер Хван», ― мысленно процеживает Феликс, но, решая ничего не отвечать, молча уходит к столу, присаживается на стул и, повернувшись корпусом к ним, начинает наблюдать. Глупо было бы ревновать мистера Хвана к маме. Это просто тоска по любимому человеку, обычный голод, где он хочет быть с ним чаще и ближе, а этому, как назло, очень мешают. ― Мистер Хван, чем вам помочь? ― лепечет, становясь ближе. ― По сути, ничем. Заварить чай не такое сложное дело. Так что, думаю, я смогу справиться сам, ― вежливо улыбаясь, смотрит на женщину. ― Ну, раз дело не сложное, тогда я точно справлюсь! Говорите, что делать, ― и здесь интровертную сторону Хенджина начинают притеснять, здесь начинают душить, а сделать он ничего, к сожалению, не может. Легче поддаться, чтобы прошло поскорее, нежели вот так браниться, увеличивая длительность диалога с человеком. ― Можете пока что включить чайник, ― сам берёт блюдца и начинает аккуратно перекладывать на те кусочки пирога. ― Дальше? ― видит, что она снова подскакивает и смотрит слишком прямо и открыто. Становится немного не по себе. ― Можете… Убрать пирог? ― скорее спрашивает, нежели просит, потому что, по сути, и сам толком не знает, чем Лидия может помочь. ― Да, конечно. Его на стол? Ну, на большой. ― Да. И когда Хенджин, подняв тарелку, на которой уже ютилась лишь часть пирога, передает её Лидии, чувствует, как женщина, беря её снизу, касается своими пальцами его, и, подняв взгляд, видит, как она смотрит в ответ, невинно улыбаясь и хлопая ресницами. «Миссис Ли, не нужно». Хенджин не глупый, сразу понял, зачем был весь этот концерт, но решил воздержаться от комментариев. Лишь улыбнувшись в ответ, он дожидается, когда она заберёт тарелку, а после принимается наводить чай. И, подготавливая чашки, чувствует, что что-то не так, что-то не то, но только поняв, что его беспокоит, поджимает губы, вздыхая. «Феликс смотрит», ― точнее, прожигает в нём дыру. Мальчишка не злится, не ревнует, но замечает мамины намёки, замечает, как мистеру Хвану неловко, отчего чувствует ещё большую тягу к мужчине. Теперь уже он хочет обнять, поцеловать и остаться в его доме на всю ночь. ― Не заскучал тут без нас? ― подходит к столу Лидия, улыбаясь и держа в руках два блюдца с пирогом. Сегодня они решили не пользоваться подносом, сходить пару раз туда-обратно не составит никакого труда. Феликс лишь усмехается, не отвечая. Вопрос был, скорее, риторическим, и он это понял. Обращая взор на мистера Хвана, юноша видит, как мужчина сначала переносит две чашки с чаем, а уже после ― оставшееся третье блюдце и чашку. ― Миссис Ли, ― нежно произносит Хенджин и, отодвинув стул для женщины, ласково смотрит на неё. Он видел все намёки, понимал их посыл, но пусть по итогу он не даст положительного ответа, если вопрос всё же задастся, свои качества джентльмена терять мужчина не собирается. Отодвинуть для дамы стул не сложно, а этой самой даме очень приятно. ― Вчера Феликс рассказал мне, что вы были в поездке, ― отпивая чаю, Лидия смотрит на Хенджина. ― Да, верно, ― дёргает уголками губ, смотря в ответ. ― А что вы оттуда привезли? ― Различные творческие вещицы. Хотите посмотреть? ― Оу, да! Конечно! ― Тогда секунду. Осторожно встав из-за стола, мужчина удаляется на второй этаж. Как только миссис Ли слышит, что Хенджин поднялся по лестнице, то, усмехнувшись, поворачивается к сыну, хитро смотря. ― Как думаешь, мы хорошо смотримся вместе? ― и Феликс давится этим чёртовым пирогом, начиная кашлять. ― Ну-ну, ты чего? ― сразу же подсаживается ближе, начиная хлопать того по спине, взволнованно смотря. ― Чего? ― отпив из чашки и прочистив тем самым горло, он поднимает на маму удивлённый взгляд. ― Ну, а что? ― вновь возвращается в своё романтическое состояние Лидия, вдохновлённо улыбаясь. ― У меня нет