Акварели

      В холодильнике у Итана не оказалось ничего, кроме ореховой пасты и хлеба, поэтому мы позавтракали жареными тостами. Уплетая незамысловатый завтрак и в очередной раз рассматривая болезненную худобу Итана в вырезе халата, я отметил про себя, что нужно было бы купить продукты и последить за тем, чтобы он ел чаще.       Нашу и без того короткую трапезу прервала трель домофона.       Итан отложил почти не тронутый тост и поднялся из-за кухонного стола.       — Это мой натурщик. Подожди в гостиной, я представлю вас друг другу.       Натурщиком оказался стеснительный парень, возраст которого едва ли перевалил отметку в неубедительные 16 лет. Он был по-подростковому нескладным и настолько щуплым, что этого не могли скрыть ни футболка оверсайз, ни широкие штанины джинсов. Складывалось впечатление, будто Итан подцепил его где-то на школьном дворе и предложил вместо уроков заняться непыльной подработкой, требующей минимальных усилий, — всего-то иногда приходить в студию, чтобы в течение нескольких часов неподвижно лежать голым на полу.        Подобный выбор фактуры по многим параметрам был странным, не говоря уже о том, что Итан, рисуя этого паренька обнажённым, по сути, вступал в крайне неоднозначные взаимоотношения с несовершеннолетним. Если бы картина впоследствии вышла удачной и Итан принял решение выставлять её, возраст модели наделал бы много шума среди моралистов. Тем не менее таков был Итан: он часто выбирал нестандартное, на что иной и не взглянул бы, и притом его мало заботила этическая сторона творческого процесса. Осознанно ли или в силу обстоятельств, в работе с этим парнем он, видимо, руководствовался тем же принципом — видел в нём что-то особенное, что-то, что мог уловить лишь он один, в то время как остальное его не волновало.        Тем, что меня всё-таки возмутило, стал вовсе не возраст парня, а робкий поцелуй, который он оставил на щеке Итана, зайдя в квартиру. Итан в ответ неловко чмокнул его куда-то в лоб, и он с дурацкой улыбкой прошёл в гостиную.        Парень уже начал было стягивать с себя футболку, когда увидел сидящего на диване меня. Моё присутствие стало для него слишком неожиданным, поэтому он запнулся о собственную ногу и чуть не налетел на журнальный столик.        — Извините, я вас не заметил, — сконфуженно крякнул он.        — Я сейчас уйду, чтобы не мешать, — процедил сквозь зубы я настолько безразличным тоном, насколько удавалось изобразить.        Смущать парнишку не хотелось, но ещё меньше хотелось наблюдать за тем, как он будет раздеваться догола перед Итаном, с которым мгновение назад нелепо заигрывал.        Я собрался было подняться, но Итан встал сзади дивана и положил руки на мои плечи.        — Калеб, познакомься, это Джером. Какое-то время он будет жить со мной. Он тоже художник, поэтому можешь не стесняться его.        Глаза паренька округлились, и он вперился в меня недоумевающим взглядом.        — Ты говорил, что ни с кем не встречаешься, — вырвалось у него, но он тут же закусил губу, поняв, что сболтнул лишнего.        Сердце в моей груди ускорило бег, и я ощутил мерзкий привкус ревности, желчью подступившей к горлу. Однако, похоже, сказанное задело только меня: руки Итана оставались расслабленными и продолжали мягко, почти нежно надавливать на мои плечи. Проигнорировав претензию в свой адрес, Итан невозмутимо произнёс:        — Джером — мой старый друг. Он приехал из Пенсильвании пару часов назад и ещё не успел отдохнуть с дороги. Надеюсь, он не смутит тебя, если во время нашей работы побудет в другой комнате?        Паренёк обиженно насупился, но кивнул. Он не разделся, пока я не удалился в спальню и плотно не закрыл за собой дверь.        После слов Итана я впервые за утро почувствовал усталость. Он был прав: мне следовало отдохнуть, и я растянулся на его кровати, позволяя напряжению, скопившемуся почти за 24 часа поездки в поезде, растечься по конечностям. В руках и ногах слабо покалывало, и мягкость матраса соблазнительно приглашала оставить все размышления на потом и расслабиться.       Уткнувшись в подушку, пропитанную запахом цитрусового шампуня Итана, я закрыл глаза и попытался заснуть.        Вот только сон не шёл. Из гостиной не доносилось ни шороха, но меня одолевали навязчивые мысли о том, что за стенкой Итан находился наедине с обнажённым и далеко не равнодушным к нему парнем. Итан не испытывал к нему никакого интереса, помимо разве что творческого, в этом я не сомневался, однако этот факт не усмирял моего раздражения. Пусть и профессиональным взглядом, Итан пристально разглядывал изгибы тела парнишки и в деталях переносил их на холст прямо в тот момент, пока я безрезультатно старался задремать.        Сколько дней и часов они уже так провели и сколько ещё проведут, пока картина не будет дописана?       