Запретный плод

18 ноября. 2023 год.

Led Astray ― Thunder Jackson Они снова проснулись вместе, только сегодняшнее утро было немного иным: больше нет секретов, недоговорённостей, неловкостей и страхов. Они постепенно принимают будущее, попутно наслаждаясь настоящим, вроде больно, а вроде и очень приятно. Приоткрыв глаза, Феликс сразу же медленно тянет уголки губ вверх, чувствуя, как по его торсу блуждают длинные тонкие пальцы, очерчивая каждую мышцу, кость, шрам или родинку. ― Щекотно, ― басит, усмехаясь, и отводит плечо назад, тем самым стараясь оттолкнуть старшего. ― Только не двигай нижней частью тела, ― слышит негромкое бурчание в ответ, а также чувствует, как по шее проходит дорожка горячего дыхания. ― Это ещё почему? ― вновь усмехается. ― Вот так? И он, улыбаясь, специально резко отводит таз назад и сразу чувствует, как ягодицы упёрлись во что-то твёрдое. ― Феликс… ― шипит, утыкаясь лбом в чужое плечо. ― Я же попросил, непослушный ты ребёнок, ― звучит вроде недовольно, но рука всё равно не пропадает с чужого торса, да и самого мальчишку не отталкивают. А Феликс, ничего не отвечая, шире открывает глаза, понимая, что мистер Хван возбуждён, что он желает Феликса, загораясь всё сильнее при каждом трении или касании. Спустя несколько минут, оставаясь в такой же позе, юноша чувствует, как чужая ладонь раскрывается, пальцы впиваются в кожу, а хватка усиливается, пока в нижней части тела он ощущает, как мистер Хван, начиная медленно двигать бёдрами, проходится членом по его ягодицам, часто скользя им между половинок и иногда даже стараясь прижаться сильнее, чтобы перейти к чему-то более интимному. Кажется, им пора перестать засыпать полностью обнажёнными, иначе есть шанс, что в один из дней они просто даже не выберутся из этой кровати, наслаждаясь, касаясь, целуясь и проникая. ― Мис… Мистер Хван… ― утреннего секса у него не было, наверное, ни разу, а ещё не было такого, чтобы мистер Хван проявлял инициативу, отчего сейчас юноша возбуждается в разы быстрее, чем обычно, ощущая такие новые эмоции. ― Раз ты не отодвинулся после моей просьбы, то теперь у тебя просто не получится этого сделать, ― толкается сильнее, перемещая ладонь ниже, к паху, и начиная поглаживать бедренные кости, пока что не касаясь члена. ― Нужно умыться и почистить зубы, ― вроде самый правильный и всегда идеальный здесь Хенджин, но сейчас именно Феликс просит о подобном, отчего мужчина сначала удивляется, а позже, усмехнувшись, снова утыкается лбом в его плечо. ― Тогда иди первым, ― целует в плечо и осторожно касается головки, проводя по той пальцами. ― Хватит… ― давится вздохом, прикрывая глаза. ― Я же не смогу вот так встать и уйти. Вы дразните… ― Дразню, ― усмехается, кусая кожу. ― Отпустите всего на две минутки… Пожалуйста… ― и ведь сам отводит таз назад сильнее, сам подставляет плечо и позволяет дразнить себя. ― Время пошло, ― резко отстраняясь, Хенджин поднимается на ноги и становится около кровати со своей стороны. Феликс просил отойти, просил дать время, но, честно, даже не ожидал, что это будет так резко, отчего по ягодицам аж пробежал холодок. Медленно повернувшись на другой бок, он смотрит на мужчину, опирающегося плечом о прут каркаса, и вздыхает, облизывая губы. Сейчас мистер Хван был искусством, статуей и творением, сошедшим с картины. Сейчас лучи утреннего солнца целовали подтянутый торс и грудь, острые, но довольно крепкие плечи, стройные и длинные ноги, каждую мышцу, кость, изгиб или выпуклость, а также ― полностью вставший член с поблёскивающей от естественной смазки головкой, от которого мальчишка уже не смог оторвать взгляда. ― Либо ты встаёшь и идёшь чистить зубы, как и хотел, либо поворачиваешься и встаёшь в коленно-локтевую, ― усмехается мужчина, дёргая бровью и складывая руки на груди, а Феликс опешивает от такой «некартинной» речи, коя сейчас выходит из уст старшего. ― У меня нет зубной щётки, ― отвечает Хенджину, но не может не смотреть на его вставшее возбуждение. ― Феликс, мои глаза выше, ― улыбается, тут же ловя взгляд мальчишки на себе. Видит, как его уши краснеют, а взгляд становится смущённым. ― У меня есть новая щётка, покупал на всякий случай, идём. Мужчина, не дожидаясь, выходит из комнаты, а Феликс спешит за ним. И сейчас это выглядело немного комично: словно гордый, королевский лебедь вышел из спальни спокойной, ровной и почти модельной походкой, а за ним, спотыкаясь, шатаясь и кряхтя, бежал ещё не созревший утёнок. Пока Феликс открывал упаковку с щёткой, позже ― промывая ту, Хенджин уже успел почистить зубы и умыться, а после, сев на бортик ванны, принялся наблюдать за мальчишкой, стоящим около раковины. ― Чудесный вид, ― усмехается мужчина, смотря на оголённые ягодицы, ноги, спину и шею. ― Мис… ― пытается ответить с полным ртом пасты, попутно начиная двигаться, желая хоть как-то прикрыться. Правда, прикрываться было нечем, но юноша считал, что если скрестить ноги и сжать их, то тем самым он улучшит своё положение. ― Что-то не так? ― вдруг слышит Феликс над своим ухом, а после чувствует, как по талии скользят прохладные пальцы. ― Сплёвывай, ― видит ведь, что юноша уже промыл щётку. Послушавшись, Феликс сплёвывает пасту и как только наклоняется, полоща рот и умываясь, чувствует, как горячий член мистера Хвана прижимается к его ягодицам, медленно проскальзывая меж половинок. Замерев, юноша хватается за края раковины и, приоткрыв губы, вздыхает. Мистер Хван широкий и горячий, мистер Хван напористый, сильный и словно голодный. Впервые юноша видит настолько сильную инициативу, впервые чувствует себя настолько слабым. ― Ты закончил? ― снова шёпот на ухо, сопровождающийся медленным толчком бёдрами вперёд. По крупной покрасневшей головке течёт смазка, спускаясь к основанию и тем самым смазывая всю длину. Приличных размеров член медленно потирается о разведённые ягодицы мальчишки, часто касаясь дырочки. Длинные прохладные пальцы изучают тёплую кожу торса, каждую кость, мышцу и изгиб, обводя грудь, касаясь сосков, поглаживая пах и задевая вставшее возбуждение юнца. А уши, на которые спадают тёмные пряди, наслаждаются вздохами и полустонами, звучащими спереди. Медленно подняв взгляд, Хенджин видит, что щёки мальчишки уже пунцового цвета, светлые брови нахмурены, губы блестят от слюны, а сам он, периодически открывая и закрывая глаза, тяжело дышит, сжимая края раковины всё сильнее. Хотел Хенджин напомнить о том, что на его вопросы следует отвечать, но, увидев такого Феликса в отражении, понял, что его ответ сейчас не очень-то и важен. ― Жди здесь, ― целует в шею, убирает руки, забирает тепло, ранее царившие меж ягодиц, и уходит в другую комнату, оставляя юношу в одиночестве. И до самого возвращения Хенджина Феликс не двигался с места. Он в принципе не двигался: руки были всё ещё на раковине, голова ― опущена, дыхание ― сбитое, а член требовал прикосновения. И только спустя две или три минуты юноша, увидев боковым зрением, что мужчина вернулся, медленно поднимает взгляд и через отражение замечает, как позади него, практически рядом с ванной, Хенджин присаживается на довольно широкий плетёный стул чёрного цвета, разводя ноги и откидываясь на спинку. А также Феликс видит, что на тумбу была поставлена пепельница, а в руках Хенджина находились сигарета и зажигалка. ― Разводи ноги, ― закуривает, не спуская с него взгляда. Оба в полностью обнажённом виде, кожа покрывается мурашками, внизу живота приятно потягивает, члены