мужа, у него ― жены, общаемся мы хорошо и, судя по его действиям, это «хорошо» идёт к чему-то большему, ― смущённо усмехается, смотря на сына. ― Мам… ― «не хочу тебя разочаровывать, но жены у него и не было бы никогда, тут только, разве что, муж». ― С чего ты взяла, что у вас… Ну, что-то там развивается? ― немного нервно улыбается мальчишка, понимая абсурдность ситуации. ― Ну, ты видишь, как он смотрит? ― Как? ― Нежно! Ласково! Не будет мужчина смотреть на женщину вот так, если не испытывает к ней никаких чувств, ― хмыкает. ― Ты поняла это только по взгляду? ― А ещё его манеры… ― вздыхает, улыбаясь. ― То стул подвинет, то плед принесёт, вон сейчас я ему с готовкой помогала. Он же не отказался! Значит, хотел, чтобы я там была. И Феликс, уже натянуто улыбаясь, смотрит на маму, не понимая, шутит ли она. Вроде, уже взрослый человек, должна же понимать, что все её аргументы глупы и наивны. Подобные взгляды и действия ― не призыв к чему-то большему, ― это обычные манеры, обычная вежливость, и теперь Феликс действительно не понимает: либо мама настолько глупа, либо… «Настолько влюблена…», ― договаривает в своей голове, сразу же ощущая, что стало как-то не по себе. По сути, он её понимает: не влюбиться или хотя бы не испытать симпатию к мистеру Хвану ― невозможно. Особенно при его внешности, манерах, словарном запасе и любви ко всему прекрасному. Он просто преподносит эту любовь очень красиво, говорит ― чувственно, а смотрит ― с восхищением. Поэтому мальчишка понимает маму. Но в то же время… Ему неприятно? Некомфортно? Неловко? Он знает, в каких они с мистером Хваном отношениях, знает, что они делали, как долго всё это продолжалось, и… Нет, здесь совсем не про секс, а про их взаимодействия в целом. Это длится уже почти три месяца, пусть с перерывами, пусть с отрицанием, но всё равно это длится. И только недавно произошло так, что они в открытую признались друг другу в любви, смогли поговорить и… Смогли сделать всё остальное, что уж греха таить. И из-за этого ему некомфортно: видит, как мама смотрит на мужчину, слышит, как говорит, а сделать ничего не может. Сказать: «Дерзай! У вас всё получится!»? Глупость. Сказать: «Лучше не стоит»? Тогда придётся аргументировать, да и к тому же… Если аргументы и найдутся ― они будут бесполезными. Видит, что мама влюблена, и знает: когда человек влюблён, ему всё будет ни по чём. Так что просить, аргументировать и переубеждать здесь бесполезно, мама всё равно будет находить пути решения, пытаться доказать свою точку зрения и продолжит мечтать об этой любви. Именно поэтому, опустив взгляд и тихо вздохнув, он тянет уголки губ вверх, но не сильно, чтобы не показаться странным, и, посмотрев на маму, медленно кивает ей. ― Думаю, об этом стоит говорить с ним, а не со мной. ― Ну, это просто предположения, ― усмехается, отламывая кусочек пирога. ― А если это будет не взаимно? ― потому что он знает и помнит прошлый опыт мистера Хвана с отказом в чувствах. Естественно, мама не поступит как Саманта, но на мистере Хване это, вероятнее всего, очень сильно скажется. ― Будет неприятно, с этим не спорю, но и с другой стороны: не могу же я заставить человека чувствовать то, чего почувствовать он не может, ― и Феликс выдыхает. Мама не глупая, она, скорее, наивная, но в важных моментах может включить голову. Это радует, это не ударит по Хенджину и по Лидии. ― Я вернулся, ― звучит со стороны входа, отчего оба поворачиваются на мистера Хвана. ― Можете сесть ближе к маме. Она не видела ничего из привезённого, а я ― да, так что не буду вам мешать, ― искренне и нежно улыбаясь, юноша поднимается из-за стола. ― А ты куда? ― поднимает взгляд Лидия, также смотрит и Хенджин. ― Помыть руки. Знаю, что это можно сделать на кухне, но я хочу пройтись, скажем