Акварели

      Я всё ещё не мог поверить в то, что буквально за сутки моя жизнь совершила переворот на 180 градусов. Сначала я лишился квартиры, в которой обитал ни много ни мало около двух лет, а затем внезапно вернулся в Нью-Йорк, прикрываясь личностью хорошо знакомого, но притом не менее чужого мне человека.        Пока Итан мыл на кухне чашки из-под кофе, я вытаскивал из чемодана вещи и вешал их в шкаф в комнате Итана. От самого факта того, что я был желанным гостем не только в его квартире, но и в его спальне, у меня захватывало дух. Я был где-то на грани между непередаваемым восторгом, трепещущим в сердце, и животным страхом разоблачения, пульсирующего в висках и закупоривающего лёгкие.       Не волноваться было невозможно: в прошлом я, бывало, оставался у Итана на ночёвках, но ни разу не жил вместе с ним и спал только на диване в зеркальной гостиной, которая по ночам становилась особенно жуткой. Даже на уровне самых смелых подростковых фантазий я не предполагал, что когда-нибудь Итан предложит мне остаться у себя на неопределённое количество времени и без какого-либо смущения пустит в свою постель, поэтому мысленно твердил себе, что должен вылезть из кожи вон и, если потребуется, навсегда забыть про зону комфорта, чтобы не раскрыть себя и не разрушить неожиданно воплотившуюся в жизнь мечту.       Я разбирал вещи, а сам задавался множеством вопросов относительно того, каким образом сделать свою историю наиболее правдоподобной. Я рассматривал свои рубашки и джинсы и спрашивал себя, мог ли их носить Джером. Я смотрел на своё блёклое отражение в глянцевой поверхности створки шкафа и спрашивал себя, насколько мой цвет волос походил на каштановый цвет волос Джерома и стригся ли Джером так же коротко, как я. Я то и дело нервно прочищал горло, спрашивая себя, достаточно ли непоколебимо говорил, и размышлял о том, было ли реальным в одно мгновение перекроить себя, искусственно присвоив полностью противоположные моему складу черты характера.       Джером никогда не сомневался в том, чего хотел. Это, пожалуй, было единственной нашей точкой соприкосновения, и именно от неё я оттолкнулся, оставив позади дилемму о моральности своего поступка. Более того, выслушав Итана, я допустил мысль о том, что, напротив, поступил бы аморально, если бы признался в том, кем являлся на самом деле. Итан нуждался в поддержке и человеке рядом, который был в состоянии должным образом оказать ему эту поддержку.       Я настолько глубоко задумался, что не обратил внимания на то, как в спальню заглянул Итан. Он опёрся плечом о дверной косяк и бог весть знает как долго пристально наблюдал за мной, скрестив на груди теряющиеся в широких рукавах халата руки.       Он не мог понять, был ли обращён на него мой взгляд, потому что не различал моего лица, но, должно быть, заметил, что я перестал копаться в чемодане.       — Вещей, смотрю, у тебя немного, — прервал он тишину бесстрастным тоном.       — По правде сказать, это все мои вещи, — смущённо начал я, но одёрнул себя и сказал уже более твёрдо: — Не люблю лишнее барахло.       Итан хмыкнул.       — Что-то мне подсказывает, что в Пенсильвании у тебя не особо сложилось, раз ты без особых раздумий рванул ко мне только с одним чемоданом и даже наработки никакие с собой не повёз. Или же ты просто не думал, что чокнутый бывший предложит тебе задержаться надолго?       — Не называй себя чокнутым, — бросил я, застёгивая выпотрошенный чемодан и отставляя его в сторону. — Ты угадал, в Пенсильвании не сложилось, — чтобы не запутаться во лжи, я решил, что буду выдерживать баланс между фактами из жизни Джерома и своей собственной. — Я бросил университет, не доучившись последний курс. Как-то не заладились отношения с научным руководителем, и я не стал защищать диплом. Кажется, он считал меня бездарностью.       — Чем же ты сейчас занимаешься? Выставляешься где-то или так, халтуришь?       — Халтурю, полагаю. Пишу картины на заказ.       Итан многозначительно цокнул, и никак не прокомментировал сказанное.       — Ждал от меня большего? — сам спросил я, надеясь, что, приписав Джерому непримечательные достижения своей биографии, не испортил для Итана его образ.       — Я ничего от тебя не ждал, — выдержав некоторую паузу, произнёс Итан. — Мне всегда было без разницы, чем ты будешь заниматься в этой жизни и каких успехов добьёшься. Меня интересовало только то, чтобы ты оставался самим собой. Учитывая то, что ты не поладил с каким-то консервативным старпёром — такие ведь обычно в университетах преподают, ты явно остался прежним, и я этому рад.       Сам не зная за что, я хотел выразить ему свою благодарность, но он резко сменил тему:       — Ты закончил? Я бы хотел кое-что тебе показать.       Я последовал за Итаном в гостиную. Он подвёл меня к прежде пустому мольберту, на котором теперь стоял на половину законченный холст с грубо сделанным в чёрно-серых тонах наброском обнажённого парня. Парень лежал на животе, отвернувшись от смотрящего, и напряжённо сжимал пальцами складки полупрозрачной ткани, облаком окутывавшей его субтильный силуэт на полу.       — Не знал, что ты приедешь, и собирался сегодня продолжить писать. Работаю над этим убожеством уже несколько недель. Хотя «работаю» — это громко сказано, скорее перевожу краски и чертыхаюсь, — безразлично пояснил Итан, словно говорил не о своей картине, а о каком-то мусоре. — Пытался искать те самые новые форматы, а в итоге дошёл до примитивной порнухи, которой можно обучиться на месячных курсах и которую рисует каждый второй извращенец. Как тебе такое?       Я оглядел холст.       — Почему ты считаешь, что это убожество? Думаю, когда закончишь, будет выглядеть вполне достойно.       — М-да уж, — протянул Итан. — Задницы, изображённые в монохроме, достойными ещё никто не называл. Я ведь у тебя спрашиваю не для того, чтобы ты меня подбадривал, а для того, чтобы ты дал правдивую оценку. Сам бы с таким на выставку пошёл?       Вероятно, от Джерома Итан рассчитывал получить обоснованную критику и дельный совет, поскольку тот не сдерживался в выражениях и высказывал всё, что было у него на уме. Да и в искусстве он понимал многим больше меня, однако я предпочёл полагаться на ощущения и настоял на своём.       — Пускай тебе и кажется, что ты делаешь что-то банальное и несущественное, я не могу с этим согласиться. Ты привык гнаться за тем, чтобы всё было хорошо, как говорил: только лучше и лучше. Но преследуя идеальное, очень часто можно упустить из виду нечто важное и не заметить потенциала там, где он скрыт. В то время как он есть практически в любой задумке, нужно просто правильно его распаковать. Мне сложно сейчас однозначно сказать, хороша эта картина или плоха, поскольку она не завершена, но я бы точно не назвал её пустышкой и не отзывался о ней с таким презрением, с каким о ней говоришь ты. К слову, если тебе интересно, из университета я отчислился как раз из-за подобной, как ты выразился, примитивной порнухи.       — Сам выдающимся художником не стал, но при этом убеждаешь меня в том, что из говна можно сделать конфетку? — бросил Итан в шутку и рассмеялся.       — А я и не стремился стать выдающимся художником, — улыбнулся в ответ я, одновременно говоря и за Джерома, и за себя.       Итан потёр подбородок и, прищурившись, оценивающе уставился на холст. Не нужно было читать его мысли, чтобы понять, что его одолевали сомнения в успешном завершении полотна, но намного более явными сомнениями, отпечатавшимися на его лбу тонкими морщинками, были сомнения в самом себе.       