стоят, упираясь в живот, а смазка обволакивает основание, стекая к мошонке. И они не говорят друг с другом, не касаются и даже не целуют. Сегодня игра идёт немного иначе: взгляд ― только через отражение зеркала, один ― приказывает, второй ― повинуется. Правила не обговаривались, но всё равно оба согласились играть. И Феликс, смотря в отражение, слушается: медленно расставив ноги, он наблюдает, как пухлые губы снова обхватывают фильтр, и ожидает следующего указания. ― Наклонись вперёд, но не уводи взгляда, ― Феликс снова слушается. ― Справа тумба, там стоит смазка, выливай нужное количество и подводи пальцы к своей прекрасной дырочке. Дальше не заходи, просто приложи пальцы. Переведя взгляд направо, Феликс открывает дверцу, достает бутылёк сиреневого цвета и, сразу же немного вылив из него на свои пальцы, заводит руку за спину и, прикоснувшись к колечку мышц, шипит, прикрывая глаза, хмурясь и опуская голову. Слишком приятно, слишком контрастно, слишком… Всё это слишком, но он не желает останавливаться. ― Ставь лубрикант на место, а после ― я жду твоего ответного взгляда, который теперь ты не должен уводить, пока я не скажу, ― половины сигареты уже нет, хотя обычно Хенджин не курит так быстро. И как только Феликс вновь поднимает взгляд, встречаясь с карими глазами, мужчина ухмыляется. ― Вводи их в себя и начинай постепенно двигать, можешь грубо, можешь нежно, как тебе угодно, но одно правило: не уводить взгляд, Феликс. Посмотришь в другую сторону или прикроешь глаза ― пеняй на себя. И Феликс, не задавая ни одного вопроса, смотря в карие глаза в отражении, медленно вводит в себя два пальца, сразу же хмурясь то ли от боли, то ли от наслаждения. ― Не спеши ты так, ― усмехается, доставая новую сигарету. ― Тебя никто не торопит. ― Просто я голодный, ― и Хенджин, слыша этот бас, видя взгляд с таящейся ноткой агрессии, понимает, что Феликс говорит совсем не о еде, а также чувствует, как внутри всё сжалось, после опускаясь к члену и заставляя дёрнуться. Если бы Феликс мог, обязательно увидел бы это. Начиная осторожно пропускать в себя два пальца, юноша, дойдя до конца, выдыхает, чувствуя, как закатываются глаза и дёргаются ресницы, но всё равно старается смотреть на мистера Хвана в ответ. Хенджин, дёрнув уголком губ, разводит свои ноги ещё сильнее и, обхватив рукой член, начинает медленно поглаживать головку или вены на самом основании, растирая смазку и доставляя себе минимальное удовольствие. Как только юноша чувствует, что два пальца входят легко и уже не доставляют такого удовольствия в величине и ширине, он добавляет третий, снова падая в эйфорию, чувствуя дрожь в ногах и прикусывая нижнюю губу, потому что, помимо собственного наслаждения, он видит, как мистер Хван медленно водит рукой по своему возбуждению, периодически зажимая головку. Начав активнее двигать пальцами, Феликс, вновь схватившись рукой за край раковины, сводит брови к переносице и начинает чаще дышать, стараясь не прикрывать глаза, не опускать взгляда или самой головы. Держаться становится сложнее особенно тогда, когда он видит, как мистер Хван, держа уже, вероятно, третью сигарету в одной руке, второй ― дрочит себе, сжимая член, обводя большим пальцем головку и закусывая нижнюю губу. А ещё, что обиднее всего: всё это наслаждение он видит лишь периферийным зрением, потому что смотреть ему можно только в глаза мужчины, потому что душу, стоны и взгляд можно отдавать только им. И когда мальчишка пропускает уже четвёртый палец и начинает двигать ими в себе активнее и сильнее, чувствует, что уже близится к концу: в паху начинает до одури приятно печь, голова начинается кружиться, а в бёдрах ― покалывать. И он, не сдерживаясь, выпускает свой басистый голосок в качестве стона, отчего теперь у Хенджина сносит голову, тянет внутри всего тела и учащается сердцебиение. ― Подойди, ― и голос у него не такой низкий, как у мальчишки, но эта чёткость, твёрдость и даже небольшая злость сейчас выступают главными, они превосходят, заставляя подчиняться. Нехотя, Феликс всё же вытаскивает пальцы и, повернувшись, снова смотрит в чужие глаза, начиная медленно подходить. И только встав перед мистером Хваном, юноша, держа своё обещание, продолжает смотреть в глаза, но желая немного проучить мужчину за его выходку с этой игрой, наклоняется, опираясь одной рукой о плечо, и, подняв ногу, касается коленом мошонки, ведя им до самого члена. Стимуляции это не даёт абсолютно никакой, даже прикосновения как такового нет, но сейчас, когда мозг мужчины затуманен, когда большие карие глаза смотрят словно сквозь него, в саму душу, он теряется даже от такого прикосновения. Потому что это сделал именно Феликс, потому что это всегда ― Феликс. ― Сядь. И, не дождавшись, когда мальчишка поймёт приказ, Хенджин сам, кладя руки на его талию, разворачивает Феликса и сажает на себя, предварительно взяв член в руку и приставив тот к влажной дырочке. И только услышав задушенный стон, он поднимает взгляд и видит в отражении, как мальчишка, сидящий на нём с разведёнными ногами, резко сводит брови к переносице, прикрывает глаза и склоняет голову набок, получая неистовое удовольствие. И Хенджину это нравится, и Хенджин не понимает, отчего ему приятнее: оттого, что он находится внутри Феликса, или оттого, как выглядит сам Феликс в этот момент. Начав медленно двигать бёдрами, мужчина, положив руки на чужую грудь, давит на ту, заставляя юношу лечь на себя, а после, подхватив его под коленями, ставит ноги на свободные места на стуле, тем самым открывая себе больший и лучший вид. Сжав пальцами его соски, Хенджин, целуя шею Феликса, продолжает двигаться, слыша всё те же вздохи и стоны. Кончить так быстро и особенно внутрь юноши, не имея контрацептива, будет как позорно, так и глупо, поэтому он старается держаться, он… Он делал всё, чтобы не прекратить их наслаждение друг другом, но как только увидел и почувствовал, что Феликс, опершись о ручки стула, начал сам приподниматься и опускаться, ― полностью растворился в этом человеке и в этом удовольствии. Очень помогло, что Феликс мог стоять на стуле и держаться за него, отчего движения, жёсткость и скорость были лучше, были такими, от которых просто сводило с ума до звёздочек перед глазами. Хенджин придерживал его за талию, но периодически, словно отключаясь, чувствовал, что он уже сам держится за Феликса, а не придерживает его. ― Феликс! Встань! ― шипит, задирая голову, закусывая губу и жмуря глаза. Вероятно, на коже юноши останется пару синяков от сжатия, но сейчас это мало кого беспокоит. Но Феликс, не слушая старшего, продолжает двигаться, чувствуя, что и самому осталось недолго. А также лишь от одного представления, что сперма мистера Хвана окажется в нём, у него и вовсе кружилась голова, отчего мальчишка, только чувствуя, как мистер Хван сильнее вжимается в него, только слыша, как мужчина стонет, выпрямляя ноги, кончает сразу же после него, пачкая свой живот, стул и даже частично пол. Им стоит отдышаться, стоит перевести дух и вообще понять, что только что произошло. Хенджин всегда был слишком правильным, осторожным и обдумывающим всё заранее, но у Хенджина никогда не было Феликса, чтобы совершать ошибки и кончать внутрь другого, подобно сегодняшнему случаю. Юноша сводит с ума, кружит голову и переворачивает всё внутри. ― Я же просил… ― выдыхает, всё ещё сидя на стуле и смотря в потолок. ― А я не всегда слушаюсь, ― медленно встаёт с