так, ― усмехается. ― Мистер Хван, вы не против, если я поднимусь на второй этаж? «И если останешься там, я буду не против», ― думает мужчина, смотря на Феликса. ― Конечно, ― но отвечает лишь это, кивая. Fear of the Water Recorded at St. Mark’s Cathedral ― SYML Оставив их наедине, без толики страха и сомнения, он уходит. Поначалу его, естественно, напугал и расстроил порыв мамы в любви к мистеру Хвану, но как только он услышал, что она способна достойно принять его отказ, успокоился. Ему действительно нужно было помыть руки, но также он действительно хотел побыть на втором этаже. Помнит ведь, как и что здесь было. Такое не забывается, такое любится и желается сильнее. Пройдя в ванную комнату, осторожно присаживается на бортик самой ванны и, открыв кран, подставляет руки под тонкую струю, медленно потирая их друг о друга. Именно здесь был их первый раз, именно здесь он почувствовал, что значит заниматься любовью, а не сексом. Не включая свет, он наслаждается естественным свечением, частично проникающим в окна. Слышит, как на улице дует ветер, как колышутся ветви деревьев, и как с первого этажа доносятся нечёткие разговоры. Опустив взгляд, видит, как по полу идут еле видные линии, и понимает: солнышко почти село, но всё ещё разрешает лучам пробраться в чужие окна и щели. Часть с садом отдыхает, спит мирным сном, по всей комнате стоит аромат вишни и табака, и Феликс знает, что мистер Хван, войдя сюда, тоже почувствует табак, но уже вместо вишни ― цитрус. Феликс оставляет частицы себя везде, где может и как может. Пока что не физически, не принося вещи или зубную щётку, но ведь знает: физическое для мистера Хвана не так важно, как духовное. Поэтому аромат ― самое интимное, что может оставить после себя Феликс. Он никогда не был в комнате картин, никогда не стремился туда попасть, не спрашивал, можно ли туда войти, но сейчас, почему-то именно сейчас его до невозможности тянуло туда. Хотелось взглянуть на творение, созданное любимым человеком, хотелось познакомиться с тем, что любит мистер Хван. Одна любовь Хенджина познакомится с другой его любовью, и мужчина будет этому, несомненно, рад. Осторожно приоткрыв деревянную дверь, Феликс сразу же чувствует запах дерева, красок и некоего одиночества. Тут хорошо, тут уютно, спокойно и комфортно. Медленно пройдя в комнату, он оглядывает каждый её сантиметр, замечая, что со всех сторон стоят или висят картины, а напротив, около небольшого вытянутого окошка, стоит одинокий стол с одиноким табуретом. Медленно подойдя к столу, проводит по нему подушечками пальцев и, заметив, что стёр небольшой слой пыли, понимает: Хенджин не пользуется этим столом. Значит, не будет и Феликс. А вот на табурете пыли не было, вероятно, здесь-то и сидел мистер Хван, когда разбирал картины. Осторожно присев, мальчишка вновь оглядывает комнату, а через несколько минут слышит непонятный шум. Повернув голову влево, к окну, видит, что начался дождь, и отмечает, что он пошёл как нельзя кстати и вовремя: создаёт большую атмосферу уюта, настоящей осени и чего-то такого тёплого, чайного и клетчатого. ― Я подумывал поставить сюда кресло-качалки, ― звучит такое неожиданное, но очень тихое, спокойное и нежное со стороны входа, отчего мальчишка оборачивается, смотря на мужчину. ― Простите, я не знал, можно ли… ― Нужно, ― прерывает, оставаясь у входа. ― Тебе нужно было сюда войти, чтобы я убедился, что ты самый правильный человек, находящийся на фоне моих картин. Не лжёт, не преувеличивает, а искренне любит. Только поднявшись на второй этаж, Хенджин увидел, что дверь в комнату картин приоткрыта, и сразу понял почему. Отворив ту посильнее, он замер, чувствуя, как внутри что-то сжалось. Но сжалось так приятно, восхищённо и вдохновлённо, отчего захотелось даже плакать. В картинной