Меч и Цветок

Есть урок — он известный, безжалостный и простой: На любви возводи бастионы своей судьбы. Но любовь есть искусство рисования пустотой. Как же нам теперь с этим быть? Мария Килден

      На мягком ложе замер прекрасный царевич, задышал чаще, будто немного испуганно или с надеждой. Фирр улыбнулся, заметив это — было приятно, что царевич трепещет и ждёт. Он не торопился, подобрался поближе, ещё раз облизал Аристея алчущим взглядом, пользуясь паузой, неспешно втянул воздух возле, вдохнул полной грудью сладкий миндаль с его кожи... и, чуть приподнявшись, самым кончиком языка стал вылизывать медленно, будто лениво один из рогов — от самых корней до острого окончанья.       Аристей громко охнул, по телу его прошла крупная дрожь, он застонал, и Фирр вдруг изумлённо увидел, как рога под его языком засияли, стали светиться, зазолотились.       Фирр удивлённо отпрянул. Страха не было, лишь восхищенье. Весь золотой! Аристей — бесподобный!       — Что это значит, мой царь? — прошептал, осмелев, ему в самое ухо Фирр.       — Это значит... — протянул почти ласково Аристей, весь полнясь истомой, — это значит, что я доволен и рад, — улыбнулся он и, обернувшись, сразил помутневшим, увлажнившимся взглядом, — А ещё... — зашептал, — что ты победил, и я — твой!       Фирр схватил его, обнял, прижал к себе, впился губами в прекрасные губы, застонал как от жажды и боли и утонул в наслаждении. Он так и думал, он знал, что губы царевича будут как хладный ручей после суши, и поцелуй его что живая вода. Едва оторвавшись, зажмурился Фирр — рога Аристея сияли теперь серебром.       — А это что означает, мой переливный? — не справившись с частым дыханием, хрипел Фирр, любуясь сиянием и улыбкой царевича.       — Это когда мне приятно, — прильнул нежно тот к широкой груди и сложил голову на плечо так покорно и нежно, что сжалось в подвздошье у Фирра, ёкнуло сладко и взорвалось от восторга.       — Мой нежный, — выдохнул он и уже не робея погладил царевича ласково по волосам, задыхаясь от сбывшегося.       Тонкие, но сильные пальцы прошлись по груди Фирра, по рубцам, не испугались их дикого несовершенства. Аристей склонил чуть лицо и, блеснув колдовскими глазами, осторожно лизнул самый большой и уродливый шрам, проследил его языком, будто желая стереть поцелуем. Фирр смотрел на него с тихим восторгом, не смея дышать, будто боясь, что царевич опомнится и исчезнет, выскользнет из объятий да кликнет стражу. Но тот продолжал обводить влажно-нежно рубец за рубцом, раненое плечо, шрам-зубец, шрам от копья, шрам от жала. Фирр млел и тихонько постанывал, ласка была запредельно интимной. Ещё не касались его так бережно-благоговейно, будто и не был царевич сыном царя и властителем Белого города, а всего лишь любовником страстно-влюблённым, соскучившимся по теплу сильного тела. И будто не ведал он, что творил с Фирром, смотрел через веер ресниц, словно бы вопрошая: «Нравится? Тебе хорошо? Это можно?»       — Свет мой, — простонал Фирр. — Я изнемог. Ты должен сказать мне... Могу я?.. — он посмотрел на царевича с жаром, не оставляя сомнений в вопросе.       — Ты должен, — улыбнулся тот мягко. — Сделай меня своим, Фирр. Сделай супругом, — и Аристей сам уже потянулся к губам, сам раскрыл их, вонзился как алая буря, впился с жадностью, отсекая всю неуверенность и сомненья. Литое золото губы его, шелковица язык, воздух — стон. Фирр будто падал с утёса, свободно парил, пил его всласть, думая лишь о том, что получил главный подарок богов. В сравнении с Аристеем померкли все иные посулы. Он главное, он единственное — сокровище. За него и впрямь не жаль умереть.       — Скажи, моя нега, ты опытен в искусстве любви? — спросил Фирр, оглаживая легонько бока Аристея, проходясь тёплой ладонью ему по спине, не переставая захватывающе восторгаться гладкостью кожи, её ароматом.       — Я хранил себя для супруга, — вскинул тот бровь. — Но я много чего знаю. Я иногда упражняюсь с рабами, чтоб не быть неумелым в свой первый раз, — улыбнулся он так, что у Фирра перехватило дыханье, перед глазами замельтешили картинки царских утех в купальне с красивым рабом...       — Показать? — томно пропел Аристей, и Фирр смог только кивнуть.       — Ляг, мой воин, — ласково оттолкнул от себя Фирра царевич. — И возьмись за изголовье руками, да не отпускай, пока я не велю.       