мужчины, сразу же залезая в ванну. ― Отвернитесь. Хенджин, усмехнувшись, поворачивает голову в сторону сада, продолжая тяжело дышать и попутно слушая шум воды, что незамедлительно включилась. ― Вы злитесь? ― выключая кран, юноша, обернув бёдра полотенцем, подходит к тумбе и берет пару влажных салфеток из пачки. ― Ты тоже отвернись, ― а после Феликс чувствует, как его целуют в плечо, и понимает, что никакой злости там нет, отчего улыбается. Пока мистер Хван принимал ванну, мальчишка вытирал стул и пол, и, как только мужчина, выйдя и также обернув бёдра полотенцем, подходит к Феликсу, сразу же целует его, прижимая к себе. ― Ты был очень красивым, ― шепчет в губы, после ― целуя в лоб. ― Не знаю, что это было, но мне очень понравилось, ― смущённо усмехается, утыкаясь лбом в ямочку меж ключиц. ― Иди переодевайся, ― огладив большим пальцем чужую талию, он спроваживает мальчишку в спальню, а сам принимается вытирать тело. И только спустя тридцать минут они встретились уже на первом этаже, где каждый был одет и причёсан. Вероятно, через какое-то время Феликс действительно начнёт оставлять свою одежду у мистера Хвана, чтобы не расхаживать в уличной по дому, не сидеть в ней на кровати, а также чтобы не надевать её на чистое тело. ― Какие у тебя сегодня планы? ― заваривая кофе ― американо и капучино ― спрашивает Хенджин у мальчишки, сидящего за столом. ― Сегодня суббота, так что планов мало. Через какое-то время начнётся подготовка к экзаменам, вот тогда я буду занят, ― вздыхает. ― И когда она начнётся? ― присаживается за стол. ― Может, через неделю. ― В конце ноября? А не поздно ли? ― отпивает из чашки, смотря на мальчишку. ― Мы первый курс, так что там не очень тяжело, да и помощь от преподавателей будет, ― увидев, как Хенджин вскинул брови, удивляясь, он спешит объяснить. ― Куратор сказал по секрету, ― усмехается. ― Понятно, ― улыбается, смотря в окно. ― Скоро эта осенняя красота подойдёт к концу… ― проговаривает задумчиво, даже с небольшой грустью. ― Зимой здесь снега нет? ― К счастью или сожалению, ― пожимает плечами. ― Лишь слякоть да холод, ― также смотрит в окно. ― Тогда предлагаю на этой неделе насладиться твоим свободным временем, чтобы после не жалеть об упущении, ― осторожно кладёт руку на кисть мальчишки, лежащую на столе. ― Есть предложения? ― улыбается. ― Вообще-то, да. Сегодня будет выставка картин в центре города, поэтому… ― поджимает губы, смущённо улыбаясь. ― Вы приглашаете меня на свидание? ― Если тебе нравится такая интерпретация, тогда да, приглашаю. ― Во сколько быть готовым? ― К шести сможешь? Потому что после этого у меня ещё кое-что подготовлено, ― Феликс, прищурив глаза, улыбается, удивляясь, но одновременно чувствуя некое счастье и радость. И они, не став терять время, решили разойтись, чтобы успеть передохнуть и подготовиться. Хенджин, как только проводил мальчишку, сразу же принялся готовить себе завтрак, чтобы и силы появились, и до ужина дотянуть. Весь его день не был каким-то загруженным, но всё же с одним делом ему приходилось разбираться вот уже на протяжении нескольких недель. Именно сегодня он нашёл на него время, чтобы выполнить хотя бы ещё часть порученного. Страшно пока что говорить об этом Феликсу, страшно и самому представлять, что всё получится, а также страшно осознавать, что это действительно может получиться, отчего после могут появиться проблемы.

***

STAY CLOSE sparse ― SYML И как раз к 17:30 Феликс уже выбегал из дома, прихватив перед выходом зонт. Стало холодать, дожди уже не жалеют никого, так что нужно быть ко всему готовым. Без сомнений, было очень страшно за свои белые брюки, отчего мальчишка старался сильно не «закидывать» пятки назад, а также очень спасали полуботинки на шнуровке. Вечером ноября уже прохладно, уже дует ветер, даже катает по асфальту мокрые листья, фонари включаются раньше, нос и руки мёрзнут быстрее, а лужи буквально на каждом шагу. Пальто юноши, к счастью, цвета мокрого асфальта, что кажется довольно ироничным, а под уличной одеждой белая водолазка, очень кстати спасающая горло от ветра. Он предупредил, что будет ждать Хенджина в машине, отчего, подойдя, сел в ту, благо мистер Хван не забыл её открыть. И Хенджин, услышав хлопок двери, понял, что Феликс уже пришёл, отчего начал собираться активнее. Никакие льняные костюмы уже точно не подойдут, отчего сегодня в ход пошли брюки чёрного цвета и такого же оттенка рубашка, но уже не свободная, а более облегающая, подчёркивающая очертания фигуры. Волосы сегодня решил не трогать, пусть погуляют вместе с ним, будучи ничем не перетянутыми. К этому образу решил надеть очки с прозрачными линзами. Со зрением плоховато только при письме, но так как Хенджин знает, что этот аксессуар может отлично дополнить образ, мужчина решил купить вторые уже с обычными линзами. И только накинув бежевое пальто и надев туфли, он берет сумку и, выбежав из дома, закрывает дверь, после направляясь к автомобилю. ― Долго ждал? ― садясь, спрашивает, даже не успевая взглянуть на самого Феликса. ― Мы сегодня как «Инь и Ян»? ― усмехается юноша, видя, как из-под пальто проглядывает чёрного цвета одежда. Хенджин, сдвинув брови, осматривает Феликса и, поняв, что он имеет в виду, улыбается, оголяя зубы. ― Нет, минут пять. ― Тогда поехали? ― Вы сможете доехать сами или вам нужно помочь с маршрутом? ― улыбается, вспоминая все их прошлые поездки. ― Тут я точно сам, спасибо, ― дёргает уголками губ, отворачиваясь и заводя машину. Им было о чём поговорить, теперь всё было знакомым, родным и любимым, но атмосфера, царящая вокруг, просто не позволяла проронить ни слова, не позволяла нарушить её разговорами о чём-то ином. Как только они выехали на главную дорогу, сразу же, как по догадкам Феликса, на город спустился сильный дождь, заливая все дороги, лавочки, пороги и окна различных заведений. Хенджину нельзя отвлекаться от дороги, зато Феликсу ― да, отчего мальчишка, разглядывая всё вокруг, заметил, как движение машин приостановилось, ведь вряд ли кто-то хочет попасть в аварию, а движение людей, наоборот, ускорилось, ведь вряд ли кто-то хочет промокнуть и заболеть. Свет, идущий от фонарей, демонстрировал большие лужи, в которых отражалось их же свечение, фары машин и даже некоторые здания. Администраторы кафе и ресторанов спешили закрыть двери и окна в заведения, дабы не напустить воды внутрь. А усилившийся ветер заставил многих запахнуть пальто посильнее, обнять себя, чтобы теплее стало, да пригнуть голову, надеясь, что так на волосы и шею упадет меньше капель. Все бежали, суетились, прятались, дождь всё не прекращался, фонари, горящие практически повсюду, создавали атмосферу чего-то волшебного, но в то же время мрачного и донельзя прекрасного. За этим хочется наблюдать. Не участвовать, естественно, ведь не хочется промокнуть и замёрзнуть, а вот понаблюдать ― да, здесь желание есть. И Феликс, сидя в тёплом кресле, укутавшись в пальто, наблюдал, не сводя взгляда: не замечал, мимо чего они проезжают, иногда даже забывал, куда вообще едут, не всегда слышал, что говорит мистер Хван, а лишь смотрел за мерцающими фонарями, наблюдал за городской суетой и за влажными тёмными листьями, волочащимися по тротуарам. ― Феликс? ― и вдруг, услышав до боли нежное и родное, почувствовав на своём колене тёплую ладонь, мальчишка всё же поворачивается на мужчину и, увидев мягкую улыбку, тянет уголки губ в ответ, перехватывая его руку. ― Уже приехали? ― начинает