сапфировый город

      Время четыре утра. Чимин стоял перед дверью с мерцающей цифрой сорок два и кусал губы. Устроил скандал на работе, где его не отпускали раньше закрытия, почти подрался с менеджером, который «вообще-то выбивал для тебя лучшие условия и лучших клиентов!», уже сутки насиловал телефон, пытаясь дозвониться Тэхену или Чонгуку, готовился несколько часов. Ждал и мучился мечтами полтора года, а теперь не мог решиться постучать в дверь.       Просто… а может, это все ложь? Кто знает, что они сделали с его Юнги в особом отделении, может быть, это уже и не его Юнги. Может, теперь это лишь очередное оружие города, которым он уничтожает всех, кто играет не по правилам? Чимин нарушил их столько, что хватит на смертную казнь с лихвой. Может быть, Юнги — это лишь приманка? И там за дверью ждет отряд, который сомкнет на руках Чимина наручники и запрет его в черном автозаке с мешком на голове.       Чимин вздохнул и вспомнил каждый раз, когда хен звал его «Ми-ми». Это детское дурацкое прозвище, которое они оба так любили. В последний раз оно было сказано точно так же, как и всегда, и Чимин подумал, что даже если это ловушка, а хен — приманка, то он все равно согласен войти, чтобы последним, что увидит в своей жизни, стали его теплые лисьи глаза.       Он коснулся двери, но не успел постучать, она сама отрылась, с тихим шелестом скрывшись в стене.       — Извини, если помешал тебе тяжело дышать у меня под дверью, — сказал Юнги, — но я слишком соскучился, чтобы терпеть это все утро.       Он взял его за руку и завел внутрь. Там, кроме них, никого больше не оказалось. В проигрывателе негромко играла спокойная музыка, подсветка очерчивала пол и потолок. Чимин знает эти номера наизусть, но впервые один из них не кажется ему клеткой для наказания. А на столике у дивана стояли цветы. Живые. Он почувствовал их запах сразу, как вошел. Белые тюльпаны.       И все здесь было по-другому, потому что привел его сюда совершенно особенный человек.       Юнги снял с плеч Чимина пальто и убрал его в шкаф, снова мягко взял за руку и подвел к дивану, приглашая сесть. Но Чимин встал как вкопанный. Его сердце опять забилось быстро и больно, но он улыбнулся и сделал перед хеном деми-плие с поклоном. Сегодня на нем та самая рубашка, однажды замаранная кровью, но теперь как новая. Ни одна жемчужинка не потерялась. Юнги оглядел его с ног до головы, и завороженная улыбка не сходила с его лица. Он потянул к нему руки, чтобы обнять, но Чимин подтолкнул его и усадил на диван, а сам забрался ему на бедра. Как наездник на лошади, как он всегда это делал с другими. И руки сами коснулись пуговиц, принимаясь их расстегивать. Все это настолько стало частью него, что он понял ошибку, только когда хен взял его руки в свои и сказал:       — Не надо, подожди…       Чимин вздохнул и зажмурился. Под ребрами закололо. Он почувствовал себя таким грязным, испорченным, отвратительным. А ведь Юнги никогда не знал, не видел его таким.       — Прости, привычка, — прошептал Чимин, сглатывая подступивший ком. Как ужасно это звучало. Привычка.       Привычка соблазнять, ублажать, привычка раздеваться перед каждым, кто платит. Кажется, что уже целую вечность он не был с единственным, кто хотел его любить, а не брать.       — Ты очень красивый сегодня, — сказал Юнги и поцеловал его руки.       — Я старался, — Чимин грустно усмехнулся. Все еще боялся встретиться взглядом. — Хотел вернуть черный, но не успел, в ближайшем ничего, кроме цветных, не было.       — Розовый тебе идет, оставляй.       — Нет, не хочу, ужасный цвет, больше не хочу быть…       Он подавился воздухом и этим словом, кем больше не хотел быть, и сделал глубокий медленный вздох с закрытыми глазами. Ему было стыдно за то, во что он себя превратил, и оправдания не было, ведь хен всегда обещал, что вернется, и надо было верить.       — Хен, я…       Чимин хотел все объяснить, рассказать, как было на самом деле, предполагая, какие ужасные и правдивые слухи Юнги о нем услышал. Но не смог, у него просто не было слов. Ни одного приличного.       — Не говори, если тебе тяжело, — мягко сказал Юнги и ласково приподнял его лицо. Немая просьба посмотреть, открыть глаза. Чимин послушался, хотя ему хотелось кричать от отчаяния. — Я все знаю, малыш, передо мной не надо оправдываться.       — Да, но…       — Никто из нас не виноват в этом. Ни ты, ни я. Поверь мне, чувство вины сделает только хуже, не надо к нему приближаться, ладно?       — А ты что, проверял? — хотел пошутить, но вопрос получился серьезным.       Таким же стал и ответ:       — Да.       Больше ему не нужно было объяснять, потому что по глазам все видно. Бесчисленные часы самобичевания, обвинений и раскаяния, сожаления и смирения не могли не оставить в них свой след. Хен погрустнел и устал, его глаза больше не горели яркими огнями, и все же тихое теплое пламя в них осталось. Впрочем, себя Чимин чувствовал точно так же.       — И что же делать?       С таким отчаянием он спросил это, так умоляюще, будто если бы не получил ответ, рассыпался бы на мелкие осколки.       — Смириться, принять и идти дальше, — сказал Юнги и чуть улыбнулся.       Несмело, осторожно, прижимая руки Чимина к своим губам, и как будто озорная звездочка на секунду мелькнула в глубине его карих глаз.       — А дальше — это куда?       Чужая надежда тронула сердце Чимина, и ее он готов был принять, схватить и не отпускать. Ведь она лучшая, она — та самая, которая была ему нужна все это время. И если она погибнет, он вместе с ней тоже, и все равно будет счастливым.       — Помнишь, ты хотел уехать? Я нашел одно место, где тебе будет хорошо и спокойно, где город нас не найдет.       — Там, где светят звезды, — Чимин вспомнил то голосовое и улыбнулся так широко и радостно, что почти перестал видеть, как улыбается Юнги.       — Ты все-таки слушал мои сообщения?       — Конечно, правда… Они немного опоздали, — Юнги опустил взгляд, увидел розовый выпуклый шрамик на его запястье и чуть поднял рукав рубашки, — я почти убил себя.       — Когда ты получил их? — и голос дрогнул.       Он все смотрел на этот постыдный шрам и хмурил брови.       — Три месяца назад, они пришли все сразу.       Юнги тяжело вздохнул, бросил его руки себе на плечи и прижал за талию крепко, но осторожно.       — Я не знал… — прошептал он, и Чимин погладил его по длинным волосам. Намного длиннее, чем в их последнюю встречу.       — Как будто все шло не так с самого начала, да? Город никогда не хотел, чтобы мы друг к другу прикасались.       — Я заберу тебя отсюда, пошел он к черту!       Юнги отстранил его, хотел поцеловать, но Чимин рассмеялся. Нет, его хен ни капли не изменился, и все же… что-то с ним случилось.       — Хен, — улыбка еще не сошла с лица, когда он наконец-то заметил, что было не так все это время. — Почему ты в перчатке?       Кожаная, телесного цвета. На ощупь очень мягкая, едва ли отличимая от человеческой кожи. Она закрывала его правую руку.       Не дождавшись ответа, Чимин собрался ее снять, но Юнги несильно сжал его запястье.       — Чимин-и…       И сердце сорвалось. Заболело, затрепыхалось. Чимин быстро снял перчатку, пока хен ничего не успел сказать, и увидел сам, в чем дело. Увидел и перестал дышать.       — И как… это случилось? — дрожащим шепотом спросил он.       Протез слабо бликовал гладким темно-серым пластиком. Чимин смотрел на него и боялся прикоснуться. Хотя больше всего пугала сапфировая атласная лента, скрывавшая то самое место, где заканчивалась его рука.       Какая-то дикость, может, все-таки сон? Просто кошмар.       — Это было наказание за ошибку, — с трудом произнес Юнги.       Он вздохнул и хотел было надеть перчатку обратно, чтобы Чимин не смотрел на этот ужас, чтобы ему не становилось еще больнее. Но тот не позволил.       — Не надо, — он откинул перчатку в сторону. — Раз уж ты видишь мои шрамы, я буду видеть твои.       Его голос дрожал, поднимался то вверх, то опускался до низкого шепота. Все внутри сжало горькое сожаление.       Боже, что с нами стало! Городу хватило лишь полтора года…       Чимин собрал всю свою смелость и любовь. Прикоснулся к пластмассовой руке и переплел их пальцы.       — Он бионический, — сказал хен и, шмыгнув носом, сжал пальцы.       Механизмы тихо прошуршали. Потом снова, когда он разжал пальцы и выпустил руку Чимина.       — Хен, ты что, сейчас заплачешь?       Чимин слез с него и, сев рядом на диван, закинул ноги ему на колени. Глянул на лицо, убеждаясь в своей догадке, и стал рассматривать бионическую кисть со всех сторон.       — Я боялся, тебя он напугает.       — Без него было бы намного страшнее, — хмыкнул Чимин и стал кусать нижнюю губу, нервно отрывая кусочки кожи. — Это было больно?       — Весьма…       — Вот и мне тоже, — вздохнул он, — было больно.       Но говорить об этом дальше язык не повернулся. Да и к чему, если вся эта боль уже прошла? Осталось только понадеяться, что рядом с Юнги она совсем забудется. Будто ничего и не было. Ни чужих рук, сжимающих, тискающих, толкающих. Ни взглядов, жадно снимающих с него одежду, ни грязных мерзких губ, целующих и говорящих ему все эти гадкие слова.       — Здесь есть что-нибудь выпить? — спросил Чимин, с трудом сглотнув.       Жизнь снова встала ему поперек горла, как острая рыбья кость.       — Что ты хочешь?       — Джин с тоником.       Здесь оказалось все, к счастью. Юнги принес ему бокал с запотевшими ото льда ребристыми стенками, себе налил чистый виски. Первые два глотка они сделали молча. Тяжесть долгой, мучительной разлуки давила на плечи им обоим. Сказать хотелось так много. Сказать было совсем нечего. И в конце концов, они были созданы с одной единственной целью — друг к другу прикасаться.       Юнги перебирал его пальцы своей настоящей рукой, рисовал знаки на запястье вокруг шрама, обводил каждую линию на его ладони. Чимин положил голову ему на плечо и, покачивая одной ногой на другой, легонько толкался, терся своей голенью о его. Играла музыка, в бокалах потрескивал, тая, лед. Холодил руки. Они молчали, пили, касались друг друга и больше ничего не хотели от этой жизни.       Хотя об одном поговорить им все же было необходимо, пока ночь не закончилась, пока им не пришлось снова расстаться. Путь до этого разговора занял по три бокала и две сигареты.       Юнги обновлял их напитки, принес пепельницу, включил вытяжку, угостил хорошей дорогой сигаретой, подложил подушку под спину, предложил плед и что-нибудь перекусить. Казалось, готов был жужжать вокруг, как пчелка, лишь бы любимому было хорошо и комфортно. Чимин так давно не ощущал такой всепоглощающей заботы о себе. Пожалуй, последний раз что-то похожее было, после тех дней, выпавших из памяти, когда Тэхен нашел его, обдолбанного и затраханного, в той старой квартире. Тогда он забрал его к себе и выходил, как птенчика с обломанными крыльями. Это было приятно и больно одновременно, поэтому придя в себя окончательно, Чимин ушел и больше никогда не позволял о себе заботиться слишком сильно. Чувствовал себя жалким и ничтожным, говоря «спасибо» даже лучшему другу.       Как хорошо, что все это испарилось, исчезло бесследно, когда он говорил «спасибо» Юнги за каждую мелочь.       — Тебе не холодно? — спросил хен.       Они курили по второй сигарете, а на столике рядом с цветами стояли почти допитые третьи бокалы. Чимина начало потряхивать еще на втором, и теперь это стало заметно.       — Знаешь, я бросил балет и подсел на розовую пыль, когда тебя забрали, — вдруг выпалил он. Надо было говорить о другом, но эти мысли переполнили его голову. Тем более алкоголь требовал подкрепления порошком, как раньше. — Она купирует эмоции, причем сильно. Мне это было нужно тогда, а потом… ты знаешь…       — Я знаю, — Юнги выдохнул дым и погладил его колено бионической рукой.       — Но я бросил, когда пришли твои сообщения. Без твоего голоса я был словно в вакууме, и все перестало иметь значение, — говорил Чимин быстро и сбивчиво, делая короткие паузы на сигарету. — Вся моя жизнь без тебя. Я ее сам испортил. Хотел, чтобы мне было достаточно плохо, чтобы решиться на самоубийство.       Знал, как больно сделают им обоим эти слова, но все равно говорил. Он привык раздевать свое тело перед каждым, кто платил деньгами, но теперь раздевал душу перед тем, кто платил любовью. Хотя поднять глаза все равно боялся.       — Чимин-и, ты правда хотел умереть?       Теперь и у Юнги тоже затряслись руки.       — Я хотел убить себя. Это другое.       — В самом деле?       — Я не знаю, как объяснить, — Чимин выдохнул дым в последний раз, вздохнул и затушил сигарету о дно прозрачной пепельницы.       Такая старомодная. В мире все меняется, кроме сигарет и пепельниц.       — Прости, мне вообще не стоило говорить все это, просто…       Просто он уже опьянел, и без порошка ему все еще было плохо. Просто чувство вины никуда не делось, только росло и пожирало его изнутри, обгладывая каждую кость. Просто он хотел, чтобы хен услышал правду из его уст.       — Стоило, если ты сказал, — Юнги улыбнулся ему, тепло и грустно.       — Зачем ты такой, а?       — Какой?       