Фирр, дрожа предвкушением, лёг, как просил Аристей, обхватил пальцами витые столбцы у постели. Тело его, будто натянутый лук, изогнулось от ожидания, член стоял так, что с него впору делать слепок для храма Фалии. Аристей провёл нежно пальцами по натруженным стопам, по икрам могучим, коснулся, скользя и играя, тонкой кожи на внутренней стороне. Фирр вздрогнул, покрылся мурашками. Пальцы царевича пробежались по паховым складкам, дразня прошлись по животу и груди, огладили с силой тяжёлые мышцы.       — Красиво, — выдохнул Аристей, впечатлённый бугристою мощью. Он склонился к соскам Фирра, взял один в рот, щекотнул языком. Фирр дёрнулся, но сдержал руки, позволяя царевичу всласть насладиться причудой и властью.       — Бери посильнее, — прохрипел он. — Я люблю чувствовать глубоко. — И Аристей тут же послушался и жадно всосал в себя тёмный сосок, прикусил его и заурчал будто кошка перед огнем.       — Ты пресыщен любовью? — вскинул он свои чарующие глаза и взглянул будто с ревностью потаённой.       — Все, кто был до тебя — это ничто! Ты один, моя радость, — обласкал его взором искренним Фирр. — Никого не хотел так.       — И не захочешь! — мстительно прошипел Аристей и горячо, зло и быстро взял в рот его плоть, вбирая лишь половину, но Фирр дёрнулся как от удара железом. Огонь! Внутри Аристея жидкое пламя, язык его — плеть, горло — жерло вулкана!       — О, счастье... О, радость... — стонал Фирр и чувствовал, как поджимаются пальцы его на ногах, как сводит от наслаждения ступни.       Аристей беспощадно терзал его ртом, упруго сжимая губами, водил вдоль члена, охаживая языком. Прекрасные нежные губы до пошлости воспалились, алели, влажные, мягкие, они брали своё, подчиняли, довели почти до экстаза. Тут Аристей ловко выплел из золотых волос узкую ленту, посмотрел в мутные глаза Фирра и улыбнулся так сладко.       — Это чтоб ты не закончил поспешно, — лукаво вскинул он бровь и накинул тесёмку на основанье члена, завязал её, затянул. Фирр застонал будто зверь — было больно и нестерпимо приятно! Он не знал таких ласк, ему были в новинку такие изыски.       — Я хотел тебя с первого взгляда, — стонал он, напряжение было невыносимым, хотелось излиться скорее. — Хотел тебя больше жизни. Я не закончу так быстро. Я мечтал, чтобы ты молил меня о пощаде...       — Посмотрим, кто ещё будет молить, — прошептал ему в губы царевич и снова взялся за ласки. Руки блуждали по телу, рот скользил по члену, язык иногда широко проходился по яйцам. Фирр стонал будто уже в забытье, все его мысли и чувства скопились только в одном жарком месте. Но разрядки не выходило. Царевич не отпускал, не снимал путы, дразнил, то ослабляя давление ртом, то усиливая. В ушах зашумело. Фирр выгнулся, будто от раны. Аристей отстранился, скользнул рукой по простыне, вынул откуда-то что-то блестящее, гладкое. Фирр едва уже понимал, что происходит.       — Что... это... демон мой? — выстонал он.       — Это нефрит, — сладко вывел царевич и демонстративно вложил себе в рот нитку бус. Некрупных, но и не жемчуг речной. — Я заставлю тебя умолять, Фирр, — жарко выдохнул он, извлекая влажные от слюны бусы изо рта. — Согни ноги, — скомандовал он, и Фирр подчинился. Он слышал об этом. Говорили, что удовольствие это изысканное, не каждый решится, сумеет. Аристей взял флакон с розовым маслом и полил себе на руки — тёплые, ласковые, они заскользили опять по члену, и у Фирра вновь закатились глаза. Руки массировали его и опустились чуть ниже. Аристей аккуратно дотронулся там, где Фирра ещё никто никогда не касался.       — Аристей... — взмолился лигиец.       — Доверься мне, воин, я сделаю хорошо, — словно пропел Аристей и ловко нанёс ароматное масло на вход и немного на бусы. — Ты увидишь восход и зарю, и пожар под глазами. Никого более не пожелаешь, кроме меня, — зачаровывал шёпотом Аристей и умело и нежно вставил первую бусину. Фирр задохнулся, было не больно, но странно, член дёрнулся, колени словно сами собой разошлись ещё шире.       — Еще... — выдохнул Фирр, и Аристей осторожно запустил ещё одну из нефритин. Дрожь по телу пошла постоянной волной. Аристей целовал Фирру колено, а рукой гладил головку, и одну за одной пропускал в Фирра бусины. Тот извивался, стонал, дёргал столбики у постели, шея его изогнулась, мышцы словно взрывались. Желание кончить было невыносимым. И когда Аристей потянул нитку бус, медленно их извлекая из Фирра, тот заскулил:       — Развяжи! Аристей...       — Умоляй меня, воин, — шептал Аристей, весь пылая от вожделения.       — Умоляю. Сердце моё, позволь мне излиться...       Аристей вынул бусы совсем, вход лихорадочно сжался, одновременно царевич ослабил тесёмку у основанья члена — Фирр даже вскрикнул, в глазах запекло. Аристей мгновенно опять насадился на освобождённый член и тут же поймал горлом терпкую горечь, выстрелившую в него бурным фонтаном. Судорога прошла молнией по всему Фирру.       — О, радость моя... Свет мой... счастье... Аххххх... — кричал он, кончая яростно как никогда.       Аристей проглотил, но немного сцедил через зубы белое семя, размазал его себе по подбородку.       — Я буду кормить тебя смоквой, чтоб ты был мне слаще, — мурлыкнул он и потянулся за поцелуем.       — Корми хоть песком... — еле ворочая языком, отвечал Фирр. — Если будешь делать так постоянно.       — Буду, избранник. С наслаждением буду, — ластился Аристей, сытый, горячий.       Фирр обхватил его с силой, мягкого, разнеженного, сияющего как ограненный бриллиант.       — Твоя очередь умолять, мой небесный, — придавил он Аристея всем телом и шало вцепился губами в открытую шею, зализал, словно пес, острый кадык, гладкую кожу, повёл носом вдыхая. — Дурман, — шептал он. — Ты дурман...       Аристей обнял сильные плечи, прижался — рога сияли как звёзды.       — Приятно, я вижу, — урчал ему Фирр и гладил дивные руки и грудь, и живот, ласково, нежно коснулся аккуратного, светлого, под стать коже, члена. Аристей шумно вдохнул, вскинул бёдра.       — Ты же не станешь?.. — приподнялся он на локтях, и щёки его полыхнули.       — Ещё как стану, — сладко оскалился Фирр и вобрал в себя целиком плоть Аристея. Тот упал на подушки и закричал, весь содрогаясь, стал стыдливо отталкивать голову Фирра, что ритмично склонялась, охаживая его очень умело.       — Фирр-р-р... Фирр-р-р... — томно выгибался царевич. — Не надо... Ах-х-х.... Нет... Ты же... О-о-о... О-о-о-о, Боги... О-о-о-о, да... Фирр-р... — он замер, весь словно струна, Фирр поднял взгляд, облизнулся, сглатывая.       — А тебя не надо кормить смоквой. Ты весь сладкий, — погладил он напряженный живот Аристея. — Я снова хочу тебя, — хрипел Фирр. Пока он ласкал Аристея. Член его снова налился и вновь просил удовольствий. — Тебе хорошо, моё сердце? — шептал Фирр, осыпая тёплую кожу вереницей лёгких, быстрых, как взмах ресниц, поцелуев.       — Я не думал, что это так... — сладостно выдохнул Аристей. — Не дозволено мне это было. Непристойно. Даже с рабами. Я всегда мог только смотреть...       — Мой прекрасный! — вспыхнул Фирр. — Мой чистейший! Так разве бывает? Ты же царевич, — теплота заполняла его, преклонение, радость, безумие.       — Я девятый сын, Фирр. Сын рабыни. И неудачный, — скривил губы царевич. — Единственное моё достояние — моя честь, непорочность. Я хранил её долгие двадцать пять лет. Но время пришло, — он счастливо улыбнулся. — Будь моим. Возьми своё, Фирр, — и потянул гибкие руки, прекрасные, ласковые, словно виноградные лозы.       — Я боюсь, моя нега, — уткнулся лицом в мягкий живот Фирр. — Не хочу сделать больно.       — Не стоит, — ласкал его волосы Аристей. — Я знаю, что будет. Я же мужчина. Разве эта боль будет сильнее боли от ударов в сражении или боли в руках после целого дня тренировок с мечом или луком? Я хочу тебя. Ты мне теперь предназначен. Я понял это, едва ты вошёл в этот зал.       — Будь по-твоему, нежность моя. Я тоже, увидев тебя, понял, что принял судьбу. Я возьму... Но ты должен пообещать не терпеть. Я сдержусь, если будет невыносимо, — говорил ему Фирр и целовал небывалые мягкие губы, утопал в поцелуях, желал их ещё и ещё.       — Я справлюсь, — тёрся нежно лицом о грубые щёки царевич. — Я ждал тебя столько дней.       Голова у Фирра кружилась, он таял от слов его, от прикосновений, от жажды неутолимой, что дарили эти касания и поцелуи, казалось, он никогда не пресытится ими.       — Повернись, Аристей, — зашептал горячо Фирр, чувствуя сильное возбуждение. — Лик твой прекрасен, как звёзды, но сейчас дай вкусить мне тебя и с другой стороны.       Аристей покорно перевернулся, подложил под себя пару подушек, обнял ту, что была под головою, чуть вздёрнул бёдра повыше.       — Не бойся, — стал целовать его Фирр, зарываясь вначале лицом в шелковистый затылок, спускаясь губами по шее к плечам, после к лопаткам. Аристей шёл мурашками, вздрагивал, ресницы его трепетали — рога вновь засияли искрящимся серебром.       — Вот так, моя нега. Будет приятно и сладко, — целовал бесконечно Фирр дивную кожу, прислушивался к музыке тела царевича, нежил его, расслаблял. Пояс из поцелуев на пояснице, нежные вздохи и тихий всхлип, когда Фирр неспешно раздвинул округлые ягодицы. — Мой царь, — прошептал Фирр, — ты красивей любых роз и лилий, — смотрел он не отрываясь на розовую, нежную плоть. О, он знал, что внутри там жар и узость, восторг и экстаз. Фирр склонился, тело его разрывало от страсти, он хотел бы немедля оказаться внутри Аристея, взять его резко, единым ударом, забиться, разить раз за разом до крика, до крови, до опустошения в чреслах так, будто их отсекли. Но он держался.       Фирр самым кончиком языка коснулся розовой плоти, Аристей вздрогнул, сжался, спрятал лицо в подушку, простонал сдавленно:       — Не... надо...       — Не надо? — проурчал Фирр и прошёлся по входу шире и влажно, бёдра дрогнули, колени царевича затряслись.       — Не надо... — стонал он и комкал руками измятую простыню.       — И так не надо? — заработал Фирр языком побыстрее, и вход запульсировал, нежно, расслабленно чуть раскрылся. — И так, наверно, не надо, да? — улыбнулся довольно Фирр и вонзился плотно и туго в нежные стенки, ввинтился в них, чувствуя, как Аристей заскользил по простыне, застонал громко, протяжно, как бёдра его приподнялись, а рука опустилась к члену.       — Не трогай себя, — усмехнулся Фирр и продолжил вонзаться всё яростнее в трепетный вход, гладил его уже пальцами, чуть шлёпнул ладонью несильно по ягодице. Аристей шумно охнул и выгнулся. — Нравится? — прикусил Фирр упругую кожу и вновь заработал усердно своим языком. Вход сжимался и разжимался, царевич стонал, колени его разъезжались, руки царапали спинку постели, рога серебрились всё ярче.       — Я вижу, что нравится, да? — задыхался от удовольствия Фирр, видеть царевича вот таким — это услада. Распахнутый, влажный, горящий, искрящийся, что-то лепечущий на своём языке, не то проклятия, не то молитвы. Фирр совсем разошёлся, стал лизать его быстро-быстро и похлопал ладонью Аристея по налившимся яйцам, сжал их, чуть оттянул. Аристей заметался и вскрикнул, стал тереться о простыню, уже не скрывая желания кончить скорее.       — Перестань, моё сердце, — рассмеялся Фирр, видя его нетерпенье, и отстранился, перевернул Аристея, безвольного, потного, напряжённого как тетива, с мутным взглядом, который он тут же спрятал в сгибе локтя.       — Не смущайся, мой дивный, — погладил его по груди Фирр и потянулся за маслом. — И не трогай себя, я хочу, чтоб ты кончил только от меня в себе.       Аристей закивал, убрал руку от пылающего лица, и Фирр пропал, сердце шало забилось. Вот это взгляд! Смерть и любовь! Так смотрят только тогда. В сердцевину, насквозь, прожигая, зовя, призывая.       — Ты прекрасен, о царь мой, — выдохнул Фирр и залюбовался. Волосы, руки, шалая грудь и стрекочущее внутри пылкое сердце. — Я влюблён, — замотал головой Фирр, не веря, что сам это говорит.       — Повтори, — улыбнулся царевич, и рога его засияли рубином.       — Я влюблён, Аристей. Я люблю, — повторил не таясь Фирр и прикрыл глаза, наслаждаясь моментом, желая остановить этот миг, когда он понял так ясно, что и его наконец поразило крыло богини Лаверн., — Твой венец заалел, — пожирал он виденье глазами. — Что это значит?       Аристей протянул к нему руки, запрокинул лицо, словно ища поцелуев и счастливо жмурясь,       — Это значит — я тоже, — выдохнул он, и Фирр накрыл его губы своими, падая будто с большой высоты. Никогда он не чувствовал ничего даже близко похожего на то, что творилось в груди в этот миг. Слишком много, слишком красиво, почти до предела, он едва понимал где находится, кто он, как здесь оказался. Только губы, прекрасные, нежные губы его Аристея. Аристея-любимого. Бесподобного. Цветок в пустыне. Его!       