вертеться по сторонам, заглядывая во все окна. ― Засмотрелся на город? ― спрашивает, уже начиная застёгивать пальто, и собирает всё нужное в сумку. ― Как откроешь дверь, сразу раскрывай зонт. Оба не смотрят друг на друга, одеваясь и приводя себя в порядок, но продолжают слушать или говорить. Сейчас всё ощущалось как-то роднее и спокойнее: когда не нужно смотреть друг на друга при каждом разговоре, когда не всегда нужно улыбаться, если не хочется, когда не чувствуешь паники и тревожности, боясь ляпнуть что-то не то, и когда… Когда это своё. Именно так оно ощущалось. Можно было делать свои дела, попутно разговаривая или отмалчиваясь, можно брать его вещи, зная, что он разрешил заранее, можно спрятаться под его зонт, схватиться за локоть, прижаться виском к плечу и, если понадобится, засунуть свои руки в его пальто, чтобы стало теплее. Вот что значит «своё», вот, к чему идут их отношения. Выйдя из машины, Феликс, сразу же подставляя над собой раскрытый зонт, поворачивается и наблюдает, сделал ли то же самое мистер Хван. Теперь он хотел заботиться не потому что это новое чувство, новый человек или новые эмоции, а потому что чувствовал «своё», чувствовал, что не хочет, чтобы это «своё» болело или мёрзло. Как только они заходят в здание, администратор, вышедший к ним, забирает верхнюю одежду, зонты и с улыбкой провожает гостей в галерею. И, войдя внутрь, Хенджин на секунду останавливается, замирая. «Восторг», ― единственное, что звучит в голове, ведь над ним, справа и слева находится множество различных картин. Стили, размеры, цвета ― всё разное; всё цветное, чёрно-белое, минималистичное или размашистое. Каждый стиль по-своему прекрасен, каждый мазок, засохшая капля воды, неровность и двойной слой ― это называется искусством, это зовётся волшебством, созданным человеческими руками, человеческой душой. Феликс видит заворожённость Хенджина, появившуюся из-за царящей вокруг атмосферы, Феликс улыбается и, кивнув самому себе, ступает в другую часть зала. Понимает ведь: сейчас мужчину нужно оставить в одиночестве, сейчас для него не столь важен живой, пусть и любимый человек, сколь картины, дарящие саму жизнь. Юноша, на самом деле, плохо разбирался в стилях, красках и самих рисунках. Единственное, что он мог ― сказать: красиво или нет. Но и большего от него не требуют, даже не имеют права, и мальчишка, просто ходя по залам, рассматривал различные творения, оценивал, но всё равно где-то в глубине души чувствовал: у мистера Хвана лучше. А Хенджин, словно заколдованный, ходил от картины к картине, рассматривал каждый сантиметр, чувствовал, как внутри горит, когда видел что-то нечто прекрасное, и понимал, что он счастлив. Он не забывал о Феликсе, знал, что мальчишка где-то рядом, а также, понимая, что Феликс специально оставил его наедине с творениями, чувствовал, насколько сильно любит этого человека. Для Хенджина самым важным фактором любых человеческих отношений является именно понимание, а Феликс, даже не зная об этом, прекрасно «исполняет» это желание, понимая своего партнёра. И как только они, войдя в самый большой зал, подходят к небольшому диванчику бежевого цвета и видят друг друга, сразу же улыбаются самой искренней улыбкой. Хенджин знает, что это не место Феликса, но он всё равно здесь, он сам ходил и что-то смотрел, а Феликс знает, насколько дорого одиночество и картины для Хенджина, но именно сейчас он смотрит только на мальчишку и даже подходит ближе. ― Ты как? ― спрашивает негромко, нежно касаясь пальцев руки и поглаживая те. ― Ничего не понимаю, но в большинстве случаев здесь всё красиво, ― неловко усмехается Феликс, чуть склоняя голову, дабы прошептать, а Хенджин смеётся более открыто, но не очень громко. Феликс дороже всех. Сейчас он это понимает. ― А как тебе эта? ― указывая рукой направо, Хенджин демонстрирует большую картину, висящую напротив этого самого диванчика. И Феликс, повернув голову, начинает скользить взглядом по каждому персонажу и по каждой детали, не торопясь ответить. До этого он также видел прекрасные картины, но это было скорее мимоходом: глянул и пошёл дальше. Только сейчас он впервые решил вглядеться, прочувствовать, и только сейчас он понял, почему не делал этого с остальными картинами. «Рядом не было мистера Хвана», ― и он понял, что только в присутствии Хенджина начинает чувствовать и понимать то, чего не произошло бы в одиночестве или с кем-то другим. Пока Феликс смотрит на картину, Хенджин смотрит на Феликса, и юноша чувствует, как от чужого взгляда приходят живость, чувства, любовь и желание понять, а не посмотреть, желание услышать, а не послушать. ― Ваши картины не такие живые, ― говорит задумчиво, не сводя взгляда с творения. ― Потому что и я толком не жив, ― усмехается. ― Из радостей: только кофе, музыка да пейзажи для вдохновенья, ― присаживается рядом с мальчишкой, также устремляя взгляд только на картину. ― Еда меня не радует, как других, просмотр чего-то ― также. Друзей, общения и прогулок ― никогда не было, ведь были картины, музыка и мой блокнот. Да и любовь… ― вздыхает, печально улыбаясь. ― Её тоже никогда и не было, на самом деле. Я нравился многим, мне ― никто; они пытались говорить со мной, решая ситуацию и ища компромисс, а я чувствовал, что не нужен мне никакой компромисс, потому что они мне в принципе уже не нужны. ― У вас не было ничего и никого, ― тихо, спокойно и даже без сочувствия. ― У меня не было тебя, ― всё также не поворачивается, не слышит ответа о любви, но чувствует, как руку осторожно перехватывают, переплетая пальцы. ― И когда же ваши картины станут по-настоящему живыми? ― Когда я смогу нарисовать то, что я люблю. ― Найдётся ли такое когда-нибудь? «Уже нашлось». ― Тебе хочется говорить с ней? ― не отвечая на вопрос, задаёт свой, сжимая крепче чужую руку. ― С ней ― нет. В ней я чувствую жизнь, краски и даже любовь, а вот с вашими, такими пустыми, почти бесцветными, говорить хочется. ― Почему же? ― Хочется узнать, чем их хозяин настолько опечален, раз вся его душа такая бесцветная и пустая. И говорится это без злости, и Хенджин даже не думает обижаться. Сегодня, вероятно, был последний момент, когда Хенджин осознал всю свою любовь к Феликсу. Которого не хочется менять, не хочется уходить или бросать, который понимает всё без слов. Это оно, мистер Хван, то самое, что вы искали почти сорок лет. Это оно, дорогой Хенджин, то самое, с чем придётся расстаться в ближайшем времени. Вы приняли это, он ― теперь тоже, вот почему сейчас любится сильнее, почему горит и давит жарче. Потому что понимаете, что когда-то его придётся отпустить. ― Не думаешь, что на этом можно закончить? ― смотрит на юношу, улыбаясь. ― Я забронировал столик в одной кофейне, предлагаю поехать и отдохнуть. Феликс, лишь кивнув, поднимается с места, на выходе забирает свои вещи и, дождавшись мистера Хвана, присаживается в автомобиль. Навигатор сообщил, что ехать около тридцати минут; они вновь могли поговорить, но они вновь отказались. Точнее, первым это сделал Феликс, отвернувшись к окну. Он обязательно поговорил бы, рассказал, что понравилось, послушал бы, что впечатлило Хенджина, но сейчас ему очень не хотелось показывать свои мокрые глаза и давать мистеру Хвану возможность услышать нотки печали в своём голосе. Очень хотелось плакать. В принципе, причина для печали у них одна, тут нечего скрывать, но показывать свою грусть настолько открыто будет эгоистично с его стороны. Они