сапфировый город

      Он не должен был позволять этого. Знал, что не должен, но позволил. Коктейль был вкусным, освежающим, и за мятой с лаймом никто бы не распознал привкус порошка. Это запрещено, только кому какое дело, ведь Чимин — танцор на пилоне, стриптизер, шлюха при определенной плате. А в этот раз ему заплатили дофига сколько, так что, какие вопросы? Он согласился. Он позволил.       Хотя поначалу все было нормально, в рамках. Чимин приехал в неплохой отель, там его встретила милая девушка и даже поводила до номера. Внутри ждали напитки, закуски, свечи, воск которых потом окажется на его обнаженном теле.       Мужчина был приятным человеком. В годах, но на лице возраст отразился лишь в тонких морщинках вокруг глаз, когда он улыбался. Они выпили, поговорили. Такие клиенты обычно ценятся на вес золота, потому что платят с лихвой и помимо секса желают просто человеческого общения, не грубят и в целом обходятся подобающим образом со своими спутниками. Чимин не волновался, когда пришел, не волновался, когда мужчина повел его к постели. Ремни и ленты, приготовленные на тумбочке его также не смутили, многим такое нравилось, он не был против. Не начал волноваться даже когда комната поплыла в его глазах, когда голова закружилась и захотелось спать так сильно, что стало невозможно сопротивляться. Ни этому желанию, ни всему, что происходило дальше.       Страх появился только с осознанием, что он не может ничего сказать. Язык окаменел, хотя остальное тело было таким же мягким, гибким и податливым, как и всегда. Или даже чуточку больше. Оно правильно откликалось на каждое прикосновение чужих рук, оно извивалось и поддавалось. Но оно не могло ответить. Стало куклой.       Чаще всего клиенты любят слышать его стоны, некоторые просят говорить что-то определенное, чем грязнее, тем лучше, некоторые просят кричать. Этому нравилась тишина, и он ухмылялся. Вошел нежно и осторожно, добавив достаточно много смазки. Поглаживал талию, грудь, бедра. Ласково придерживал. А потом движения стали быстрее, грубее.       Когда Чимин уже хотел сказать «стоп», мужчина держал его за волосы, вжимая лицо в подушку, и втрахивал его в кровать так сильно, будто ненавидел за что-то. Хотел выбить своим членом из него все желание продолжать. Впрочем, у него это быстро получилось. И хотя Чимин привык к боли, — клиенты были разными, — но появление рядом еще двоих — стало уже чересчур.       Нет, на такое они не договаривались! Один из них сменил первого, второй дрочил, проводя головкой члена по губам Чимина, держа их приоткрытыми. Чужие грубые пальцы залезали ему в рот, толкали язык, открывали шире. Руки к тому моменту были привязаны к изголовью кровати двумя ремнями. Они стягивали кожу до боли, но это было лишь каплей в море. Член у того, кто трахал его сзади и крепко держал за бедра, был больше, и куча смазки ничего не меняла.       Задница горела, все внутренности — тоже. Громкие резкие шлепки. Громкое тяжелое дыхание. И смех.       Чимин ничего не мог сказать. Его сознание уплывало и возвращалось, как море находит на песчаный берег. Оставалось лишь дотерпеть, когда все это кончится, и он только молился, чтобы ад не растянулся на несколько дней. Такие истории он слышал, и однажды даже видел девчонку, с которой произошло нечто подобное. На нее было больно смотреть, и спустя месяц она покончила с собой.       Может быть, господь все же существовал и он услышал его мольбы, принял все его лживые клятвы за правду. Или город просто сжалился над ним, не стал добивать умирающего. Мужчины ушли к утру, и открывая глаза, Чимин хотел только помыться и вернуться домой. Завернуться в одеяло с головой и забыть собственное имя. Его произносили так много раз за эту ночь. Чимин-и, Чимин-и, Чимин-и. Грубые, скрипучие, противные голоса. Насмехающиеся похотливые голоса.       Но оказавшись дома, он только сел за стол, подложив под задницу мягкую подушку с пакетом льда, высыпал на стол все деньги, что ему заплатили, и закурил. Половина бумажек смялась в карманах, и все — с шестью нулями. Грязные дорогие бумажки. Чимин пересчитал их, не зная зачем, придумал оправдание такой подставе. Заплатили в пять раз больше стандартного прайса, так что трое… в принципе, не важно, ведь деньги… Чимин упал головой на стол, и все его внутренности судорожно сжались. Его так тошнило от самого себя, от жизни, которую он выбрал сам.       Этого бы не случилось, если бы хен не оставил его здесь одного на растерзание их ненавистному, уродскому, жестокому сапфировому городу. И какой-то прок от жалкой шлюхи ему ведь все равно был.       Музыка включалась автоматически всегда, когда он приходил домой, Чимин настроил ее сто лет назад, потом в новой квартире сделал то же самое, чтобы только не слышать тишину — торжество его одиночества. Хотя иногда ненавидел ее, как сейчас. Его любимые песни всегда делали больно.       Чужие руки трогают твое нежное тело,       Пока я умираю, пытаясь к тебе вернуться…       Пепел с сигареты упал на одну из купюр. Чимин схватил перочинный нож, валявшийся на столе, открыл и полоснул себя. Резкое движение, короткий с нажимом надрез на запястье. Увидев кровь, Чимин бросил нож на пол и замер, наблюдая, как рана открывается, кожа расходится, капли скатываются по руке на стол. Ему стало страшно, что он мог довести линию до самого локтевого сгиба. Никто не нашел бы его минимум два дня. Это был бы конец.       Каким было бы мое тело, когда Тэхен-и нашел бы его?       Чимин откинулся на спинку стула и упер взгляд в потолок, оставив рану на руке кровоточить дальше. Он хотел ее перевязать. Он хотел сделать ее больше.       А потом заплакал, как ребенок.       — Хен, прошу тебя, спаси меня, — шептал Чимин, пережимая запястье.       Кровь на вкус соленая, как море, которого никогда не существовало. Как море, о котором они вместе мечтали…