комнате не горел свет, и освещалось всё лишь чуть ли не последним лучом солнца, а также часто сверкающими молниями, озаряющими комнату. Феликс, такой хрупкий, словно нарисованный и даже ненастоящий, сидел на одиноком табурете, смотря в окно, не трогая стол, не сутулясь и не елозя. Был слишком спокойным, уютным и нежным. И когда очередная молния дарила вспышку света, Хенджин видел, как рядом с Феликсом появляются его картины, как правильно они стоят, висят или даже лежат. Спят мирно, тихо и спокойно, не тревожась и не боясь. Они не чувствуют в мальчике опасности, чем Хенджин, без сомнений, доволен. ― Я всё же куплю их и поставлю здесь, ― говорит негромко, проходя в комнату и смотря в окно. ― Две? ― Две. У миссис Ким были любовные письма, и она разрешила прочесть их. Сказала, было написано всё давно, некоторые даже ― не ей самой, а кем-то другим, так что неловкости или какой-то жадности она испытывать не будет. ― У неё красивый почерк, ― предаётся воспоминаниям юноша. Феликс не смотрит на Хенджина, Хенджин ― на Феликса, но оба продолжают говорить друг с другом. Это кажется слишком родным, интимным и понимающим. ― А мама… ― Убежала домой. ― Почему даже мне не сказала? ― Как только услышала гром, сказала, что окна в доме открыты, отчего побежала всё закрывать. Также сказала, что, вероятно, вернётся обратно, но… ― вглядывается в тучи, понимая, что до утра те точно не уйдут. ― Не вернётся, ― отвечает спокойно. ― Она не любит дождь, а особенно ― бегать под ним. Вы успели посмотреть все вещи? ― Да, ей всё понравилось. ― Это хорошо… ― вздыхает, прикрывая глаза. Вечер был таким прекрасным и спокойным, отчего хотелось сделать именно так: сесть в кресло-качалку напротив окна, на стол поставить чай, укрыться тёплым клетчатым пледом и читать любовные письма миссис Ким. ― Хочу, чтобы такая погода наступила хотя бы ещё один раз, ― открывая глаза, смотрит на прыгающие по тучам молнии. ― Хочу в кресло качалку, ваш чай и письма миссис Ким. ― Я скучал, ― говорит ещё тише, медленно подходя к мальчишке и обнимая его за плечо. ― Я обязательно куплю кресло-качалки, обещаю. ― Хочу остаться здесь навсегда, ― шепчет, склоняя голову вбок и упираясь виском в чужой торс. ― Ты можешь остаться хотя бы на сегодня, ― говорит спокойно, жалея его по волосам, касаясь ушей и шеи. ― Только вот миссис Ли… ― Секунду. Достав телефон, Феликс открывает мессенджер и, зайдя в переписку с мамой, начинает печатать: «Мам, Лия позвала меня к себе. Я возьму такси и поеду к ней». ― Готово, ― выключая смартфон, хочет положить тот на стол, но, вовремя опомнившись, убирает в карман. ― Кто такая Лия? ― без капли злости, ревности или недовольства. ― Просто экран слишком ярко светился, и я… ― Всё хорошо. Лия ― это Хвисон. ― Хви… Ах… Твоя мама не знает?.. ― Нет. И, более чем уверен, не захочет знать. ― Когда-то всё же придётся рассказать. ― Понимаю. Но «когда-то» ― не сейчас. Поэтому, можно не беспокоиться, ― обнимает за талию, прижимаясь головой сильнее. ― Иди прими ванну, и пойдем в спальню, ― говорит нежно, спокойно, без намёков и пошлостей. Это звучало как: «И пойдём домой, Феликс». Подождав, пока мужчина отойдёт, юноша поднимается и, встав напротив, смотрит снизу вверх. Солнце уже село, поэтому свет дарила лишь молния, появляющаяся довольно часто, но всё равно заставляющая ждать себя. ― И я скучал, ― шепчет мальчишка, кладя руки на чужие плечи, вставая на носочки и целуя мужчину, сразу же чувствуя, как тот подхватывает его за талию, помогая держаться. Поцелуй медленный, даже ленивый, но такой уютный и тёплый, прямо как дождь за окном, прямо как Феликс на фоне картин. И только тогда, когда мужчина проводит юношу в ванную комнату, включая воду, он уходит в спальню, начиная переодеваться. Самому тоже стоит искупаться, и не