сапфировый город

      Поезда грохочут внизу, грузовые вагоны и цистерны идут быстро и почти сливаются друг с другом. Через пять лет их заменят на новые, скользящие и почти бесшумные, но два друга их уже не увидят. Сегодня воскресенье, и это их последняя встреча здесь, на открытом балконе заброшенного здания у железной дороги.       Они сидят на краю, свесив ноги. Джун ими болтает, опираясь руками о голый бетонный пол за спиной, подставляет лицо теплому солнцу. Джин курит, упершись лбом в железную ограду. Им вдвоем нравится так. Молча. Едва касаясь руками. Идет уже второй час.       — Тебя скоро обсыпет веснушками, если будешь сидеть так долго каждый день, — говорит Джин и выдыхает облако дыма ему в лицо.       — Спасибо, — Джун морщится и отмахивается. — Тебе не понравятся веснушки на моем лице?       Молчание, но он спрятал взгляд и улыбку, поэтому ответ вполне очевиден. Джун улыбается и прижимается к нему, кладет голову на плечо и тыкается носом в шею. Внизу гудит локомотив и проносится под ними своей полсотней вагонов. Джин запускает руку в его волосы и начинает почесывать голову. Джуну нравится, он млеет и расплывается. Ему кажется, что разум отделяется от тела, и когда рука перестает к нему прикасаться, под ребрами начинает болеть.       — Мы больше не увидимся с тобой, — вдруг говорит Джин.       Так просто. Бросает окурок с высоты и встает.       — Никогда? — Джун смотрит на него снизу вверх, щурится от солнца.       До него еще не дошел весь смысл услышанного, и улыбка застыла на лице искаженным отражением.       — Я не знаю, возможно.       — Хен, не говори так!       Джун вскакивает и хватает его за плечи, выглядывая в глазах хотя бы намек на то, что это просто шутка. Плевать, что жестокая, но уж лучше, чем правда. Горькая и отвратительная.       — Мне соврать тебе? — Джин смотрит прямо, ему хватило смелости сказать это в глаза. Наконец-то.       — Нет, но… скажи мне еще что-нибудь, пожалуйста…       У Джуна от обиды глаза затягивает мутной пеленой, руки дрожат, и он уже готов опустить их, цепляясь пальцами за кофту хена.       — Я уезжаю на время, но когда вернусь… все будет уже по-другому, нам нельзя будет быть вместе постоянно.       — А хотя бы иногда? Редко? Я смогу увидеть тебя еще хоть раз?       — Возможно.       Джун вздохнул и убрал руки. Сделал шаг назад и посмотрел вниз. Ему стало так плохо внутри, обида превращалась в горе. Пришлось глотать слезы и смотреть на небо, чтобы они не заскользили по щекам. И все же ему так хотелось разрыдаться, как дитю малому, упасть на пол, забить руками и ногами, закричать. Но он запихивал все свои чувства поглубже, чтобы однажды их в себе окончательно похоронить. Любовь — тоже.       Только не сейчас, потому что Джин взял его за руку и притянул к себе, чтобы обнять.       — Прости меня, но так нужно. У нас нет выбора.       — Кому нужно?       Джун цеплялся за него, будто уже падал в бездну, из которой не выбраться. Прижимался так крепко и отчаянно, будто у него отбирали целую половину его души. Хотя, впрочем, он так полюбил его, что так и выходило.       — В этом городе у каждого своя роль, Нам-Нам. И наши с тобой слишком разные.       — Тогда почему мы вообще встретились? Почему… полюбили?       Джин молчал. Он отцепил его от себя и посмотрел в глаза, взял лицо в свои теплые руки, чтобы Джун увидел его чувства. Настоящие, искренние.       — Ты поймешь это позже.       — Хен, я не хочу терять тебя, прошу, не…       Джин поцеловал его. Просто не мог больше слушать надломленный голос, разбивавший ему сердце.       — Джун-и, ты помнишь? От начала и до конца…       — … я буду любить тебя.       Это была их песня, под которую они однажды танцевали.