сапфировый город

      — Ну? Идем?       Чонгук опирался на дверной проем и требовательно смотрел на Чимина. Сонного и не понимающего вообще ни черта. Чего он вообще тут делает?       — Куда? — прохрипел Чимин и моргнул. Не совсем синхронно.       — Да блять, Чимин-а! Ты издеваешься?!       — Сейчас полночь, это ты издеваешься!       Они одновременно вздохнули, а Чонгук закатил глаза, беспардонно проходя в квартиру, и хлопнул за собой дверью.       — Давай, приходи в себя, одевайся и пошли, — скомандовал он. — Ты сказал, что пойдешь со мной, так что не выебывайся, иди одевайся, я тут подожду.       — Куда пойду?       Чимин устало привалился к стене и еле удержался, чтобы не сползти по ней на пол. Энергия друга иногда так и сбивала с ног. Удивительно, что ее стало только больше после того случая, как их с Тэхеном чуть не грохнули и пригрозили закончить начатое, если они продолжат трахаться. А они продолжили.       — На площадь Свободы, — недовольно протянул Чонгук. — У тебя в башке вообще ничего не осталось из-за порошка, что ли?       — Ты знаешь, что я бросил…       Чонгук вздохнул и опустил взгляд, потом смягчился.       — Третьи сутки там митинг проходит против нового закона о контроле и распределении рождаемости, припоминаешь?       — Наверное, — пробормотал Чимин и ушел в комнату, чтобы одеться.       На самом деле, проблема была не только в порошке, медленно превращавшем его в полного идиота, но и в тех сообщениях. Они заполнили все его существование. Чимин переслушивал их каждый божий день.       — Сегодня холодно, — крикнул Чонгук, — надень кофту! И бафф, если есть!       — Чего?       — Лицо закрыть, ты же не хочешь, чтобы тебя потом прижали за участие?       — Тогда еще и линзы надо надевать, а еще накладные усы и бороду.       Чонгук рассмеялся.       — Да как будто ты не знаешь, как у них распознавание лиц работает.       — Ничего не знаю, — сказал Чимин, вернувшись в коридор уже одетый, и хитро глянул на друга. — Нормально выгляжу?       — Даже на митинг потрясно оделся, — Чонгук цокнул языком и покачал головой. — А если заварушка начнется, не жалко будет прикид?       — Что? Так там все настолько серьезно?       — Нет-нет! Все спокойно там, пошли!       Он подозрительно спешил и крепко держал его за руку, пока вел переулками к площади, но Чимин все еще наполовину спал и видел во сне любимого, поэтому не нашел в себе сил сопротивляться.       Впрочем, ему уже давно было в некоторой степени наплевать, где он находится и что делает, у его жизни все равно не было никакого смысла. Кто угодно может позвать его, и если это место или событие вписывается в рамки относительной безопасности и вменяемости, он согласится, даже не думая. И так было все равно, что с ним случится завтра, а теперь и того хуже — в голове не осталось и крошечного местечка для благоразумных мыслей. Юнги все занял. Беспардонно, грубо и не спросив разрешения. Хотя Чимин бы его дал в любом случае.       Потому Юнги всегда был теплом. Юнги был домом его души, несуществующим местом, о котором Чимин мечтал всю свою жизнь. Которое однажды почти получил, но город все испортил, отобрал его.       И теперь этот самый город сотрясали волнения. Увидев огромную толпу на площади, Чимин заулыбался. Это выглядело пугающе красиво с возвышенности, где они вышли из переулков на главную улицу. Сотни голосов скандировали лозунги, тысячи плакатов, транспарантов и флагов трепетали над головами.       — Ну как? — Чонгук толкнулся плечом и радостно улыбнулся. — Круто, скажи!       — Просто великолепно! — рассмеялся Чимин.       Теперь он проснулся, и эта толпа ненадолго подвинула мысли о Юнги в сторону.       Они спустились к площади и прошли к самому центру, где на высоком пьедестале, раскинув крылья, к небу тянулась мраморная девушка с цветком лилии в одной руке, и прижимавшая к груди меч другой. Парень в маске стоял рядом с ней неподвижно и держал плакат, на котором мерцало: «площадь Свободы сегодня — для все несвободных».       Чонгуку было весело, Чимину тоже. Они присоединялись к каждой волне, скандировавшей лозунги и требования, а потом смеялись, прижимаясь друг к другу поближе. Потому что толпа вокруг них жила, перемещалась, билась волнами, толкала. Одни люди уходили, другие приходили на их место. А потом кто-то включил музыку и сотни голосов запели хором. Песню о свободе и любви. Она много раз звучала раньше в той квартире, где их было четверо два года назад, и Чимин знал ее наизусть.       Сжав руку Чонгука, он не сдержался и стал подпевать, не слыша собственного голоса. Энергия толпы наполняла его и возвышала к темному беззвездному небу.       Пока вдруг не начала сбивать с ног. Человеческое море взволновалось, замолкло на несколько мгновений, и над ним пронесся чей-то жестокий оглушающий голос.       — Несанкционированный митинг карается законом! — провозгласил он. — Всем разойтись немедленно! Через пять минут особое отделение начинает зачистку!       Чимин не успел ничего осознать, как его уже стали толкать со всех сторон, толпа сжимала и отбрасывала его в стороны, словно штормовое море. Двигаться было почти невозможно, огни погасли, люди закричали. Никаких пяти минут не было, и шум оглушил его.       Рука Чонгука сжимала руку Чимина изо всех сил, тянула за собой к выходу с площади, пока особое отделение беспощадно прореживало толпу.       Крики. Крики. Удары. Что-то шибануло Чимина прямо в затылок, он выпустил руку Чонгука, запнулся и упал. Это было худшее. Упасть в давке и панике равно смерти. Ноги принимали тело за землю, никто не замечал его, и боль была сущим пустяком в эти мгновения. Страшнее всего была такая глупая и нелепая смерть. Чимин задыхался и уже почти потерял сознание, когда чьи-то руки схватили его за куртку и потащили прочь.       Черная форма. Непрозрачный шлем. Пистолет в набедренной кобуре. Перчатки. Синяя лента на запястье.       Чимина выбросили в кусты у стен здания суда, и через минуту, когда он еще не успел отдышаться и прийти в себя, тем же грубым движением рядом приземлился Чонгук. У него шла кровь, две темные линии выбирались из-под волос и чертили полосы к подбородку. Они посмотрели друг на друга, вскочили и рванули подальше от площади. За грядой вечнозеленых кустов им не было видно, что творится там с толпой, но они все слышали. И этого хватило, чтобы забыть о боли и бежать. Бежать. Бежать, пока крики за их спинами не стихли насовсем.