Акварели

      В этот вечер мы так и не поужинали. Итан, за один присест выпивший половину бутылки виски, еле держался на ногах, и я не стал настаивать на том, чтобы зайти в какую-нибудь забегаловку перекусить. Есть уже не хотелось: после поцелуя я напрочь забыл про пустой желудок и, кажется, тоже в какой-то степени захмелел, пусть толком и не мог опознать отчего — от невероятной близости раскрасневшегося Итана, не контролирующего себя, или же от алкоголя.       Мы поменялись местами, и до дома уже я вёл Итана под руку. Он висел на моём локте и весь путь то хихикал себе под нос, то бубнил что-то о том, что на улице слишком свежо и он хочет как следует нагуляться, прежде чем возвращаться в душную квартиру. Близилась ночь, и в действительности было не столько свежо, сколько зябко, но Итан этого не ощущал, и, видимо, настолько разгорячился, что ему стало жарко. Не успели мы дойти до дома, как он начал разматывать свой шарф.       — Грёбаная тряпка, — выругался он, на ходу борясь не слушающимися пальцами с туго завязанным узлом ткани.       — Любимый, что ты делаешь? Холодно же.       Итан перестал теребить шарф и отпустил мою руку. Он встал как вкопанный посреди улицы и надтреснутым голосом спросил:       — Как ты меня назвал?       Я пожал плечами. Это определение многие годы являлось для меня синонимом его имени, и я бережно хранил его в своём сердце. Оно ждало своего часа, чтобы в правильный момент быть озвученным вслух так же естественно и непринуждённо, как теперь могли быть озвучены и любые другие определения, принадлежавшие Итану.       Родной. Дорогой. Обожаемый. Желанный. Мой.       — Мало же тебе нужно, чтобы разбрасываться такими словами, — как-то невесело усмехнулся Итан и, скрестив руки на груди, с вызовом глянул на меня. — Если я всё ещё для тебя любимый, чего ты ждал? Ну, бросил. А после этого пять лет пропадал. За всё это время не обмолвился со мной ни единым словом даже в переписке, будто меня никогда и не существовало. Если бы я сам тебе не позвонил, скорее всего, ты бы и не вспомнил про меня. А теперь считаешь, что так просто можно всё вернуть и я на радостях оттого, что ты до меня снизошёл, на шею буду тебе вешаться?       Резкая смена настроения Итана ввела меня в недоумение. Какие-то несколько минут назад мне думалось, что наш поцелуй, инициированный Итаном, был своего рода негласным контрактом — печатью, закрепившей наши отношения.       Неужели для Итана это было не так, и он попросту намеревался отомстить Джерому имитацией сохранившихся взаимных чувств?       — Итан, послушай... Пять лет назад я совершил ошибку. Большую ошибку. И потом тоже, когда по прошествии нескольких лет не решился тебе написать. Думал, тебе это уже не нужно. Что ты нашёл кого-нибудь другого. Сам уже давно позабыл про меня. Я понял, как ошибся, только когда услышал твой голос по телефону. Тогда я... Я задался вопросом: в самом деле, чего я ждал? Почему так сомневался и чего именно боялся?       Говоря от имени Джерома и пытаясь оправдать его ошибки, я в том числе говорил и о себе. Ведь в конце концов на мне тоже лежала вина за то, что я слишком много времени потерял напрасно, хотя мог признаться Итану в своих чувствах ещё тогда, когда нас что-то связывало и мне не приходилось выдавать себя за другого, чтобы получить его внимание.       — Итан, пожалуйста... Если ты сможешь простить меня за наше прошлое, я...       Вдруг Итан расхохотался, чем ещё больше смутил меня.       — Не вижу твоего лица. Да и не представляю в общем-то тоже. Но гипотетически могу предположить, что у тебя сейчас на нём вырисовывается какое-то очень сложное выражение, — бросил он и приблизился ко мне. — Для чего начал оправдываться? Знаешь же ведь, что как бы я ни сопротивлялся и ни пытался воззвать к собственной сознательности, всё равно перед тобой всегда буду проигрывать. Так что да, выходит, что иных вариантов нет — буду вешаться тебе на шею, несмотря ни на что.       В подтверждение своих слов он снова обнял меня за шею и уткнулся лбом в мой лоб.       — Что скажешь, сделаешь мне больно в этот раз или всё будет по-другому, любимый?       Мою грудь сжало невидимыми тисками. В горле застрял ледяной комок жестокой правды, которой я не мог поделиться. Собрав в кулак всю свою волю, я проглотил его и загнал как можно глубже в глотку, отчего он колючими шипами царапнул гортань, и у меня перехватило дыхание.       — Всё будет по-другому, — не дыша прошептал я, теснее прижимаясь к Итану и утыкаясь носом в его шарф.       Итан ведь не узнает, кто я?       Не узнает, а, значит, ему не будет больно. Этого я бы не допустил.       Мы вернулись домой, обнимаясь за плечи. В тёплом помещении Итана совсем разморило, и он затормозил в прихожей после того, как скинул ботинки. Мне пришлось помочь ему раздеться, и хоть я и старался оставаться невозмутимым, внутри у меня всё переворачивалось от восторга.       Оттого, как Итан доверчиво, будто маленький ребёнок, развёл руки в стороны, пока я стягивал с него пальто, а затем уже в спальне так же послушно позволил снять с себя джемпер, я вновь испытал смешанные чувства. Я усадил его на кровать и, когда он остался в одних джинсах, желание сделать что-то неправильное, грязное и порочное вступило в конфликт с щемящей нежностью, вызванной его беззащитным и потому особенно трогательным видом. Алкоголь сделал его тело слабым и одновременно соблазнительно податливым. Улетучилась и напористость Итана: он молча двигался навстречу моим ладоням и, как разомлевший от долгожданной ласки кот, довольно жмурился при каждом моём прикосновении. Обворожительно сентиментальный, он был не таким решительным, каким проявлял себя на улице, и во время того, как я всё-таки начал спускать штанины с его худых ног, запустил руки в мои волосы и лёгкими движениями стал перебирать пряди.       — Ты теперь стрижёшься короче. Почему? Мне нравилось, когда ты был лохматым.       Отгоняя от себя пошлые мысли, скопившиеся напряжением внизу живота, я предпочёл проигнорировать его комментарий.       — Где твоя домашняя одежда? В чём ты спишь?       — Не перестаёшь меня удивлять. Я сплю голым, ты забыл? С тобой точно всё в порядке, м?  — он как бы невзначай, будто это и не его нога была вовсе, упёрся ступнёй между моих разведённых коленей. — Вроде бы я приложился черепушкой, а не ты. Не жалуешься на проблемы с памятью?       Если бы Итан видел моё лицо, он непременно бы заметил, как мои щёки покрылись пунцовыми пятнами. Я отшатнулся от него.       — Со мной всё в порядке. А вот ты, похоже, перебрал.       — В какого недотрогу ты превратился, — шутливо фыркнул Итан и откинулся на кровать. — Ладно, я спать. Надеюсь, ты тоже ляжешь со мной.       — Да, конечно. Только в душ схожу, — все ещё сконфуженно пробормотал я.       Из спальни я вышел на негнущихся ногах под звонкий смех Итана. Может, Джером в моём исполнении и не был идеальным, но вот Итан оставался таким, каким я всегда его знал, и это грело мне душу многим сильнее, чем его неприкрытый флирт.       Только вот проблема заключалось в том, что в реальности Итан всё-таки не был прежним. В нём могли сохраняться взбалмошность и безрассудство, он мог вести себя как ни в чём ни бывало и искренне улыбаться, но всё же что-то глубоко внутри него было сломано, и это было связано не столько с прозапогнозией, сколько с его изменившимся восприятием самого себя.       Я столкнулся с этим ночью.       Когда я вернулся из душа, Итан уже безмятежно сопел. Я забрался под одеяло, привалившись к его тёплому боку, и почти мгновенно заснул. Мы мирно спали, пока меня не разбудил страшный грохот.       Подскочив в постели, я обнаружил, что Итана рядом не было.       Я нашёл его в ванной.       Плиточный пол небольшого помещения был усыпан осколками. Они угрожающе поблёскивали в свете галогеновых ламп, взиравших множеством флуоресцентных глаз с натяжного потолка. Возле эмалированной ванной валялся треснувший фен. Итан сидел среди всего этого хаоса, скрючившись пополам и поджимая под себя голые ноги. Мелкие осколки впивались в его колени, но он не чувствовал этого и, обхватив голову, покачивался вперёд-назад, лишь углубляя порезы. Из его рта вырывались хрипы, смешивающиеся с невнятным мычанием.       