Я перевернулся на спину и уставился в потолок.        Тело… Взгляд художника… Детали…       Я резко сел и тряхнул головой, чтобы отогнать подступившую панику.        Джером спал с Итаном. Как я мог не подумать об этом раньше?       Итан знал каждую линию, каждую мышцу, каждое несовершенство его тела, понимал все его реакции и чувственные проявления. Ложные воспоминания могли повлиять на восприятие моего голоса, но намётанный глаз художника, улавливающий любые мелочи, нельзя было обмануть: различал Итан моё лицо или нет, моё тело выдало бы меня, стоило мне только раздеться перед ним.        Я и раньше стеснялся своей фигуры. Когда в прошлом нам случалось переодеваться в компании друг друга и я украдкой рассматривал Джерома, мой взгляд невольно цеплялся за его рельефный торс, жилистые руки, не менее подкаченные ноги. А ведь он даже не занимался специально спортом или по крайней мере я об этом не знал. Мне было тяжело набирать мышечную массу и для того, чтобы хотя бы приблизиться к такому телосложению, мне требовалось пить белковые коктейли и каждый день тренироваться, в то время как Джерому было достаточно заниматься физическим трудом и кататься на велосипеде.       Если поначалу я ещё предпринимал попытки улучшить свой внешний облик, то, когда окончательно смирился с тем, что Итан всё равно никогда не будет смотреть на меня с тем же восхищением, с каким смотрел на Джерома, перестал изматывать себя тренировками.       По сей день несмотря на то, что я не особо принимал свой образ тела и не считал его привлекательным, самоуничижение редко тяготило меня. Теперь же сознание своей физической непривлекательности обрушилось на меня с новой силой, будто я снова стал зажатым подростком, не принимающим себя настолько, что пускался в беспощадное самобичевание.       В приступе отвращения я разворошил застеленную постель и с головой забрался под одеяло, будто это помогло бы спрятаться от самого себя.       Я мог притвориться тем, кем не являлся.        Я мог скопировать речь и повадки Джерома.       Я мог позаимствовать его стиль.        Я мог насильственно привить себе черты его характера.        В конце концов я мог стать для Итана человеком, в котором он отчаянно нуждался.        Но я был не в состоянии что-либо сделать со своей физической оболочкой, выдававшей меня с потрохами.       Средний рост. Ничем не примечательное телосложение. Грубая кожа. Недостаток объёма. Несовершенство формы.       Трясясь от омерзения, я под одеялом обхватил руками грудную клетку и вцепился ногтями в ткань футболки, мечтая содрать с себя кожу и раздробить в пыль свои кости.        Итан всё узнает. Итан разоблачит меня. Итан возненавидит меня за обман.       Итан…               

***

              — Эй, ты не заболел? — тёплая рука скользнула по моим волосам.        Я с усилием разлепил веки и откинул край одеяла со своего лица. Какое-то время я не понимал, где нахожусь и кому принадлежит нависший надо мной силуэт. Из заторможенности меня вывел шутливый голос Итана.       — Ты проспал больше семи часов. Уж извини, пришлось тебя разбудить. Иначе что бы ты делал ночью?       — Тоже бы спал, — я выбрался из-под одеяла и потянулся. — Больно мягкая у тебя кровать, чтобы отказывать себе в таком удовольствии.       В голове гудело, но в целом сон пошёл мне на пользу. Сложно было сказать, когда в последний раз я спал так крепко. Несмотря на смятение, накрывшее меня накануне, мой сон был мирным и без пробуждений.       Как выяснилось, всю мою спячку Итан работал над картиной. Калеб ушёл около двадцати минут назад, и Итан убрал холст с мольберта, чтобы он не мозолил глаза. Итан не произносил ничего вслух, но его плотно сжатые губы свидетельствовали о том, что результат его не удовлетворил. Между его светлых бровей залегла морщинка, и он, выпив чашку кофе, предложил:       — Не хочешь пройтись? Я проветрюсь, а ты вспомнишь старый добрый Гринвич-Виллидж.        Я промолчал о том, что и без прогулок помнил горячо любимый мной квартал как свои пять пальцев, и согласился.       Мы накинули пальто и вышли в сумерки.       Спускаясь по ступенькам подъезда, Итан повязал вокруг шеи тёмно-синий шерстяной шарф, а потом взял меня под руку и повёл вглубь домов. Я молча последовал за ним, едва сдерживая улыбку.       Прогуливаясь вместе с Итаном по старому кварталу, я ощущал, как время замедлилось и потекло вспять, чтобы дать мне возможность полностью погрузиться в прошлое – прошлое, в котором Итан выбрал меня, а не Джерома.       Старинные фонари, расположенные вдоль узких улиц, излучали тёплое желтоватое свечение и отбрасывали длинные тени на каменные стены зданий. Далёкий шум города, гудки машин, перекликающиеся голоса прохожих и переливы уличной музыки вибрировали в прохладном влажном воздухе, трогательно обволакивали приглушёнными колебаниями, и я растворялся в них, ведомый Итаном.       