Меч и Цветок

если любить таких, то — навзрыд, с самого первого и всерьёз. вместо «amen» повторять «приснись» через взволнованный сердца гул, звёздною пылью чужих ресниц пачкать изломанный контур губ. жечь очертанья дрожащих век пламенем жадным сухого рта. если любить таких, то — навек. и я любил бы тебя вот так. Светлана Усс

      Лигиец уверенно отодвинул непроницаемый полог и вошёл внутрь покоев. Перед ним возник ещё один лёгкий покров, но уже из муара, пропускающего свет, и лигиец заметил движение в глубине огромного зала. Этот тонкий полупрозрачный покров он тоже решительно отстранил и замер от удивлённого восхищенья. Покои царевича были огромны: широкие арки оконных проёмов укрыты таким же муаром, резные колонны оплетали диковинные цветы, словно то был живой сад, а не зал — действительно райские кущи. Бело-розовый камень, будто из стёкол полы и прохлада — ветерок приятно струился по коже. А запах! Пахло тонко, неуловимо-миндально, не приторно-сладко, но щекотало под языком. В этом зале всё хотелось потрогать, рассмотреть, прикоснуться. И было просторно, стены украшала искусная роспись, свод потолка был из золота и сиял, словно солнце, дарил переливы и блики. В этих хоромах не было ничего, кроме огромной постели, такой необъятной, что легко поместилась бы в ней дюжина человек. Словно нежное облако парила она на высоком приступе и манила своей белизной. Лигиец подумал, что никогда не решился б возлечь на таком ложе — всё равно что капнуть дёгтем в парное, тёплое молоко.       Муар, отделявший оконные арки, качнулся, послышался звон колокольчиков. Лигиец насторожился, но тут же и замер, сражённый явившимся чудом. Нельзя было ошибиться!       Царевич стоял перед ним.       Шагнул лёгкой поступью, видимо, с укрытого от взора лигийца балкона, и тоже застыл, весь из света и серебра.       Высокий, под стать ростом лигийцу, укрытый холодными складками медной парчи, золотые волосы струились как тонкие змеи до поясницы, янтарь глаз обжигал, стан пленял, даже в этом искуснейшем водопаде из складок и перевязей было видно, что царевич будто выточен из мрамора или белой кости — безупречно сложен. Дух захватывало и от лица — крылья бровей, глаза-искры, ресницы как опахала, тень от которых ложилась на румяные щёки, а губы!.. Мягкий плод, розовый, сочный. Весь он был как дурман. Наваждение. Дымка. Мираж и виденье. Царевич пошевелился и сделал шаг — колокольчики зазвенели, мелькнула изящная щиколотка, и в прорези ткани — колено, гладкая кожа, вся белая, будто не знавшая зноя. Видно, царевич редко покидал чертог: все ирхасцы были смуглы от вечно палящего солнца, он же был как косточка вишни — белый, гладкий, так и хотелось лизнуть. Против света стоял несравненный царевич, и не сразу заметил лигиец ещё одну часть его облика, а приметив, шумно вдохнул, но сдержался от дрожи. Золотую главу украшали рога! Небольшие, витые, чуть уходящие вверх, острые, как навершье кинжала, чёрные, будто кожаные, чуть вплетались они в волосы словно венец. Лигиец склонился, как велел ему раб. Хоть и непривычно было ему гнуть свою шею, но в этот раз он с почтением опустил взор и приложил руку к сердцу.       — Ты из Лигии, да? — прозвучал строгий голос, но дивный, будто ручей. — Дикарь?       Лигиец выпрямился и блеснул сталью глаз, чуть прищурившись. Света было так много, золото так сияло, а запах миндаля кружил голову. Прекрасный царевич замер как изваянье и надменно смотрел, чуть вскинув лицо.       — Значит, дерзнул претендовать? — негромко добавил он. — Как занятно, — и колокольчики снова легонько качнулись по резным стопам.       — Отчего не дерзнуть? — ухмыльнулся лигиец и не робея сделал несколько шагов вглубь, не решаясь приблизиться, но отойдя от порога.       — И не испугался? — лукаво вскинулась бесподобная бровь. Смешок тихий, глубокий, приятный до дрожи.       — Страх мне не ведом с рожденья, — не таясь пожирал царевича воин глазами — всё в том было так плавно и томно, весь он будто нектар, и голос его, и походка, и взгляды.       — А ты знаешь, что будет с тобой, коль не справишься? — улыбнулся царевич и тряхнул волосами — лёгкий жест, но сражающий разом что плетью.       — Знаю, — хрипло ответил лигиец, чувствуя, как по телу проходит тепло предвкушения. Он не думал, что будет, что встретит здесь, пока шёл. Но теперь!.. Аристей был прекрасен! И видят боги, достоин любых подношений. Даже крови. Особенно крови! Как и всё священное, по-настоящему ценное, он был будто бы чист, непорочен, хоть и видел лигиец, что губы и взгляд его нечестивы. Но краса ослепляла, и хотелось стелиться перед этим божественным дивом, лечь у ног, распластаться и кожей, и костью, и мощью — всё отдать, лишь бы был благосклонен.       — Что ж... — царевич склонил голову набок, улыбнулся, но будто бы зло и ехидно. — Что смотришь? — почти прошипел он надменно и вскинул лицо — рога его обсидианом сверкнули в лучах золота.       Лигиец не мог отвести глаз, сердце стучало по рёбрам. Волшба, не иначе.       — Да вот думаю, правы в миру, — улыбнулся он и, не пряча своего интереса, посмотрел в открытую на рога. — Ирхасцы красивы. Все до одного, — выдохнул он. — Но ты!..       — Что я? — вскинул взгляд исподлобья царевич и окатил льдом из пламенных глаз. — Тебя что-то смущает? — скривил он манящие губы.       — Ты красивее всех, кого мне доводилось встречать по две стороны Азарфата, — на одном выдохе почти прошептал в ответ воин и снова склонился, чувствуя, что погиб в одночасье, и образ царевича Аристея не вытравишь теперь из-под век никогда, нечего и пытаться. Никто больше не заинтересует лигийца, никто не сравнится с этим виденьем, хоть ослепи себя, хоть одурмань — будешь помнить и эти глаза, и руки, и губы, и запах его, и звон бубенцов.       — И тебя не пугают нюансы? — уже мягче спросил Аристей и, будто красуясь, повернул голову так, что лигиец увидел рога в профиль — изящные, тонкие, острые — небывалое чудо. Будто ангел, но падший, и теперь одарённый из недр правителя подземельных чертогов.       — Я видал и странней украшенья, — позволил себе улыбнуться лигиец.       — Это — не украшение, воин, — срезал его Аристей и легко прошёл мимо, словно совсем не касаясь полов, будто парил, и только звон колокольцев да изгиб стана указывали на движение.       Лигиец втянул носом воздух — тонкий, миндальный, чарующий аромат исходил от царевича, от его гладкой кожи.       — Я бы поспорил, — ответил лигиец и как на привязи развернулся за Аристеем. Тот вспыхнул — щёк коснулся розовый цвет.       — Вот как? — довольно вскинул он бровь.       — Так что надо делать, небесный? — осмелился спросить воин, почти задыхаясь от жажды, от жажды действия, плоть его напряглась, как перед схваткой, разум острился. Аристей был красив и опасен, и это ещё сильней возбуждало. Его необычность и скрытая сила в каждом движении — он не был изнежен и прост, и очертания тела явственно говорили, что царевич наверняка лихой мечник. Но лигиец надеялся, что биться с ним не придётся. Было б жаль испахать сталью такую красу. Может, игры? Или загадки? Или бой с кем-то из стражи?       — А ты правда не робкий, — засмеялся царевич, будто жемчуг рассыпал. — Это мне по душе, — он медленно дошёл до постели, оглянулся кокетливо и лукаво, так чаруя, что у лигийца волоски на затылке встали дыбом и сдавило в груди.       Аристей грациозно присел на меховую накидку в изножье постели, подобрал свои длинные ноги — колокольчики вновь зазвенели.       — Тебе нужно сделать мне так приятно, как не делал никто, — почти ласково протянул Аристей.       — И всего-то? — полыхнул страстью глаз лигиец, чувствуя напряжение в чреслах и истому по телу. Вот это задание!       — Одними губами, — уточнил, лучезарно сияя, царевич — ожерелья сверкнули на лебединой изогнутой шее.       — Идёт! — жарко выдохнул, совершенно обезумев, лигиец и двинулся смело к алькову. — Не брезгуешь, царь царей? — грудь вздымалась в мешающей коже рубахе, расходилась мехами, не скрывая волнения и возбужденья.       — Ты — явно яростный воин, я вижу, — улыбнулся царевич, и дрогнули губы и серьги. — Я доблесть ценю. И ты пригож, — окинул он одобрительным взглядом весь крепкий стан, всю фигуру лигийца.       — Обнажись для меня, царь царей, — почти задыхаясь от жажды, прохрипел тот и замер, алчно вцепляясь глазами в безупречный изгиб бедра, в крылья ключиц, в нектар-губы.       Аристей рассмеялся и медленно, явно дразня, стал снимать украшения — посыпались на пол серьги и ожерелья, браслеты и кольца, как драгоценный дождь — золото и серебро!       Лигиец старался дышать, скрывать нетерпение, сносить сладкую пытку достойно.       — Скорей, царь царей, я хочу посмотреть... — с жаром всё-таки выдохнул он, и царевич опять рассмеялся.       — Дерзкий и жадный, — томно ластился он к покрывалу, намеренно изгибаясь соблазном. — Помоги мне, дикарь, — вскинул он дивные брови и подставил, чуть выпятив бёдра, узел на перевязях одеянья.       Непослушные пальцы лигийца дёрнули за шёлковые верёвки, треснули нитки, ткань чуть-чуть разошлась. Воздух густел. В голове пьяно кружилось. Царевич привстал на коленях и, дёрнув плечом, сбросил накидку, полностью обнажаясь — медь парчи зардела волной у мраморных ног. Лигиец зажмурился. Был бы слабже — упал бы как оземняя птица, рассыпался по стеклянному полу.       — Словно искры в глазах, — просипел он с восторгом, пожирая глазами царевича Аристея. — Больно смотреть, как ты хорош. Ты — сын богини!       Аристей откинулся на руки на постели, весь как мирра и нега, показывая себя и смеясь.       — Сразу видно, ты не из нашего царства, — по-кошачьи выгнул он спину, сверкнули в сосках золотые зажимы. — Я — сын рабыни, — расставил он шире колени, и у лигийца пересохло во рту. — Последний сын государя, — небрежно заметил царевич, купаясь в лучах приглушённого света и страсти, плескавшейся у лигийца в глазах.       — Рабыни тоже бывают богинями, — облизнул губы тот так, будто облизал всего Аристея.       — Льстец, — хмыкнул царевич, и ноги его разошлись ещё шире, так, что игриво мелькнула рубином заветная плоть, которой не было слаще сейчас для лигийца.       Он шагнул ближе, воли было лишь на дыханье — знал лигиец, что со всех сторон за стена́ми стоит стражи не счесть, и стоит царевичу щёлкнуть перстами — как медведя зарежут! Лигиец сдерживал пыл, но терпеть было совершенно невыносимо — как дурман был царевич, словно настойка из мака и так же опасен: хищный взгляд, твёрдое тело, уверенная небрежность. Он ничего не боялся, и это пьянило не меньше его красоты. И рога! Что за диво? Кто он был, этот облачный опий? Чей же дар он носил на своём златокудром челе?       — Как ты любишь, мой царь? Как желаешь? — с придыханием вырвалось из груди.       — Языком, льстец, — сказал, будто плетью ударил. — Ведь ты им владеешь умело, как я погляжу.       Лигиец медленно, долго ласкал царевича взглядом, словно тигр перед прыжком, примерился и стал развязывать жгутики на рубахе — скинул её как отрепье, с удовольствием отмечая расширившиеся зрачки Аристея. Лигиец знал себе цену — торс его был будто выбитый из скалы и весь в шрамах, но безупречен для воина, и сужался могучим треугольником к бёдрам. Брюки тоже стянул, снова заметив волнующую реакцию Аристея — тот негромко вдохнул, приподнял бровь и даже немного зарделся. О-о-о, сладость! Как красив он был в этот момент, понимая, что такое принять в себя сможет не каждый. Одарили боги Фаллии лигийца больше чем щедро. Все, кто был с ним в постели, всегда говорили, что умел он, огромен, красив, но после такого мало кто уже впечатлит и заставит нутро содрогаться. Аристей откровенно и пошло приоткрыл свои губы-цветы, будто уже принимая в них это воинское достоянье.       — Хочешь, — сладостно выдохнул он, — повернусь для тебя на живот?       Лигиец сглотнул, во рту завязало.       — Да, хочу, — прошептал он. И Аристей гибко перевернулся, растянул свое белое тело на белых же простынях, изогнулся немного, призывно, волосы золотым полотном заскользили к лопаткам, он обернулся — красные искры сверкнули в шелках, в золоте, в драгоценностях и в глазах.       — Можно коснуться? — сгорал лигиец от этого хищного взгляда.       — Дозволяю, — почти проурчал Аристей и приподнялся, вставая на колени и упираясь локтями в постель. — Дотронься.       Лигиец несдержанно застонал, громко, вслух, и с силой сжал себя кулаком, открывая головку и несколько раз укрывая её. Плоть каменела, давила, хотелось ласкать себя, но сильнее хотелось войти в Аристея, вдавить его телом, сразить, разорвать, заставить молить о пощаде! Лигиец медленно взошёл на постель, сел удобно у вздёрнутых кверху, манящих, будто парны́х бёдер царевича и нежно коснулся бархатной кожи — по пальцам прошла молния — словно гладкий инжир эти бёдра. Лигиец широко провёл тёплой, натруженной рукоятью ладонью от поясницы до сладостной глубины, развёл осторожно руками дрогнувшие от прикосновения ягодицы и сглотнул скопившуюся слюну. Там, внутри, розовый, как лепесток первоцвета заира, Аристей был закрытым бутоном, маленьким, узким, нежнейшим. В глазах закипело. Никогда лигиец такого не видел — Аристей красив был весь, целиком, даже там, где у всех нечестиво и стыдно.       — Твоё имя, царевич, на моём языке означает «цветок», — не таясь выстонал воин и ласково прикоснулся к розовому бутону. — О, боги! — застонал он сильнее, чувствуя, как под пальцем чуть сжалось. — Он и есть. О, царь царей! Я заманчивей не видал угощенья, — он облизнулся. — Я понимаю всех тех, кто сегодня отведав его, с лёгкостью отошёл на корм рыбам.       Аристей обернулся, удивлённо приподнял лицо.       — Ты очень догадлив, лигиец.       — Да, — хмыкнул тот и с трудом убрал руки от желаннейшей плоти. — И потому сейчас этот подарок я не приму и не трону, — оскалился он. — Хотя, видят боги беспощадной пустыни, за это не жаль умереть, мой царевич. Сядь, — поманил он рукой. — Повернись ко мне ликом небесным.       Аристей развернулся, подобрал под себя скромно ноги, спокойно сложил руки ладонями на коленях и замер как идол из оникса, которым поклоняются в храмах. Волосы его потекли по ключицам, укрыли златые зажимы на розовых, нежных сосках, по лицу скользнула улыбка. Лигиец залюбовался. Краше чистого неба озёрные эти глаза и их поволока, рожь ресниц, губы-мёд. Он остановил свой взгляд на этих губах — мягче лесной земляники.       — Будешь целовать меня в губы? — поймал его взор Аристей и лукаво прищурился лишь на мгновение, но будто с сомненьем.       — Мне чудится, царь мой, или ты ко мне расположен? — удивлённо выдохнул воин. — Подыгрываешь. Я тебе нравлюсь? — чуть вскинул он подбородок, кадык гульнул по мощной исполосованной шее.       — С тобою не скучно, — опустил ресницы царевич, обманчиво скромно, покорно, но глаза так и сияли азартом.       — Это больше, чем я мечтал, — выдохнул с пылом лигиец.       — Воины мечтают? — улыбнулся ему Аристей.       — Конечно, мой богоподобный, — ласкал его взглядом лигиец.       — О чём же? — тряхнул волосами царевич.       — О том, о чём ты, — ухмыльнулся лигиец и будто качнулся вперёд, неуловимо, но одёрнул себя. — О чём и любой. О свободе, о счастье, о настоящей любви и дожде к урожаю.       — Ты очень болтлив, — вдруг будто ощерился Аристей, у рта его появился излом, у переносицы складка. — Кстати, как твоё имя? — хлестнул он недовольно глазами.       — Зови меня Фирр, — склонил голову воин, и выгоревшие от солнца белоснежные кудри ненадолго скрыли лицо. — Я твой раб с этих пор.       — И что означает твоё имя на твоём языке? — изогнул бровь царевич.       — «Меч», моя нега. Фирр на лигийском — заточенный меч, — снова склонился лигиец, а выпрямившись, просиял, обернулся решительно на покои, проверяя, не затаился ли кто-то невидимо за спиной.       — Закрой глаза, мой царевич, — жарко выдохнул он. — Я решил! — сверкнул он глазами. — Я сделаю тебе так приятно, как не делал никто...       — Или умрёшь, — полоснул будто бритвой по нему Аристей и закрыл глаза.