«Ты — предназначена мне»

Амала гулко смеется. Смеётся, когда выпивает шорты с друзьями в баре; смеется, когда сдаёт все экзамены; смеется, получая работу. Под смехом — глубокий страх. Он въелся так сильно, что его не содрать ни одной щеткой. Не вычистить, не вытащить. Он теперь в ней. В Клифаграми страх пронзает ее нутро. Тысячей игл вонзается в руки, в стройные ноги, в лицо. Заставляет кричать, прятать глаза, заставляет покрываться тело ее волдырями. Среди красного месива мелькает темнота. Черный поглощает другие цвета.

***

— Это то, что ты хотел мне показать? Лалит фыркает, но уходит, стоит Амриту дать ей понять, что больше ей здесь не место. Ему — да. Подойдя вплотную к Кхан. Положив руку на ее талию, а потом вжимая в себя. — Где ты был? Последнее слово растает в стонах внизу. Растает в собственном хрипе Амалы, когда он прижмет ее к себе. Она инстинктивно прогибается в пояснице, вдавливает себя, приоткрывает рот. Оборачивается к нему. Ее глаза затуманиваются, и это не из-за майтхуны, представшей под ними. Это из-за него. Всё — из-за него. Невозможно устоять. Его руки требовательно сжимают грудь под сари, она чуть поднимается выше, вставая на носки, толкает язык ему в губы, раскрывает их и проникает внутрь. Снова запах горького шоколада с вишней туманит ей голову. Руки на железных прутьях балкона, сама она — в нем. Оторваться, чтобы проскулить ему на ухо. Жалобно. Просяще. И ещё. Вскоре ёе стоны будет слышать исключительно Амрит Дубей.