Чимин вздрогнул и вдруг прильнул к нему. Обвил руки вокруг талии, обнимая.       — Такой хороший, — усмехнулся на грани слез и поцеловал его. — 사란.       Услышав от него старый язык, Юнги так счастливо улыбнулся, как не улыбался уже очень давно. Это была их маленькая тайна. Он погладил Чимина по щеке.       — 사란, — прошептал в ответ и поцеловал. Трепетно и нежно. Со всей своей любовью.       Однажды они игрались, перекидываясь этим словом, будто оно ничего не значит. Задолго до того, как признались друг другу по-настоящему на общем, как положено. В сапфировом городе никто уже не говорил кому-то 사란, об этом чувстве все давно забыли. Оно значило нечто совсем другое. Юнги и Чимин знали это. Только чувствовали, ощущали под кожей. Словами объяснить это было невозможно, да и ни к чему. В этом и была суть тихого, короткого, мимолетного 사란, как взмах крыла бабочки, как сверкнувший на секунду лучик солнца. Как дрогнувшие в улыбке губы влюбленного, как один удар сердца.       Чимин был так счастлив, что это снова вдруг повторилось между ними. Лучшая награда и утешение для того, кто все еще жив.       — Хен, мы правда сможем уехать отсюда? Нам позволят? — спросил он с замиранием сердца.       — У меня есть план, все получится, ты только сделай все ровно так, как я скажу, хорошо? Минута в минуту.       — Когда? Прошу, скажи, что не придется ждать еще полтора года!       Юнги тихо рассмеялся. Поправил его сбившуюся челку, коснулся колечка в ухе.       — Три дня, пойдет?       Чимин кивнул и робко улыбнулся.       — Вещи мне не брать с собой, да?       — Только на первое время, телефон не бери, чтобы тебя не отследили, документы тоже, — он говорил все тише. — Тебе нужно будет выйти на перекресток за старым заводом переработки ровно в пять утра, я буду ждать тебя там. За сутки до этого подам знак, но если его не будет, никуда не выходи из дома в эту ночь, понял?       Чимин кивнул и быстро повторил все про себя, запоминая каждое слово.       — Главное, будь осторожен. Все получится.       — Хен, только… Тэхен и Чонгук…       Сбежать хотелось больше всего, это правда. И все же мог ли он оставить друзей здесь? Ладно он сам, мелкая букашка, потерянная среди миллиона таких же, но если пропадет член особого отделения, город возьмется за каждого, кто имел к нему какое-либо отношение. Чимин не знал, как именно это работает, но ему приходилось слышать ужасные истории о людях, попавших в жернова.       — Ты знаешь, где они сейчас?       — Нет, уже второй день не могу достучаться. Тэхен мне говорил что-то о том, что он придумал, как им решить проблему с его семьей, и я думал, они оба на радостях ушли в загул.       — Если сможешь встретиться с ними, пусть тоже приходят, места хватит, но если нет, — Юнги поджал губы. Ему тоже было жаль. — Ждать нам нельзя, либо через три дня, либо никогда.       — Совсем?       Юнги кивнул и сглотнул. Чимин все понял.       — Ладно, я попробую найти их…       Хотя иллюзий не питал. Порой люди платят немыслимую цену, чтобы покинуть этот проклятый город. У одиночек получалось лучше всего, хотя бы потому, что им некого было терять. А их уже двое, ставки и так высокие.       — Эй, ты расстроился…       — Я волнуюсь, — Чимин встряхнул головой, выбираясь из омута мыслей, и посмотрел на Юнги. Красивого, родного, такого нежного, что бы ни происходило. — Нет, это пугает, очень. А если ничего не выйдет и они убьют тебя, я устрою себе передоз, ладно?       Юнги так посмотрел на него, будто сейчас на него набросится истерика, выгнул брови и прикусил губу. Улыбка искривилась, уголки сползли вниз.       — Ладно, — закивал он, а на глазах все-таки заблестели слезы.       Долго он боролся с ними. Долго не позволял выбраться.       — Я пытался, и больше без тебя жить не хочу, это не жизнь, это какой-то ужас и полный бред, — сказал Чимин и прижался лбом ко лбу Юнги.       — Я без тебя тоже не хочу, — ответил хен, и одна скромная слезинка скатилась по его щеке.       Замерла на подбородке, дрогнула и упала на бионическую руку.       Они могли. Могли оставить все как есть и жить дальше. Но не хотели. Ведь природа создала их только для одной цели — чтобы они друг к другу прикасались. А город вознамерился это оспорить. Холодный, жестокий, мерзкий, нечестный. Их родной и ненавистный сапфировый город. Лучше бы его и правда на самом деле никогда не было.