Мы проходили мимо уютных кафе, ресторанчиков и баров. За панорамными окнами я видел множество людей. Они сидели за столиками, выпивали, разговаривали и смеялись. В нос ударяли ароматы кофе, пряностей и цветов, создавая сложный букет запахов, и мне захотелось есть. Однако Итан не собирался останавливаться и по-прежнему тянул меня дальше по проулкам.       Я догадывался, куда он шёл.       Когда мы очутились на детской площадке, которая пряталась в крохотном сквере, затесавшегося среди домов, Итан спросил:       — Помнишь это место?       Я опустился на одни из двух деревянных качелей и оттолкнулся от земли.       — Конечно.       — Посиди здесь. Я скоро вернусь.       Я не стал возражать.       При каждом толчке качели издавали протяжный лязг и гремели цепями, но эти звуки не давили на барабанные перепонки, а только глубже погружали меня в воспоминания о юности.       Когда-то эта детская площадка являлась для меня символом беззаботности и свободы. На ней мы с Итаном и Джеромом проводили летние ночи, воображали и фантазировали, рассуждали о творчестве и делились своими задумками. Вернее, всё это делали Итан и Джером, а я наблюдал за ними, впитывал все слова, что слетали с их губ, и наслаждался тем, что тоже был причастен к этому почти что магическому таинству, в котором рождались идеи и самые смелые планы.       Должно быть, Итан с Джеромом собирались здесь и без меня, но я не успел распробовать эту мысль.       Итан вернулся. Он протянул мне бумажный пакет со спрятанной в нём бутылкой чего-то, остро отдающего спиртом, и плюхнулся на качели рядом.       — Виски?       — Ага.       Он поднёс к губам точно такой же пакет.       — Не лучше было бы поесть перед тем, как выпивать? — вырвалось у меня.       — Ты голоден? Прости, я как-то не подумал об этом.       — Не голоден, — отмахнулся я.       Чтобы не нарушать сложившуюся хрупкую атмосферу ностальгии, я тоже приложился к бутылке.        Какое-то время мы выпивали молча. Я — неспешно, небольшими глотками, обжигая горячительным горло, Итан — порывисто и без передышек. Складывалось впечатление, будто он привык выпивать много, раз даже не морщился от вкуса терпкого сорокаградусного напитка и глушил его залпом.        От чего он стремился сейчас убежать? Сейчас. Когда было так безмятежно и хорошо.        — Итан…       — Поцелуй меня, — внезапно протараторил он, не давая мне закончить.        Мои щёки обдало пламенем.        — Что?        — Неужели подобное стоит повторять дважды? Ты же прекрасно меня слышал.        Он говорил и не смотрел в мою сторону, крепко сжимая в пальцах бутылку.       — Слышал, — произнёс я на выдохе, не веря в то, что у меня не возникло слуховой галлюцинации.       — Так не делай вид, что удивлён и тебе этого не хочется.       Не отдавая до конца себе отчёт в том, что происходит, я отставил пакет с бутылкой на землю и соскочил с качелей, приземлишь на ватные ноги.        Итан всё ещё беззаботно раскачивался, делая вид, что не замечает того, как я подошёл. Я ухватился за цепь качелей и, вынуждая его затормозить, склонился к его губам.        Склонился и замер.        — Ну, и чего же ты ждёшь?       — Итан, я…       Я не боялся, что он раскроет меня именно сейчас. Я боялся того, к чему может привести этот невинный поцелуй, ведь я так долго его ждал. Кажется, ждал всю свою сознательную жизнь.       — Раньше тебя не приходилось уговаривать.        Итан зажал бутылку между коленей, освобождая руки, и неуклюже схватил меня за подбородок. Он сам подался навстречу, сократив последние сантиметры разделявшего нас расстояния, и окончательно лишил меня рассудка.       Прикосновение его горячих губ разорвалось в затылке снопом ярких искр. Мир померк, а затем обрушился на меня всей своей тяжестью.       Я чувствовал каждый камень и песчинку под подошвами ботинок, чувствовал каждый взгляд окон-глазниц окружавших нас домов, чувствовал движение воздуха на своей коже, руки Итана, теперь обнимавшие меня за шею, его сердцебиение и трепет.       Прошлое и настоящее сложились воедино и нашли своё воплощение в том самом мгновении, когда мы с Итаном слились в дурманящем поцелуе. Я больше не осознавал, где заканчивается моя личность, а где начинается личность Джерома: настойчивые движения губ Итана стирали границы моего «я» и очерчивали новые — «мы». Я и Джером, Итан и Джером, я и Итан объединились в общей целостности, выходившую за рамки времени и пространства. Наши судьбы переплелись, сжигая мосты и образуя новую прочную связь на уровне душ.       Отныне Итан полностью принадлежал мне, кем бы я в действительности ни был.