***

Руки Амрита — на ней. Она не слышит стоны бенгалки, не замечает, кто снова к ней подходит. Язык едва поддается контролю, шепчет: — Даже не смей, — но его пальцы уже по-хозяйски разбираются с полотнами сари. «Опоздала, Кхан». Он сжимает ее упругую грудь, гуляет сквозь ткань по соскам, оттягивает, больно врезается пальцами, снова целует. В жизни Амалы Кхан не было еще такой страсти. Не было такого желания. Она не знает, что это. Но поддается ему. Поддается, когда он ослабляет сари, когда его ладонь проникает внутрь. Поддается, когда их губы встречаются, сплетаются языки, и приглушенный стон от того, как пальцы входят в нее, она выстанывает ему в рот. С надрывом. С желанием. С требованием. Женские стоны на фоне — как аккомпанемент к ее собственным. «Ты проигрываешь». Ей всё равно. Победу возьмет потом. Когда будет умолять продолжать и не останавливаться, когда вмажется в нее окончательно, когда мысли будут о ней в течение дня и она будет специально провоцировать его больше. Проигрывает. Да. Рука движется к нему. Голова слегка повернута, он держит ее за подбородок, целует (и в этих поцелуях пропадает она и вся ее душа, все останки нутра, которые были), входит. Ухмыляется от того, как она тонет в нем, как извивается, как жалобно поскуливает. За пределами этого балкона существует какой-то мир? Амала не знает. Сейчас — нет. Сейчас — только он. Амрит Дубей. Ее задница вдавливается в пах, она чувствует, как натянулась ткань в этом месте. Ей хочется идти дальше. Она хрипит: дальше. Гордости нет. Появится после, когда вспышка животного желания пройдёт и позволит хотя бы немного включить сознание. Амрит скажет ей на ухо, — не раздвигай ноги, наоборот. Их сожми. Прижми бедро к бедру. Привык вести — привилегия высшей касты. Ни разу не имел ни одну равную себе. После, в первый раз для себя — сдастся только Басу. Даст ей вести, проиграет ей. Перед ней. Бросит взгляд поверх её плеча на соитие, приспустит штаны. Бенгалка лежит лопатками на подстилке из чьей-то верхней одежды. На её животе, груди, ткани на лице, — те же ритуальные цветы. Амрит направит себя рукой. Предвкушал этот момент с твоего взгляда. На бенгальских мужчин нельзя смотреть, не отводя глаз. Не опуская лицо. В Кхалигор нельзя заходить как на прогулку. А на звуки шлепков и стонов нельзя идти. Как нельзя смотреть из тени, нагло сделав шаг на свет. Нельзя обходить столько запретов без должных последствий. Твои последствия — я. Ты, Басу, не знаешь слово «нельзя». Амала безропотно кивает. Ладони опираются на перила, прогиб становится больше. Кхан прекрасно знает, что он сделает, и ей феерически наплевать на возможных свидетелей. Он ее обнимает. Для всех остальных так и выглядит, но она чувствует как задирается вверх юбка сари, как медленно в нее утыкается член, и удовлетворенно кивает. Соскальзывает. Смешок не получается подавить. «Ты усложняешь все, даже когда хочешь, да?» Амала смеется. — В меня нужно входить с большей разборчивостью, Дубей, — их глаза встретятся. У обоих — всепоглощающая темнота. А следом развернет её спиной к себе. Хотела — смотри. Майхатуна на фоне теряет четкость. Дубей улыбается ей в спину властно, самодовольно. Предвкушает. Замереть в ней полностью, оттянуть волосы, чтобы задрала голову и продолжать двигаться, дыша в губы. Пальцами одной руки фиксировать подбородок, притянуть губы к своим, её лицо вверх — к своему лицу. Двигаться так же медленно, слегка жестче. Облизать губы. Резко руку разжать. Соитие там внизу сливается в вакханалию. Все кричат, празднуют, чужие стоны разбиваются об балкон. Выдыхает ей в рот — «нельзя обходить столько запретов и без последствий». Большой палец войдет ей в рот, откроет его, Дубей вмажется в губы. Сама сказала — попробуй меня на вкус. Трахать медленно. Заставить её хотеть сильней. Хотеть, хотеть, хотеть. Умолять. Первым не сдержится он сам. Стоны девадаси слышал, теперь хочет слышать её. Фестиваль расплывется перед глазами. Вместо жженого сандала запах шлейфа её духов. Протяжный стон окажется громче, чем следовало. Им будет совершенно все равно. Кхан тяжело выдохнет, и прежде чем привыкнет окончательно, он начнёт медленно двигаться в ней. Начнёт толкаться. С издевкой, в присущей ему манере. До упора, натягивая на себя, чтобы сводить ее с ума все больше. Амала опустит вниз голову, прикроет глаза и будет впиваться в перила до белых костяшек. Он потянет наверх. Заставит всю подчиняться — она подчинится — оближет губы. Жалобно заскулить. Не сдержаться. Выдохнуть в рот едва различимо «Амрит»... Блеснет в глазах, она понимает, что ему становится тяжелее. О да. Ей тоже. Ей очень тяжело. Хочется, чтобы ускорился, чтобы взял, чтобы нагнул через перила, сожрал ее полностью, чтобы забыл обо всем. Плевать, кто там внизу. Плевать, если увидит Лалит, выстанывать его имя нужно громче и требовательнее, прямо в рот. Амплитуда увеличивается, Амала не может сдержать хищную ухмылку. От очередного толчка сменится жалобной. В голове бесконечным потоком исключительно «я хочу тебя». Когда повернется на него, готовая снова проиграть, увидит, что он не способен сдержаться. Распаленно прервавшись, Дубей втягивает её внутрь помещения, заставляя покинуть сцену. Сари слетит на пол по центру комнаты — на балконе было шоу и разогрев, сейчас Амрит проигрывает развязку. Прижмет её спиной к стене, — теперь разведи их. Разведи ноги, — подхватит под коленки, сам контролируя ширину. До толчка скажет хищно, — держись за шею. За шею, за волосы, царапай спину, раскрой свой нрав. Резко входит в неё, проявив темперамент. Поджарый торс гибко движется, сразу слышно шлепки. Ещё раз скажи мне «даже не смей». Ещё раз скажи мне «мой вкус — ат-та-ше». Она послушно раздвигает перед ним ноги, пальцы — на шее, плечах, на спине. Выстанывать ему в рот. Громко. Ничего не будет сдерживать, обхватит его бедрами сильнее. Следом: — Ты… проигрываешь, — закинуть назад голову, — о.. да!… Сбивчивое, жалобное, вырвавшееся «да». Повторяющееся как мантра вперемешку с его именем. Покрывать его шею зубами, оставлять на ней свои следы, ногтями — на спине. У нее такого еще не было. Такой жадности, такого голода, такого желания — иметь, отдаться, просить. Вокруг нее вишня. Черный шоколад. Сандал. От нее — апельсин. Вокруг нее Амрит. Его горячий поджарый торс, жесткие руки, дыхание, обжигающее горло. Ей хочется его больше. Еще больше. Еще.