ради чего-то, что, возможно, будет позже, а просто чтобы помочь телу расслабиться. ― Мне пора принести сюда хотя бы какие-то свои вещи, ― усмехается мальчишка, останавливаясь у входа в спальню и опираясь плечом о косяк двери. Хенджин, повернувшись на звук, видит, что юноша стоит во всё том же бежевом халате, в котором был в тот вечер, и улыбается. ― Подожди здесь, я скоро вернусь. Как только мужчина уходит в ванную, Феликс, не желая присесть или прилечь, начинает блуждать по комнате, осматривая мебель, картины или его вещи. Свет всё так же не горит, но всё освещается свечами, стоящими на тумбе и на подоконнике. «Так атмосфернее и комфортнее», ― думается, когда он подходит к подоконнику, касаясь его торсом, и смотрит в окно с множеством капель на стекле. ― Ты самый невероятный… ― слышит шёпот позади себя, а после чувствует, как талию обвивают большие ладони, а шею ― нежно целуют пухлые губы. ― Никогда и ни к кому я не чувствовал чего-то подобного, мистер Хван… ― шепчет в ответ, запрокидывая голову и упираясь затылком в чужие ключицы. ― И не нужно. Я жаден, отчего прошу тебя: больше никогда и ни к кому не чувствуй чего-то подобного. ― Даже к будущему мужу? ― и Хенджина не расстраивает этот вопрос, сам ведь понимает: они не будут вместе, и у Феликса будет кто-то другой. Уже понемногу Хенджин свыкается с этой мыслью, отчего такой сильной боли не ощущает. ― Даже к нему. Физически ты будешь с ним, но морально ― навсегда останешься со мной. И это не было эгоизмом или надуманностью. Хенджин знал, о чём говорит, а Феликс понимал, что мистер Хван прав. Юноша, взяв мужчину за руку, медленно ведёт его к кровати и, остановившись у той, смотрит в карие глаза. ― Снимите халат и лягте на живот, пожалуйста. ― Феликс? ― немного недоверчиво смотрит и спрашивает, хмурясь. ― Просто доверьтесь. Мужчина, вздохнув и моргнув пару раз, всё же исполняет: скидывая шёлковую ткань, залезает на кровать и ложится на живот, поворачивая голову направо и смотря через плечо. Видит и чувствует, что Феликс присел рядом, но не разделся, отчего вопросов появилось ещё больше. Но как только он чувствует, как мальчишка садится на его ягодицы, замирает, не понимая, чего ожидать и как реагировать. И в один момент Хенджина словно прошибает током, когда он чувствует, как чужие ладони, ранее лежавшие на его шее, медленно ползут вниз ― к шрамам. ― Феликс, ― рычит, прикрывая глаза и стискивая челюсти. Это была, скорее, психосоматическая боль. Физически уже не болело, но из-за внутренней боли ― горело, словно свежая рана. ― Я не сделаю вам больно, ― шепчет и, наклонившись, целует первый, самый верхний шрам, находящийся около плеча. ― Пожалуйста… ― он чувствует, как в глазах становится больше влаги, и как давит в горле. ― Вам больно? ― спрашивает осторожно, но, не услышав ответа, решает продолжить, но более мягко и нежно. Второй шрам был больше первого, отчего юноше пришлось одарить его несколькими поцелуями, а точнее ― еле заметными касаниями губ. И Хенджин чувствует это. Он чувствует всё: как каждый шрам целуют родные губы, как на рёбрах и на талии лежат родные руки, и… Ему больно. Да. Но не из-за шрамов. Из-за нежности Феликса, из-за его понимания, любви и ласки. Феликс единственный, кто знает о шрамах, единственный, кто сказал, что Хенджин не виноват, и единственный, кто сейчас целует эти шрамы, словно покрывая пластырями каждую рану и ссадину. Он лечит поцелуями, лечит Хенджина своей любовью. И его не хочется отпускать. Господи, как же его не хочется отпускать. Это его человек, его творение, любовь и расставание. Он, как миссис Ким, обязательно напишет Феликсу любовное письмо, скажет, как сильно любит его, скажет, что написал много картин с изображением цитрусов или же ― с самим Феликсом. Он обо всём расскажет, но