Потекло тонкой струёй розовое ароматное масло. Аристей был весь в нём, скользкий, румяный, горячий. Фирр водил ладонями по гладкому, томному телу, как умелый раб, что массирует мышцы воителя после сраженья. Он поглаживал Аристея, размазывал по нему скользкие капли, втирал их, и тот нежился и дрожал, больше не скрывал наслаждения, извивался, но не трогал себя, хотя взгляд его уже умолял о разрядке. Фирр бережно стал растягивать заласканный вход, целовал безустанно вскинутые на его плечи ноги царевича и разрабатывал узкие стенки. Аристей поджал губы, вцепился руками в стойки постели, тело его содрогалось, звало, помогало, он был расслаблен, доверчив, раскрыт. Фирр лизал аккуратные ступни, напряжённо изогнутые у его лица, шептал нежный бред, то на своём языке, то на наречье Ирхаса, искал жадно желанную точку внутри упругого тела, а найдя её, ласково надавил, медленно-медленно, осторожно погладил. Аристей весь затрясся, рот его исказился, глаза распахнулись от удивления и восторга.       — Ещё! Фирр, ещё! — выгнулся он, и ноги его соскользнули с плеч Фирра, разошлись широко, бёдра вскинулись. — Умоляю, ещё так! Ещё! О, боги... Ну же, сделай так снова.       Фирр стал медленно, уже двумя пальцами проникать в него глубже, каждый раз проходясь там, где Аристей так желал, и тот выл под ним, мотал головой, кусал губы, бранился! Но не трогал себя и просил всё ещё и ещё.       — Умоляю, — сипел он, — умоляю, Фирр... Снова. Не вынимай. Снова там прикоснись. Пожалуйста... Посильнее... Ещё, ещё, Фирр, ещё!!!       Фирр уткнулся горящим лбом Аристею в согнутое колено и добавил к восторженной пытке третий палец. Аристей будто и не заметил, лишь просил ещё — жадный, голодный, раскрытый. Слушать его было нестерпимо, огненно, невыносимо! Член Фирра был словно камень, и даже воздух, казалось, уже причинял боль и желание прикосновений. Слушать сладостный бред Аристея и не взорваться! Слушать эти всхлипы и стоны, эти мольбы... Фирр почти обезумел, дышал глубоко, но упорно растягивал нежные стенки, ласкал и ласкал Аристея, пока тот не стал тихо-тихо поскуливать и невнятно шептать:       — Пожалуйста, Фирр... Пожалуйста... Я хочу... Я хочу тебя... Сделай хоть что-нибудь... Пожалуйста, Фирр... Ещё, дай ещё... Ещё! — На этом воля Фирра закончилась, он зарычал и закинул стройные ноги себе снова на плечи, приставил взрывающуюся головку ко входу и стал проталкивать глубже. Аристей застонал, сфокусировал взгляд, улыбнулся и протянул: — Да-а-а-а-а! Да-а-а-а! — и сам чуть подался вперёд, неосторожно, несдержанно, резко, но Фирр удержал его за бедро.       — Подожди. Порву ведь... — выдохнул он и, удерживая так охочего Аристея, стал плавно входить, очень медленно, постепенно заполняя его и ощущая невозможное счастье, наслаждение, к которому не было слов. Быть внутри Аристея... было похоже на эйфорию — реальность, но в которую не можешь поверить, ожившие грёзы, запредельное удовольствие!       Фирр замер на миг, вглядываясь в лицо Аристея.       — Тебе не больно, мой царь? — шёпотом спросил он. — Не терпи. Я могу прекратить.       — Продолжай, — сквозь подкушенную губу процедил царевич, и Фирр чуть приподнял его над постелью и стал покачивать медленно на своих бёдрах, не выходя, проникая всё глубже, но бережно, осторожно.       — Твой венец потускнел, — свёл с досадой Фирр брови.       — Это оттого, что ты далеко, — распахнул глаза Аристей и улыбнулся. — Ляг на меня, поцелуй, — потянул он к нему белые руки.       Фирр остановился, спустил с плеч ноги царевича, навалился на него, чуть придерживая себя на локтях, и стал осыпать его лицо поцелуями. Рога тут же засеребрились.       — Так лучше, — выдохнул Аристей. — Так я чувствую всё в тебе. Чувствую, что я твой.       — Ты мой, — подхватил его губы Фирр и, не в силах больше держать себя, стал двигаться, глубоко, чуть быстрее, не отрываясь от поцелуя, но входя до конца, беря шире и резче. Мышцы его напряглись — удовольствие било по телу звонкой сахарной сечью. Фирр всё ускорялся, запрокинул лицо, вены на шее у него натянулись. — О, царь мой, о, счастье, о, нега... — рычал он и раз за разом, уже не держа себя, вторгался в царевича. Аристей цеплялся за его руки, овил ногами бёдра, постанывал тихо, но Фирр видел — ему хорошо, член Аристея был твёрдый и влажный, губы раскрыты, глаза пьяно блуждали, и он так дышал, так горячо, сипло, перемежая дыхание с ласковыми словами. Фирр не знал их значения, но по сладкому звучанию понял: Аристей шепчет ему о любви, о желании, о восторге. Фирр обхватил рукой член Аристея, сжал его и в такт ритму проникновений стал ласкать. Аристей застонал громче, глаза его закатились, руки раскинулись по постели, как крылья.       — О, боги, о, боги... — кричал Аристей так, что даже голос его изменился, стал звонче, пронзительней, всё тело его содрогалось. Фирр был почти на пределе и в последние мгновения страсти стал вбивать в Аристея себя с бешеной силой — с ног к животу разлилось щекотное, сказочное тепло. Фирр взревел, весь натянулся и кончил, заливая горячую плоть. Сердце чуть не сломало клеть рёбер. Аристей зашипел, закричал, рога полыхнули огнём, он излился в ладонь Фирра и, будто облако, весь обмяк, распластался, дыша часто-часто, весь мокрый, пламенный, ненаглядный! Фирр рухнул рядом и одним движением сгрёб его мягкое тело поближе, стал целовать влажные пряди у лба и висков.       — Мой любимый, мой славный, ты лучший на свете, ты счастье... — хрипло, одурманенно шептал Фирр и жал Аристея к себе всё сильнее, умирая от нежности, благодарности, радости тела, его наготы и услады.       Их дыхание ещё не восстановилось, когда от полога у входной арки послышался звон. Фирр резко настороженно обернулся и увидел, как склонился у входа юноша-раб.       — О, властитель, — негромко произнес тот, — я могу приступить к омовению и облаченью, и сообщить государю, что претендент узаконен?       Аристей лениво приподнялся на локте и цыкнул:       — Кыш! Я останусь на ночь с супругом, — улыбнулся он бегло Фирру и небрежно погладил его по руке. — А отцу сообщи — состязания завершены.       Юноша-раб зарделся. В их землях не принято было спать вместе после сближения, это считалось обычаем дикарей! Не пристало царевичу почивать в одном зале даже с супругом. Раб замялся, но, пятясь, всё же скрылся за палантином.       — Очень странный выбор для состязаний, — улыбнулся, расслабившись, Фирр, вновь вжимая в себя Аристея.       — Это было моё условие, — улыбнулся тот. — Если уж меня выставляют на торг как предмет, то хотя бы я должен был выбрать метод. Ты пришлый и многого не понимаешь, — он опустил глаза. — Долгие годы я жил почти взаперти. Вся родня меня избегала, стыдилась. Я много лет жил под гнётом опасности, что меня просто убьют по приказу отца. Я для них как пятно на безукоризненной глади Белого града. Урод. Демон. Изъян мой слишком кричащий. Такое не скроешь.       Фирр замер, и сердце вдруг сжалось — вот оно как... А Аристей продолжал.       — Лишь жрецы спасали меня от постоянного гнева отца. Они ему говорили, что, убив меня, он может прогневать богов, ведь не ясно отчего я такой, какой есть. И я жил, если вечный страх и презренье можно назвать жизнью. У государя не было планов на мой счёт. Лишь бы подальше, да за стенами, чтоб никто не узнал... Но… — он протянул руку к подносу, что стоял на столе у постели и отломил веточку винограда. — Хочешь? — улыбнулся он Фирру, и тот приоткрыл рот — пара ягод легли на язык, Фирр зажмурился, поцеловал Аристею запястье. — Восемь братьев моих пали в сражениях. Я остался последним. Отец горевал безутешно, не возлагая надежд, что я стану царём и преемником. Но тут снова вступили жрецы. Им было виденье, что я стану для Ирхаса залогом долгого мира и процветания, положу конец войнам и распрям. Отец верен богам и слушает их гонцов.       Фирр истомлённо улегся в постели и притянул к себе Аристея на грудь.       — Государь принял решение сделать правителем Белого города не меня, но того, кто рискнёт взять меня в качестве мужа. И меня растили как непорочную деву, чьё единственное достояние — это тело и его чистота. В их глазах я уродлив, никчёмен и даже страшен. Но плоть моя стала товаром, её умащивали, лелеяли, тренировали, чтоб хоть этим, возможно, компенсировать ужасный изъян и мою непригодность. Я покидал замок только ночами, тренировался при свете луны, иногда под палантином, редко меня брали в город. И жители стали думать, что я укрыт оттого, что несравненно хорош, — он горько усмехнулся, и Фирр ласково провёл по его подбородку, разглаживая этот излом трепетом пальцев.       — Годы шли, войны не прекращались, несколько младенцев отца умерли при рожденье. Со временем он смирился, что, видимо, всё же придётся отдавать трон через меня. По закону Ирхаса в двадцать пять лет царевич-наследник обязан быть связан союзом. Я страшился этого дня! И умолил государя, чтоб состязания состоялись не как обычно на кровавой арене меж теми, кто богат и силён, а так, как выдумал я. Я боялся, что он откажет. Не хотел стать узником, нежеланным предметом, просто именем, что произносят, скрывая меня самого. А так бы и было! Все боятся. Все содрогаются при виде меня. Ты один... — он замолчал и коснулся губами жаркой груди Фирра. — До тебя никто не смотрел на меня с теплотой и любовью, с желанием, с нежностью. Только мать, — он поморщился. — Но она давно умерла, — Фирр погладил напряжённые плечи, вдохнул аромат тёплых волос.       — Государь согласился, — продолжил царевич после сдержанной паузы, — но не потому, что он добр или испытывал жалость. Моя судьба ему была безразлична. Государь понимал, что на открытых для всех состязаньях по обычаю мне нужно будет присутствовать, и он не без причин опасался, что никто не захочет, пусть и для вида, разделить свою жизнь с подобием подземельного змея. Репутация, честь, боязнь прилюдного униженья и слухов, которых и так было с лихвой. Он согласился, решив, что это малая плата. Все, кто видел меня и бежал, отрекался от слова, не прельстившись даже богатствами и возможностью править, все они пали мгновенно! А те, кто решился, видно, подумав, что после заключенья союза меня можно будет убить или запереть где-то в башне, все они проиграли. Как ты верно заметил, каждый из этих глупцов отчего-то решили, что приятно мне сделают коснувшись скрытого... там, — он зарделся. — Это было смешно, — он подкусил нервно губы. — И противно, — зло выдохнул. — Я видел их отвращение и испуг, их желание поскорее уйти, оттолкнуть, не смотреть на меня. Но жадность... — он брезгливо дёрнул плечом. — С омерзением касались они моей плоти и с наслажденьем я тут же звал стражу, чтоб каждого обезглавить!       Фирр рассмеялся.       — Да ты кровожадный, — щекотнул он игриво Аристея в бока. — Сколько же недоумков в ваших краях. И вы нас кличете дикарями?! — хмыкнул он. Где-то рядом снова послышался тонкий звон бубенцов.       — Он за нами подсматривает? — изогнул брови Фирр и смешно потянулся за простынёй, чтоб прикрыться.       — Привыкай, — рассмеялся ласково Аристей. — Жизнь во дворце — это жизнь на виду, под присмотром. Она лишена сокровенного — все всё знают. Это залог безопасности государя. Строгий надсмотр, — он пожал плечами и тут же с нежностью вжался всем телом, обвился вокруг Фирра, прильнул к нему, поцеловал коротко грудь. — Но теперь всё будет иначе. Ты будешь богат. Ты наследник престола. А время придёт — повелитель. Я не претендую, — опустил глаза Аристей, — но хотел бы быть рядом. Любить тебя...       Фирр поцеловал его медленно в губы, но вдруг отвёл взгляд. Аристей тут же насторожился и приподнялся.       — Что не так? — встрепенулся он, глаза его чуть округлились, рога потускнели. — Что, супруг мой? Ты недоволен? — с тревогой спросил он и схватил Фирра за руку. — Ты воин, я понимаю. Дворцовая жизнь не для тебя. Но битв хватит, — горячо говорил он и сжимал Фирру ладонь. — Хоть я и буду теперь жаждать мира.       — Золотой мой, — нахмурился тот и погладил тревожные пальцы. — Не хочу тебе лгать, — выдохнул Фирр. — Я не думал, что ты будешь таким... Не думал, что пропаду в тебе.       — Будь честен, — выпалил Аристей, в горле его сжался ком, грудь холодела. — Я противен тебе, да? — едва смог сказать он.       — Боги! Что ты?!! — почти взвился Фирр над постелью. — Ты нега, ты небо, — целовал он со страстью всего Аристея. — Ты истина, ты сама красота!       — Что ж тогда? — нежнее спросил Аристей, целуя в ответ. — Что случилось, мой лютый, ты потемнел что горь-птица. Не таись.       Фирр сел на постели, взял руки Аристея в свои, посмотрел в перепуганное лицо, самое дивное на земле.       — Я тоже сын своего государя, мой нежный. И прибыл в Ирхас по заданию. Ты был моим испытаньем. Пройду — унаследую трон, получу все наши земли. Всю Лигию, царь мой! Или погибну.       Аристей изумлённо смотрел, мял пальцы Фирра в своих.       — Я не понимаю, — выдохнул он.       — Лигия прекрасна, мой ясный, — счастливо улыбнулся Фирр, думая о родных землях. — Там тепло, но нет палящего зноя, там рощи олив и янтарь под ногами, и вода как отражение небосвода. Там горы золота и самые сильные воины...       — Ты покидаешь меня? — дёрнулся Аристей, пораженный догадкой. — Ты смеешь мне отказать?! — ощерился он, и лицо его исказилось болезненной мукой, рога почернели.       — Я думал убить, — глухо уронил слово-камень Фирр, — но теперь сам сражён, — обхватил он резко поникшие плечи. — И я бы остался, потому что ни небо, ни земли, ни золото, ни лучшие люди не стоят даже кончика твоих пальцев! Но...       — Но? — поднял с надеждой глаза Аристей.       — Я тоже последний из сыновей. Если я не вернусь, будут править другие, не самые превосходящие в доблести и даже чести. Я должен. Обязан вернуться...       — Лучше бы ты убил, — сухо оборвал его Аристей. — Никто до тебя... Все боялись, с отвращеньем смотрели. Считают, я демон. Урод. Готовили как на торги, на потеху, для игрищ иль заточения. Я предмет. Меня все ненавидят, боятся и презирают. Даже с сокровищами сбагрить не удалось, — он вскинул лицо, глаза его наполнились ртутью. — Это бесчестье!       Фирр склонил голову, поджал губы.       — Прости меня. Я бы отдал всю жизнь и полмира, чтобы остаться. Но мой долг... — он поморщился. — Я ведь тоже, как все, шёл сюда за трофеем. За доказательством удали. Я думал зарезать любого, кто помешает, и тебя, если откажешь. Собирался в мешке принести твою голову в Лигию, если отвергнешь....       Аристей вздрогнул, отпрянул.       — Тебе стоило так и сделать, — усмехнулся он зло. — Всё лучше, чем тот позор, что меня ожидает.       Фирр вспыхнул, подался вперёд, обхватил Аристея и зашептал горячо, убеждённо, с надеждой:       — Прошу, — утыкался он носом в висок, ерошил им волосы Аристея. — Прошу, отправляйся со мной, царь мой. Уйдём вместе! К чему кровь и разлад? Ты ни в чём не узнаешь нужды. Вся Лигия перед тобою склонится. Мой отец стар. Я буду править. И ты! — он потянулся к губам, но Аристей отвернулся.       — Спрячешь от всех? Найдёшь женщину. Ведь нужны сыновья! Натешишься. Выбросишь или убьёшь. Так что тянуть, если дорога одна — яма, камень.       — Ты зол и испуган, — покачал головою Фирр. — Ты не знаешь меня. Но я клянусь! — он тряхнул его за острые плечи. — Клянусь, так и будет! Ты единственный. У меня уже есть сыновья. Мне не нужно думать о продолжении рода. Лишь о счастье, о спутнике, что будет под стать и духом и волей. Ты мой, Аристей! Я это вижу. Я чувствую, — он приложил к сердцу руку. — Прошу, заклинаю! Что ждёт тебя в этих песках?       Аристей вскинул гордо бровь.       — Белый город мой дом, Фирр. Я сын пустыни и ветра. Пусть и проклятый сын, — усмехнулся он, — но моё место здесь. Я вскормлен зноем и сушью. Я не знаю иную судьбу. Я не верю...       — Ты сам говоришь, что ты пленник, — рычал Фирр. — Они ведь загубят тебя!       — Менять одну клеть на другую я не желаю, — отсёк его Аристей. — В Ирхасе я господин, в Лигии буду слуга.       — Так не будет, — качнул головой Фирр — в глазах плескалась досада и боль, и утрата.       — Довольно, — улыбнулся отчаянно Аристей. — Я вижу, ты думаешь, что говоришь сейчас правду. Из сердца, — он коснулся груди Фирра, что тревожно вздымалась, и тот накрыл ладонь Аристея своей. — Я полюбил тебя. Я узнал вкус желанья, — Аристей провёл пальцами Фирру по грубой щеке. — Возможно, это больше чем многие узнают за всю жизнь. Я счастливец, — голос его дрогнул слезами, но он не пролил их, сдержался. — Поцелуй меня и уходи, — выдохнул Аристей.       — Но... — вздрогнул Фирр.       — Нет, — твёрдо мотнул головой Аристей. — Не вини себя. Я отпускаю. Уходи. Наши миры слишком разные. Но я буду тебя вспоминать, — он посмотрел с нежностью. — Меч, что ранил... но пощадил, не убив. — Аристей потянулся за поцелуем, сам раскрыл губы Фирра своими, жарко обнял, вплёл пальцы в жесткие волосы. — Ступай, Фирр, — сказал он, с трудом отрываясь. — Обод над песком уже золотой. Время.       Фирр смотрел на него, умоляя, смотрел и не верил, что счастье было так близко — он держал его в своих руках, нежил. Но Аристей уже сошёл с ложа, отвернулся, спина его изогнулась — он стал одеваться. Фирр тоже поднялся, в молчании собирался, смотрел исподлобья.       — Аристей... — позвал он царевича, полностью облачившись. Тот обернулся — лицо как при встрече — прекрасное, но пустое, холодное, словно оцепенел. Царь царей! Его Аристей!       — Мой раб тебя проведёт безопасно до стен, — спокойно сказал он.       Фирр медлил.       — Прощай, мой дикарь. Мой лигиец. Да будут боги пустыни к тебе благосклонны, — и он отвернулся и щёлкнул перстами. За занавеской тут же мелькнула знакомая уже тень раба.       — Ты всегда будешь в моём сердце, прекрасный, — на прощание тихо сказал Фирр, уже держа в руке край палантина.       Аристей обернулся, руки его были сжаты — весь он словно из стали.       — В сердце твоём однажды будет копьё, — тихо сказал он. — Прощай, Фирр, прощай.       Юноша-раб поклонился, и Фирр пошёл следом.