договорились, что расстанутся обоюдно, спокойно и с любовью, и если один из них прямо сейчас покажет слабость, покажет, что не хочет уходить или отпускать, второго настигнут сомнения и сожаления о собственном выборе. Конечно, они не глупые, оба понимают, что грустит каждый, но показывать это не решаются, заботясь о друг о друге. И именно поэтому до самой кофейни Феликс сидел отвернувшись, пытаясь убрать подступившие слёзы, тихо шмыгая и часто сглатывая. Не нужно, чтобы мистер Хван слышал или видел, просто не нужно. ― Всё хорошо? ― чувствует, как касаются плеча, видит, что напротив уже другой вид, понимает, что из-за эмоций даже не заметил, как они приехали на место. ― Да-да, ― шмыгая носом, поворачивается, дёргая уголками губ. И, как только они вышли из машины, тут же услышали звук грома, разнёсшегося чуть ли не по всему городу. ― Засиживаться не будем, быстро поужинаем и поедем домой. Феликс, не ответив, быстренько заскакивает в здание и, дождавшись, пока Хенджин сообщит администратору о брони, проходит к нужному столику. ― Не знал, что ты будешь, отчего и не стал заказывать заранее, ― садясь напротив мальчишки, негромко вздыхает Хенджин, стараясь восстановить дыхание после скороспешных хождений и выискивания своего столика. ― Хорошо… ― отвечает задумчиво, уже смотря в меню. ― А вы что будете? ― Кофе, думаю… ― также задумчиво, но уже смотря в окно. ― Это не ужин. ― Нормального не хочется, ― усмехается, видя слегка недовольный взгляд исподлобья. ― Позволите, если я сам закажу вам что-то из еды, после заплатив за неё? ― Плачу сегодня я. ― Вы всегда платите, но сегодня мне хочется заплатить за этот супер диетический тост или за пончик с минимальным количеством сахара. ― Но я… ― Вы не едите сахар, а также все продукты с высокой калорийностью. ― смотрит в меню, отвечая. ― Больше одного куска пирога вы никогда не ели, в вашей продуктовой корзине чаще всего находились продукты с высоким содержанием белка, только со сложными углеводами и с полезными жирами. Не думаю, что у вас пунктик на правильное питание вследствие какой-то болезни… ― не решает сказать о расстройстве пищевого поведения прямо, отчего обходит это аккуратно и тактично. Хенджин, к счастью, понимает его посыл. ― Вероятно, вы просто любите такие продукты, а также видите, что они хорошо влияют на фигуру и вес в принципе. Хенджин никогда не говорил о подобном, Хенджин удивлён, что Феликс знает обо всём безошибочно. «С тобой я всегда буду в безопасности. И даже тогда, когда тебя уже не будет рядом». ― Вы готовы сделать заказ? Он слышит это фоном, он смотрит на спокойного юношу, отвечающего за них двоих, он понимает, что не готов отпускать, он чувствует, как сильно хочет обнять мальчишку, поцеловать и заплакать, пусть они безмолвно договорились не делать этого. ― Спасибо. Говорит негромко уже после того, как официантка, принеся заказ, ушла. Опустив взгляд, Хенджин смотрит на тарелку с тостом с творожным сыром и лососем и на американо, стоявшие перед ним, а перед Феликсом: вероятно, раф, латте или капучино с каким-то сиропом и кусочек торта, похожего на медовик. ― Вам спасибо, ― видит лёгкую улыбку, отчего вскидывает, безмолвно показывая, что не понял вопроса. ― За вас, ― и рушится окончательно, чувствуя ком в горле и скрученность в желудке. Пусть лучше кофе прожигает дыры в желудке, пусть краски разъедают кожу, а щепки от картинных рам впиваются в глаза, ― он согласен принять всё это, согласен потерпеть. Но единственное, с чем он не согласен: терпеть такие слова Феликса, разбивающие сердце, приносящие боль и влюбляющие не только в самого Феликса, но и в самого себя. Возможность полюбить кого-то ― невероятное везение, шанс на любовь к себе ― практически невозможен. Но Хенджин смог, потому что Феликс… Потому что это всегда Феликс. Вероятно, их молчание в дороге скоро станет некой традицией, потому что сейчас, направляясь домой, они снова молчат. Их можно оправдать: они отпускают любимого человека, ― так что и злиться не стоит на скупость слов и эмоций. Феликс, заметив, что скоро будет поворот на их улицу, начинает медленно собираться, отстёгивая ремень и застёгивая пуговицы пальто, но в моменте от этих дел его отвлекает сообщение, пришедшее на телефон. И только разблокировав смартфон и открыв переписку, юноша замирает, опуская уголки губ и теряя всё счастье во взгляде. Ничего серьёзного ему не пришло, на самом-то деле, но именно из-за этого сообщения он начал строить своё будущее, в котором уже не будет мистера Хвана. ― Всё хорошо? ― слышит слева от себя, отчего быстро блокирует смартфон, убирая тот в карман. ― Да-да… ― дёргает уголками губ, возвращая взгляд на дорогу. Нет, не хорошо. Ни в коем случае и разе, мистер Хван. Феликс влюблён, Феликс разбит, Феликс будет искать вас в следующих жизнях, чтобы оказаться в одном возрасте, чтобы вновь взглянуть в ваши глаза, поцеловать ваши губы и сказать, что больше не уйдёт и не отпустит. Но это в следующей жизни, а в этой… В этой, к сожалению, будет всё так, как предначертано. В этой жизни останется ждать лишь следующей, останется ждать счастья, утерявшегося здесь.

***

22 ноября. 2023 год.

Happiest Year ― Jaymes Young Ещё в тот вечер субботы Феликс предупредил, что пару дней не сможет заходить к мистеру Хвану из-за учёбы или просто встреч с друзьями. Хенджин не глупый, не эгоистичный и не неуверенный в себе, он спокойно всё послушал, понял и принял, пожелав мальчишке удачи на его занятиях или прогулках. Они вместе, но они не всегда должны быть вместе, ― звучит довольно странно, но так оно и есть. И сегодня, в вечер среды, что-то переклинило в мужчине, отчего он, сидя на сайте интернет-магазина, заказывал различные вещицы, тратя безмерное количество денег. Сегодня чувствовалось, что это нужно купить или забронировать до определённого времени, сегодня понималось, что именно на это не жалко никаких денег. Он не рисовал очень давно, даже руки чешутся, честно говоря, но ещё чувствуется, что сегодняшний день просто не подходит, чтобы порисовать. Сегодня хочется писать, излить душу, с кем-то поговорить. «Феликс». Так начинается почти каждая его строка в дневнике. Не всегда, правда, говорится об одном и том же, потому что где-то Феликс просто друг, где-то ― странное и непонятное, а где-то ― любимое и обжигающее. «Я нашёл его, нашёл своё творение, музу и вдохновенье. Феликс похож на закат: такой же красивый, переливающийся красками, но так скоро уходящий. Он позволяет насладиться своей красотой ― как внутренней, так и внешней ― всего несколько минут, а после ― уходит. Он скоро уйдёт, и я уйду, но только вот закат приходит каждый день, а Феликс больше не придёт. Я знаю, этот день скоро наступит, вероятно, даже знаю, в какой момент. И я отпущу. Поцелую, обниму и пожелаю удачи. Не будет счастья мне, но оно будет в моих воспоминаниях. Феликс любит смеяться с моих странных шуток, хотя я, вообще-то, шучу очень редко. У него дёргается кончик носа, когда он говорит; глаза блестят, когда смотрит на шоколад, и желваки двигаются, когда чувствует вишню. Феликс не любит вишню, но любит целоваться с ней, ― это очень интересно и даже романтично. А сам пахнет цитрусом. Цитрусы я, к счастью, люблю, но больше, к сожалению, не съем ни одного. Буду вспоминать, чего очень не хочется, ведь начну жалеть, что отпустил, а жалеть нельзя, я ведь обещал, ведь сам сказал о том, что будущего у нас нет. Грустно ли это? Без сомнений. Всю жизнь