только через много-много лет. Когда наступит зима, когда второе кресло-качалка будет одиноко, а второй плед уже не понадобится. И как только Феликс доходит до последнего шрама, мягко оглаживая тот пальцем и касаясь губами, Хенджин открывает глаза. Видит, что всё мутно, чувствует, что подушка мокрая, но… ― Мне не больно, ― шепчет скорее для самого себя. И Феликс это понимает, и Феликс решает не отвечать. Встав с мужчины, он молча ложится рядом и, смотря в подсвечивающиеся очи, осторожно кладёт руку на его щёку и, стирая большим пальцем дорожки от слёз, негромко говорит: ― Вы всегда будете жить в моём сердце. А после ― целует. Снова нежно, трепетно и осторожно, попутно развязывая пояс халата и стягивая с себя тот. Повернувшись на бок, ложась напротив Феликса, Хенджин, целуя в ответ, одной, левой рукой оглаживает его скулу и челюсть, пока второй ― спускается к шее, далее ― к торсу, и, остановившись в районе паха, на нежной коже уже ощущает небольшое мокрое пятнышко, пальцами едва касаясь влажной головки. ― Позволишь? ― Пожалуйста, ― умоляет, двигаясь ближе и целуя сильнее. Обхватив член, мужчина слегка сжимает тот, сразу же чувствуя, как мальчишка прикусывает его губу, а после начинает медленно проводить рукой вверх-вниз, смазывая тот полностью. Самому ему не требовалось чего-то подобного, сегодня было приятно доставлять удовольствие именно Феликсу. Было приятно ощущать твёрдость органа и жар, исходящий от него, было приятно слышать стоны мальчишки в свои губы, когда он решал ускорить движения рукой, и было приятно, когда Феликс, кончая, прикусил его губу, басисто простанывая, цепляясь за плечи и сжимая их, изливаясь на простыни и на руку мистера Хвана. ― Снова простыни испачкали, ― усмехается мальчишка, пытаясь отдышаться. ― Ничего страшного, я вытру, ― улыбается в ответ, целуя того в нос. ― А вы… ― облизывает губы, смотря в шоколадные очи. ― Мне не нужно. Не сегодня, ― улыбается так же мягко, а после встаёт с места, идёт к столу и, взяв влажные салфетки, садится на кровать. Осторожно вытерев простыни двумя или тремя салфетками, отбрасывает те в мусорное ведро и после, достав очередную, аккуратно касается ещё горячей кожи. ― Ай… ― шипит, усмехаясь, и, поймав обеспокоенный взгляд, спешит объясниться. ― Холодная. Хенджин, улыбнувшись, продолжает своё дело и, закончив, так же выбрасывает всё в мусорное ведро. И пока мужчина относил салфетки на место, Феликс, не теряя времени, расправил одеяло и, укрывшись, стал дожидаться мистера Хвана. ― Сегодня прохладно, ― улыбается, наблюдая, как мужчина забирается к нему, укрываясь до самых плеч. ― Пора включать отопление, ― усмехается, под одеялом обнимая мальчишку за талию. ― Двигайся ближе, сегодня будем греться так. И Феликс слушается, двигаясь, обнимая мужчину и утыкаясь лбом в его грудь. ― Задохнёшься ведь, ― смеётся старший, опуская взгляд и видя, что из-под одеяла торчит лишь светлая копна волос. ― Я нос согрею и вылезу, ― и Хенджин улыбается ещё сильнее, целуя его в макушку. ― Где ты планируешь праздновать Рождество? ― смотрит в окно, жалея мальчишку по спине. ― Обычно мы с мамой ездим к бабушке с дедушкой. Хотите, могу спросить за вас? ― вылезая из-под одеяла, смотрит снизу вверх. ― Думаю, это лишнее, ― смотрит в ответ. ― Я не родственник, родители миссис Ли меня не знают, так что… ― Я просто спрошу. От этого никто не пострадает, ― улыбается, целуя в подбородок. ― Хорошо, спасибо. И как только Феликс поворачивается к мистеру Хвану спиной, мужчина, обнимая мальчишку сильнее и прижимая к себе, кладёт подбородок на его плечо и устремляет взгляд в окно. Всё так же идёт дождь, всё так же царит любовь. Услышав, как юноша засопел, усмехается, умиляясь, и, осторожно поцеловав Феликса в затылок, тоже прикрывает глаза, засыпая.