Почему-то именно в это мгновение, когда я разглядывал острый профиль Итана, обращённый к картине, мне вспомнились слова Джерома.       По своему темпераменту Итан был эмоциональным и любые неудачи принимал близко к сердцу. Однажды его до глубины души потрясло то, как преподаватель в художественном классе, не проникнувшись его задумкой, в пух и прах раскритиковал работу, от которой он сам был без ума. В целом к критике Итан относился спокойно, однако в тот раз он воспринял её в призме того, что ему, должно быть, вообще не стоит рисовать, раз смысл его картин не понимали даже знающие люди. Тогда нам с Джеромом пришлось на пару отговаривать его не бросать занятия, и Джером был как никогда красноречив.       Я в жизни не смог бы дословно передать сказанное им, но смысл помнил достаточно отчётливо.       Он сказал, что все несовершенства человека — его победа. Если ты знаешь, точно знаешь, что отличаешься от большинства, обладаешь чем-то, чем не обладают другие, ты — сила. Тебя могут считать чудаком, безумцем, отчаянным малым, но в этом и заключается твоя уникальность. Тебя нельзя не заметить, потому что ты излучаешь особенную энергию, делишься особым настроением и транслируешь то, что далеко не все могут понять, если только они не такие же безумцы, как ты сам.        В прошлом меня раздражало, что именно Джером был тем, кто сказал подобное Итану. Но теперь на месте Джерома был я и мог озвучивать свои мысли его губами.       — Итан, не сомневайся, — я будто бы уже привычным для себя жестом взял его запястье и направил его руку к лежащей на подставке мольберта кисти. — У тебя сейчас непростой период, подобное со всеми случается: не только в творчестве, но и в повседневной жизни. Чтобы преодолеть его, тебе стоит определиться с горизонтом. Для этого непременно нужно оставить след на белом, по-другому эту линию не провести. Возможно, раньше для тебя это было просто, но ведь любое действие, способное изменять реальность, — героическое, верно?       Пальцы Итана сомкнулись на ручке кисти, но я не отпустил его руку, ощущая, как она подрагивает.       — Приступая к рисованию, художник начинает с чистой поверхности. Не обязательно с бумаги или холста, но поверхность обязательно должна быть белой. Ты же ведь знаешь почему? Мы называем её белой, потому что нам нужно какое-то определение, однако настоящее имя этой поверхности — Ничто, и для того, чтобы подчинить себе Его, необходимо проявить мужество. Нужно нарисовать свою линию горизонта, именно так. Но при этом открыть портал, через который может исторгаться тьма — ошибки, критика, непонимание, обвинения, пренебрежение. Ты никогда не боялся тьмы, так почему боишься сейчас?       Итан обмакнул кончик кисти в заранее разведённую краску.       — Тебя переполняет печаль? Пиши. Чувствуешь, что тебя затягивает пустота? Пиши. Винишь кого-то? Пиши. Испытываешь вину? Пиши. Больно? Пиши. Раздражён? Пиши. От всего устал? Пиши. Не получается примириться с одиночеством? Пиши. Тебя печалит прошлое? Пиши. Не удовлетворён настоящим? Пиши. Пугает будущее? Пиши. Ты не уживаешься с самим собой? Пиши. Не можешь есть? Пиши. Не можешь спать? Пиши. Тебя трясёт? Пиши. Впал в оцепенение? Пиши. Не хочешь ни с кем видеться? Пиши. Ненавидишь себя? Пиши. Презираешь других? Пиши. Разочаровываешься? Пиши. Утрачиваешь смысл? Пиши. Ошибаешься? Пиши. Не выходит делать ничего другого? Пиши. Сомневаешься? Пиши. Тревожишься? Пиши. Много мыслей? Пиши. Мысли расслаиваются волокнами, и не получается ухватиться ни за одну из них? Пиши. В тебе бушуют эмоции? Пиши. Ничего не чувствуешь? Пиши. Сталкиваешься с собственной беспомощностью? Пиши. Утрачиваешь веру в себя? Пиши. Опускаются руки? Пиши. Намереваешься всё бросить? Пиши. Ощущаешь себя бездарным? Пиши. Просто пиши.       Рука Итана дёрнулась, и мы оставили след на белом.