прожить в одиночестве, лишь довольствуясь воспоминаниями и пониманием, что для нас было просто не то время и не то место, ― грустно. Не знаю, каково мне будет, когда он уйдёт, потому что уже сейчас, когда его нет всего четыре дня, я чувствую, что очень скучаю. Думаю, я проявляю недостаточно любви, нужно дать больше, показать и подарить, ведь время скоротечно и не бесконечно. Во мне ничего нет, но я собираюсь отдать ему всё, что у меня есть, ― звучит смешно, но так оно и есть. Хочется посмотреть ещё один фильм, но только уже тот, что выберет он. Ужасы ему не нравятся, это я запомнил, а ещё он не любит горький кофе, не любит, когда солнце ослепляет глаза по утрам, и не любит мыть полы. Вчера миссис Ли призналась мне в чувствах, кстати. Не то чтобы это было неожиданностью… Да, я знал, что в скором времени она придёт ко мне, но также я вспомнил Саманту, а потом ― Феликса, который сказал, что я не виноват. И когда отказывал миссис Ли ― уже не боялся. Я просто помнил спокойный голос Феликса, такой нежный и с хрипотцой. К счастью, миссис Ли поняла меня, отчего, извинившись, ушла, а мне… Я не захотел взять кнут. Это хорошо, наверное. Только вот сам не понял, не захотел взять, потому что уже не страшно, или потому что не хотел расстраивать Феликса. Сегодня он ушёл гулять с друзьями, это я помню. Вечер среды ― поход в скейт-парк. Никогда, на самом деле, не катался на скейтборде, но уже и пробовать не хочется. А завтра они идут в кино. В кино тоже, кстати, никогда не был, но уже как-то и не хочется. Я чувствую, как внутри всё пустеет, как пустота картин показывает мою душу, но сделать с этим ничего не могу. Я хотел бы родиться позже, чтобы ходить на учёбу, на осенний бал, в кино и в скейт-парк, хотел бы иметь друзей и знать, что могу быть с Феликсом до самого конца. Не знаю, почему родился так рано, не знаю, почему жалею, а не благодарю за своё существование. Уверен, Феликс сказал бы сейчас что-то умное и помогающее, а я бы кивнул, дёрнул уголками губ и взял бы его за руку. За руку… Почему только за руку?.. Почему не обнял бы? Не поцеловал? Вероятно, моя благодарность проявляется не в объятиях и поцелуях, а во взгляде и тишине. Феликс это знает, поэтому часто молчит, когда молчу и я, поэтому смотрит, когда смотреть не нужно. Прошло почти четыре месяца, а я впервые чувствую что-то такое, что дарит только Феликс. Я живу почти сорок лет, но лишь в последние четыре месяца ощущаю, что моя пустота стала больнее, но от которой избавляться уже не хочется. В ней есть Феликс. В моей душе, в моих картинах и на моих вишнёвых губах есть Феликс, потому и я чувствую себя донельзя пустым, но таким живым и счастливым». Закрыв блокнот, мужчина тихо вздыхает, устремляя взгляд на камин. Завтра четверг, значит, завтра ещё один день без Феликса, а в пятницу они снова смогут встретиться, в пятницу… И в моменте из мыслей его вырывает стук в дверь, отчего мужчина дёргается, но, быстро встав, подходит к двери. ― Я на секунду! ― и на пороге стоит его Феликс, такой взбаламученный, раскрасневшийся и тяжело дышащий. ― Что случилось? Почему ты… Не успевает договорить, как чувствует, что его быстро целуют в щёку, а после, убегая домой, кричат: ― Мне надоел скейт-парк! Я хотел поскорее вернуться домой, чтобы встретиться завтра с вами! И да, в кино я не иду! Приду с мороженым и с яблочными чипсами! Он мог сказать всё это лично, тихо и почти на ухо, но он выбрал кричать, убегая домой, выбрал будить соседей посреди ночи, чтобы докричаться до своей любви. Выбрал бежать под дождём, улыбаясь и говоря с одышкой, выбрал оборачиваться назад, проверяя, смотрит ли Хенджин, а не смотреть под ноги. И ведь в пару луж наступил, ведь ударился бедром о забор, да не особо заметил как-то, ведь кричал о мороженом и о яблочных чипсах. Мистеру Хвану не нравится сладкое, а сушёные фрукты ― даже очень. А Хенджин, не ответив ни слова, провожал мальчишку взглядом, нежно улыбаясь. Сегодня идёт дождь, порог до жути мокрый, ещё чуть-чуть и можно будет его выжимать, но сейчас ему плевать. Сейчас он садится прямо на мокрое дерево, смотрит на горящие окна в доме Феликса и пусть не видит его, но знает, что он там, а значит, чувствует тепло, значит, и дождь не так страшен. Просидел Хенджин в такой тишине и в таком спокойствии до самой полуночи, и как только свет в доме Феликса погас, мужчина почувствовал холод. Пора заходить в дом, принимать ванну и ложиться спать. Вечером будет фильм, а днём ― свидание. «Надень что-нибудь красивое и нежное, завтра идём в парк пить кофе, кушать круассаны и кормить уточек». Пишет перед сном, зная, что утром Феликс обязательно прочтёт перед тем, как начать собираться на учёбу.

***

Наконец-то четверг, не пятница; Феликс отказался от кино, но не от мистера Хвана, отчего именно сейчас мужчина, крутясь у зеркала, бросает взгляд на часы и, поняв, что мальчишка уже вернулся с учёбы, улыбается. Он всегда старался выглядеть прилично, элегантно и красиво, сегодня ― не исключение. Сегодня он нашёл серый свитер тонкой вязки, надел чёрные брюки, новый чёрный ремень и, накинув пальто и прыгнув в чёрные полуботинки на замочке сбоку, вышел на улицу. Дождя нет, это очень хорошо, уточки точно будут плавать; а ещё около машины уже стоит Феликс, это тоже очень хорошо, сегодня будут поцелуи. ― Добрый день, ― выходя из дворика, нежно улыбается, замечая всё то же серое пальто, уже серые брюки в чёрную клетку и белый свитер с горлом. ― Здравствуйте, ― хочет подойти и обнять, но понимает: нельзя. ― Я скучал, ― подойдя ближе, шепчет, смотря прямо в глаза. ― Я тоже, ― никто не лжёт, каждый верит. И как только они садятся в машину, сразу же берутся за руки, смотря друг другу в глаза. Хотят всё обсудить, чем-то поделиться, но решают отложить это до парка, дабы не растерять все новости. И едут они снова в тишине, и теперь это действительно стало традицией. ― Подай, пожалуйста, ― Хенджин, не отвлекаясь от дороги, протягивает руку, а Феликс, понимая, что нужно, вытаскивает из подстаканника стаканчик с кофе, передавая мужчине. На светофоре Хенджин замечает, что Феликс расстегнул пальто, и понимает, что пора включить музыку. У них не раз такое было: Хенджин всегда возил с собой стаканчик с кофе, а Феликс, часто замечающий, что мужчине сложно вытаскивать его, подавал ему напиток, после чего это стало уже чем-то обычным и привычным. У них не раз такое было: когда Феликсу становилось жарко, а кондиционер не работал, значит, солнце напекало, значит, на улице прекрасная погода, а в такую погоду Феликс любит слушать что-то классическое. Феликс запомнил, теперь забирая стаканчик и ставя на место, Хенджин запомнил, уже включая музыку. И, наконец, спустя полчаса непрерывной езды они приехали на место. Немного ранее они катались на лодке, где садились на неё у берега; а вот как раз на другом берегу, находящемся напротив этого, был парк, а около ― плавали уточки. Только выйдя из автомобиля, Хенджин сразу чувствует, как ветерок вплетается в его тёмные пряди, как залетает за воротник пальто и как обдувает, пробираясь под него. И было совсем не холодно: сегодня светило солнышко, приносило последнее тепло осени, сегодня не шёл дождь, асфальт был сухим, лавочки ― тоже. Именно поэтому мужчина нежно улыбается, вытягивая пухлые губы, поворачивается к солнцу и, задрав голову, прикрывает глаза, глубоко-глубоко вдыхая. Сейчас чувствовалась настоящая осень, сейчас было очень листопадно, уточно-хлебно, парково и любимо. Феликс не был таким ценителем природы, но и мимо него не прошла столь прекрасная погода, мимо него не прошёл и столь прекрасный мистер Хван, стоящий около автомобиля и наслаждающийся солнечными лучами. Феликс не был ценителем природы, но он был ценителем любви и мистера Хвана. Он видит, насколько счастлив мужчина, отчего и сам чувствует счастье. Желает, чтобы солнце светило вот так всегда, потому что мистеру Хвану с ним хорошо. Сегодня и правда была прекрасная погода, да настолько, что Феликсу не хотелось отдохнуть после учёбы, не хотелось просто присесть и помолчать, ничего из «ничегонеделания» ему не хотелось. Он видит, что мистер Хван занят наслаждением и общением с солнцем и ветром, отчего, решая не беспокоить мужчину, уходит за кофе самостоятельно, завидев неподалёку маленький грузовичок с кофе, мороженым и сладостями. И лишь вернувшись спустя десять минут, он видит, что около машины мужчины уже нет, отчего начинает крутиться вокруг своей оси, ища. ― Феликс! ― слышит позади себя и, обернувшись, видит, как ему машут рукой, зазывая. ― Где ты был? ― Хенджин, нежно улыбаясь, смотрит на мальчишку, одновременно двигаясь на лавочке, дабы освободить место. ― Ходил за кофе. Будете? ― также улыбаясь, присаживается рядом, протягивая большой стакан с горячим американо. ― Спасибо, ― говорит, а хотелось бы поцеловать в знак благодарности. И больше они не говорят. Около берега находился тротуар, а уже на нём ― множество лавочек, направленных в сторону самого озера. Сейчас на одной из лавочек сидело два человека, наблюдающих за отражением солнечных лучей в воде, за плесканием уточек, за водянистыми кругами, остающимися после них; сидели, чувствуя осень, запах кофе и любовь. У одного был всё тот же американо, у второго ― раф с ванильным сиропом. Одному обдувало горло, а второго спасал свитер. Ветер колыхал блондинистые или тёмно-каштановые волосы, холодные пальцы сильнее прижимались к стаканчику, язык не облизывал губы, дабы не обветрить, а карие глаза наблюдали за озером, пока душа успокаивалась. Два одиноких, но до глубины души любимых и родных человека сейчас счастливы, одновременно находясь в печали. Сегодня будний день, сегодня людей не так много, так что в этом парке они практически одни, что даёт ощутить уединение, спокойствие и романтику в большей мере. Обычно до боли влюблённые и счастливые люди, проводя время вместе, стараются больше говорить, касаться или слушать, стараются не думать о плохом, верить, что они пройдут все трудности, и по итогу будут вместе. Обычно любовь выглядит и показывается иначе, к счастью или сожалению, у Феликса и мистера Хвана не всё так обычно, как, возможно, хотелось бы. На лицах нет улыбок, из уст не идут слова, руки не соприкасаются, а уши слушают пение птиц, а не друг друга. И им хорошо. Оба понимают, что в таком спокойствии, такой тишине и даже неком одиночестве они чувствуют себя хорошо. И каждый знает: другой от него ничего не ждёт. Ни слов, ни прикосновений. Они вместе, но они порознь и от этого хорошо. Они не улыбаются, потому что показывают любовь не улыбкой, и это тоже хорошо. ― Не я один об этом думаю, верно? ― говорит негромко, сжимая стаканчик с рафом и продолжая смотреть на воду. ― Хочется ли тебе плакать в такие моменты? ― ещё спокойнее, ещё теплее, ведь стаканчик уже проминается под нажатием. ― Всегда. ― И мне… ― печально и очень тихо усмехается. ― И мне… ― вздыхает. ― Почему же не плачете? ― Потому что мы обещали. ― Потому что договорились расстаться спокойно. ― Если будем плакать, никакого спокойствия нам не ждать. ― А значит ― и никакого счастья, ― отпивает из стаканчика. ― Ты останешься с Хвисоном? ― Если он этого пожелает, ― печально дёргает уголком губ, понимая, что никакой Хвисон ему не нужен, но только с ним или с кем-то другим его возраста есть шанс на будущее. ― Как желаешь ты ― спрашивать не стану. «И не нужно. Моё желание никогда не претворится в жизнь». ― А вы будете с кем-то? ― Очень навряд ли. «Большего и лучшего ожидания я не найду». ― Вам подошёл бы красивый человек, ― улыбается даже мечтательно, наблюдая за уточками. ― Ты… ― «самый красивый, Феликс». ― Хотел бы я быть таким же красивым как вы или как тот, с кем вы будете. Может, любил бы себя немножко больше, ― не требует поддержки, просто выговаривается и Хенджин это понимает. ― Тебе не нужно быть красивым, как кто-то, Феликс, ― всё же решает облизнуть губы. ― Потому что ты уже красив. Как ты. Феликс не отвечает, потому что чувствует, как по щеке уже бежит слеза. Скажет хоть слово ― расплачется, а такого не нужно, уточек ведь распугает, да и кофе не успел допить. Хенджин тоже не ждёт ответа, Хенджин тоже не хочет пугать уточек, пусть и допил кофе. Медленно встав с места, Феликс, взяв кусочек хлеба, небольшой батон которого прикупил в том же вагончике, подходит к берегу и, присев на корточки, стал бросать крошки в воду, замечая, как утки сразу же начали подплывать, жадно всё кушать, даже отбирая друг у друга. ― И как скоро это случится? ― замечает, как рядом присаживается мистер Хван, отчего и решается спросить. ― Думаю, совсем скоро, ― берёт пару кусочков с ломтика Феликса, бросая в воду. ― А мне кажется, ещё скорее. Хенджин лишь усмехается, кивая, а юноша вздыхает, доставая булку из пакетика и отламывая второй кусочек. ― Вы забрали весь мой хлеб, могли бы купить себе сами, ― фыркает. ― У тебя руки холодные, ― впервые за это время рискует взглянуть на мальчишку. ― Требую, чтобы их согрели ваши губы, ― и Хенджин улыбается, даже оголяя зубы. ― Глупый… ― шепчет, бросая хлеб. ― Давайте прогуляемся, думаю, они уже достаточно накормлены. Вставая с корточек, протягивает руку, и Хенджин, осмотревшись вокруг, перехватывает холодную ладонь, сразу же переплетая их пальцы. Парк был большим, времени у них ― ещё больше, отчего при прогулке они не спешили, не суетились и не старались обсудить всё и сразу. Феликс мог рассказать о походе в скейт-парк, а Хенджин ― о своих ленивых днях, но сейчас чувствовалось: не время и не место. ― Думаю, даже хорошо, что мы не будем вместе всю жизнь, ― решает выдать мужчина, вдыхая свежий воздух и улыбаясь. ― Один мой знакомый как-то сказал: «Ад ― это всё что угодно, если это навсегда». И я согласен. ― Именно поэтому нам стоит встречаться в будущих жизнях, чтобы быть там совсем недолго, а после ― расставаться, желая найти друг друга в следующей жизни, ― юноша также мягко улыбается, смотря на озеро, находящееся по левую сторону. ― Мы всегда будем голодны друг другом. ― Мы никогда не будем в аду. Сейчас темнело рано, отчего погулять им удалось совсем недолго: может, всего пару часов. Сегодня они впервые поговорили вот так открыто, впервые признались о слезах. К шести часам начинало холодать, но сегодняшний день был слишком хорош, чтобы поскорее бежать в машину, дабы согреться. За время своей прогулки они обошли весь парк, где-то держась за руки, а где-то ― боясь взглядов людей. Для Хенджина не было страхом говорить о своей ориентации, пусть он и знает, что поддержит его не каждый. С Феликсом немного сложнее, но тоже не плачевно. Самый главный страх: городок, в котором многие знают как самого Феликса, так и его маму. Многие могут рассказать Лидии, что видели её ребёнка, держащего за руку другого парня, а если миссис Ли ещё и поймёт, что этому парню около сорока лет и кто он вообще такой, ― худо будет. Поэтому они скрывались, боялись и часто оглядывались.

***

sweater weather — slowed + reverb ― omgkirby И только к семи вечера они приехали домой, где Феликс, выскочив первым, побежал домой, дабы забрать мороженое, яблочные чипсы и ещё кое-какие вещи, а Хенджин принялся переодеваться да подготавливать дом к вечерним посиделкам. Переодевшись в домашние классические шорты, которые вроде и на «выход» сгодятся, да вроде и нитки уже повылезали, а пятна ― не отстирываются, он надевает белую футболку и, завязав хвостик, спускается на первый этаж. По сути, ничего готовить и не нужно: на диване ничего нет, столик ― без пыли, пледы ― на кресле рядом. Вероятно, стоит включить телевизор, погасить свет, зажечь камин, а также принести пару тостов и соков из кухни: вишнёвый ― точно для Хенджина, виноградный ― обязательно для Феликса. И, только услышав стук в дверь, мужчина улыбается и, подойдя, открывает. ― Ну и холодина, ― дрожа, залетает в дом, сразу ставя пакеты на пол. ― В одной сумке: мороженое, чипсы и мармеладки, а в другой ― мои вещи. ― Вещи? ― вскидывает брови. ― Я уже не могу ходить здесь либо голым, либо в вашем халате. Пусть хоть что-то моё будет здесь, ― лепечет, а после бежит на второй этаж. ― У тебя всё хо… ― Я в туалет! ― прерывая, кричит уже со второго этажа, на что Хенджин усмехается, после беря пакеты. Убрав мороженое в морозилку, а чипсы и мармелад положив на стол, он входит обратно в холл, где уже встречает Феликса. ― Всё хорошо? ― усмехается, присаживаясь на диван. ― Лучше не бывает, ― кряхтит, снимая с себя футболку. ― Ты собираешься переодеваться прямо здесь? ― поворачивается, опираясь на спинку дивана, и наблюдает, как мальчишка, стоя посреди холла, уже стягивает с себя брюки. ― Как сказала бы моя мама: «Ой, что я там не видела?», ― вот и ответ, только повёрнутый в вашу сторону, ― усмехается, на что Хенджин лишь вздыхает. На самом деле, его ничего и не смущало: посмотреть на обнажённого или полуобнажённого Феликса ― всегда в радость, ― так что сейчас он не станет чему-то перечить или задавать вопросы. И только надев красные штаны в чёрную клетку и серую футболку, мальчишка прыгает на диван, сразу же садясь в позу лотоса, и смотрит на мужчину, улыбаясь. ― Что будем смотреть? ― В прошлый раз выбирал я, давай сегодня ты, ― Феликс, сразу же нахмурившись, опускает взгляд, начиная раздумывать, пока Хенджин, не отвлекая, наблюдает за мимикой мальчишки, наслаждаясь. Даже наблюдать за Феликсом ― уже высшая степень наслаждения, так что он не против помолчать какое-то время, подождав. ― Смотрели «Страшно красив»? ― спустя пару минут выдаёт мальчишка, поднимая голову. ― Звучит мрачновато, ― усмехается. ― Но нет. Хороший фильм? ― Очень! Да, мрачность есть, но сам посыл фильма невероятно прекрасен. Заставляет задуматься, ― говорит последнюю фразу уже смотря в телевизор и ища фильм. И как только юноша нажал на кнопку включения, они погрузились в мир чего-то нового, неизведанного и до боли интересного. Хенджину действительно нравился фильм, ведь он даже не притронулся к тосту, а Феликс, как любитель этого фильма, съел свой тост, даже не задумываясь, а потом, засмотревшись, ухватил и тост мистера Хвана. Никто не обиделся и, кажется, даже не заметил. ― Я за мороженым, ― смотря в экран, осторожно перелезает через мужчину, пока Хенджин, придерживая его за талию, лишь угукает, также не отрывая взгляда от экрана. ― И чипсы, ― добрасывает негромко, но даже не надеется, что Феликс его услышит. Слишком увлечён просмотром, отчего сам вряд ли заметит, принёс ли Феликс яблочные чипсы или нет. Принёс, услышал краем уха. И только к концу просмотра, когда всё было съедено или допито, когда уже пошли субтитры, мистер Хван глубоко и даже громко вздыхает, вскидывая брови. ― Прекрасный фильм, ― мечтательно, поражённо и вдохновенно. ― Очень его люблю, ― также, только уже подлезая к мужчине, безмолвно требуя объятий. ― Никогда не думал, почему тебе нравятся именно парни? Задаёт не очень скромный вопрос Хенджин, вспоминая поцелуй, произошедший у главной героини и героя. И Феликс, лежащий на его бедре, задумывается, попутно водя пальцами по чужому колену. ― Даже не знаю… ― задумчиво. ― Думаю, само мужское тело и энергетика, идущая от парней, привлекала меня больше, чем женская. У девочек всё нежно, аккуратно, красиво, но просто не моё. ― У мужчин тоже может быть всё нежно, аккуратно и красиво, ― смотрит в потолок, откинув голову на спинку дивана, попутно почёсывая голову Феликса, зарываясь пальцами в волосы. ― Вот тут и влияют тело и энергетика. Да и поступки, на самом деле, тоже. На физкультуре мне нравилось наблюдать за мальчиками больше, чем за девочками. Конечно, у девочек всё красиво: округлые бёдра, грудь, нежное личико, ― но… Более резкие черты лица, строение мужского тела и сами телодвижения привлекали меня больше. Нравилось, когда они прыгали с мячом, а не крутили обруч, когда сильно потея, не стеснялись, а также когда курили, затягиваясь и немного выставляя острую челюсть вперёд. У девочек такого нет, там всё нежнее. Продолжает рисовать нечто на коленях мистера Хвана своим пальцем, чувствуя, как по голове проходят приятные вибрации. ― И мне нравилось чувствовать объятия парней на себе. Их руки… Они такие большие. Мои тоже не маленькие, по крайней мере, больше, чем у девочек, но любые мужские руки мне всегда казались больше моих, и мне это нравилось. Нравились крепкие плечи, а также спина, ноги. И ещё… ― облизывает губы, краснея. ― Нравилось смотреть, как на брюках между ног всегда виднеется бугорок, ― Хенджин усмехается. ― Члены они у всех члены, где-то даже одинаковые, но сама эта недоступность, интерес ― привлекали меня, желая посмотреть и потрогать. ― У девочек тоже может быть такое. Например, с грудью, ― не пытается переубедить, просто рассуждает. ― Да, это я понимал, что как раз и заставило меня задуматься. Смотря на женское тело, понимал, что оно красиво, но чувствовал, что все эти изгибы, округлости и мягкость не привлекают меня на физическом уровне. ― А после первого секса с парнем? Что почувствовал? ― Что это точно моё. Нравилось чувствовать что-то в себе, а не… Не вставлять в кого-то… ― стало стыдно от такого выражения, отчего Феликс, раскрасневшись в конец, прикрыл глаза. ― Всё хорошо, я понимаю, ― усмехается, жалея по спине. ― А если бы ты был сверху? По сути, всё было бы, как с девочкой. ― Вот и приходит роль самого тела. Не хочу видеть женские изгибы, чувствовать их, а также стоны женским голосом никогда не привлекали меня. И во время того, как мне делали минет, я взглянул вниз и увидел, что это делает мужчина, а не женщина, как в том же порно, понял, что кроме мужчин не хочу видеть в своей половой или романтической жизни никого другого. Хенджин, не отвечая, выпятил губу, начиная раздумывать. По сути, ответ Феликса полностью понятен, даже спросить или сказать нечего. Продолжая «ползать» глазами по потолку, он чувствует, как мальчишка поднимается с места, и боковым взглядом видит, как поправляет свои волосы. ― И теперь мне хочется вас поцеловать, ― звучит даже сердито, отчего Хенджин улыбается, поднимая голову. ― Лишь из-за разговоров? ― Да. Ничего больше не говоря, мальчишка забирается на бёдра мужчины и, умостившись на тех, кладёт руки на его плечи. ― Вот это мне нравится, ― цепляясь за плечи сильнее, двигает тазом вперёд, чувствуя под собой небольшой, пока ещё мягкий бугорок. ― Феликс… ― усмехается, шипя и опуская голову. ― Не сегодня, ― снова смотрит, улыбаясь. ― Я и не хочу, ― улыбается в ответ. ― А ещё мне нравится это, ― медленно проводит пальцем по кадыку, отчего Хенджин слегка задирает голову. ― И это, ― очерчивает плечи и предплечья, прощупывая мышцы. ― А ещё это, ― берёт руки мистера Хвана и, положив на свои ягодицы, сжимает вместе с ним. ― А это? ― тянется к шее юноши, проводя языком по кадыку, после спускаясь поцелуями к ключицам. ― Или… ― схватившись за ягодицы сильнее, сам подмахивает тазом вверх, упираясь в мальчишку уже более твёрдым бугорком. ― Это? ― Вы сами сказали, что ничего не будет, а сейчас дразните, ― усмехается, вздыхая. ― Значит просто поцелуй меня, а после ― беги домой, ― совсем не прогоняет, знает ведь, что у юноши завтра дополнительные занятия с утра. И Феликс, недолго думая, прижимается к пухлым губам своими, обхватывая лицо мужчины. Чувствует, как руки пробираются под футболку, а пальцы ― скользят по позвонкам; кусает нижнюю губу, касаясь той языком, чувствует, как жадно целуют в ответ, как сминают, проникают языком и не желают отпускать. ― Я снова целую не вас, ― отрывается, тяжело дыша и улыбаясь. ― Сок был со вкусом вишни, ― усмехается, оглаживая кожу спины. ― На ваших губах ― вкусно всё. И снова целует, снова лижет, кусает и даже тихо стонет. Мистер Хван ― самый невозможный, невообразимый и даже нечеловеческий. Его поцелуи ― вкуснее, руки ― больше, стоны ― слаще, а горящие глаза ― ярче. И только лишь спустя какое-то время мальчишка нехотя отрывается от ещё более пухлых поалевших губ, хмурясь. ― Не хочу уходить… ― Приходи в субботу. Оставайся на ночь, ― ведёт большим пальцем по скуле, очерчивая ту. ― А на всю жизнь? ― Я не позволю тебе попасть в ад, ― целует подбородок и обнимает, прижимаясь щекой к ключицам. Феликс снова уходит только к полуночи, Хенджин снова скучает, ещё не успев закрыть дверь.