Мой взгляд метнулся к обнажившемуся клочку стены над раковиной. Раньше на нём висело зеркало — как и зеркала в гостиной прикрытое тканью.       Я застыл на месте. В висках клокотало, и сквозь плотную вату подступающего ужаса ко мне медленно подкралось понимание произошедшего и того, что я сделал.       — Зачем… — просипел Итан. — Зачеммммм…       — Итан, прости. Я не хотел. Чёрт возьми, Итан… Я не специально, прости, — я подскочил к нему и буквально соскрёб с пола, сминая в руках его трясущееся тело.       Как я, зная о трудностях Итана, мог повести себя столь неосторожно? Почему не подумал наперёд? Как позволил себе с такой невнимательностью относиться к его вещам и дому, в котором даже ткань, прикрывавшая зеркало, имела смысл?       Когда я перед сном собрался почистить зубы, я столкнулся с тем, что мне было очень непривычно делать это без зеркала, и я без задних мыслей сбросил с него ткань, забыв потом занавесить снова.       — Итан, клянусь, этого больше не повторится. Я не…       Не представлял, что он настолько боялся зеркал? Не подозревал, что у него в принципе развился подобный страх? Не осознавал глубину влияния болезни на его повседневную жизнь? В целом до конца не понимал, что он болен, потому что он практически ничем этого не выдавал?       Грудная клетка Итана тяжело вздымалась. Я слышал, как надрывно ухало его сердце, будто стремилось проломить рёбра и сбежать из костяной клетки на свободу. А я не был сообразительным Джеромом и не имел понятия, что следовало сказать, чтобы унять его неистовый бег.       Я лишь продолжал сжимать Итана в бесполезных объятьях и через его тонкую кожу ощущал вибрации пронизывающей его паники. Он всё ещё мычал куда-то мне в плечо. Его искажённый голос пронзительно разрывал воздух и не был похож на голос психически здорового человека. Монотонные утробные звуки отдавались болью в моей собственной груди, но я не намеревался отпускать Итана, боясь, что в таком состоянии он причинит себе вред. Он то и дело судорожно сжимал и разжимал кулаки, пытался ухватиться костлявыми пальцами за своё горло, но я не давал ему прикоснуться к себе, крепко стискивая его худой торс.       Минуты утекали одна за другой, а мы так и стояли, слившись воедино, но мысленно находясь в совершенно разных вселенных. Время измерялось только сбившимся дыханием Итана и судорожными вздохами отсчитывало мгновения его безумия.       Казалось, мы могли простоять так до самого утра, однако Итан неожиданно замолк.       — Я в порядке, — давясь воздухом, выдавил он. — Можешь отпустить.       Я нехотя ослабил хватку, и Итан сам освободился из кольца моих рук. Он отступил от меня на шаг и обнял себя за плечи, стыдливо сжавшись и уставившись себе под ноги.       — Ты бросишь меня? — сухо спросил он.       Его невпопад брошенная фраза лишила меня дара речи.       — О чём ты говоришь? Почему я должен тебя бросить?       — А сам не понимаешь? Я вообще-то ненормальный. И то, что ты сейчас видел, со мной случается часто. Не так часто, как когда я ещё не занавесил зеркала, но достаточно часто для того, чтобы это напрягало окружающих.       — Но я не окружающие.       — Это не делает меня меньшим убожеством и не меняет того факта, что я неполноценный. Я уже не тот, разве ты этого не замечаешь? Я сейчас… — Итан вцепился в волосы на висках и в жесте отрицания дёрганно замотал головой. — Да я вообще не знаю, что я такое. Вероятно, то самое мутное пятно, которое вижу в своём отражении в зеркале.       — Что ты имеешь в виду?       Я хотел снова обнять его, но он сделал ещё один шаг назад.       — Я ведь не только чужих лиц не различаю, но и своё тоже. Только если с другими людьми основная сложность состоит в том, что я никого не запоминаю и не узнаю, то с собой всё намного труднее и запутаннее. Когда тебе отрезают руку или ногу, ты хотя бы понимаешь, что на месте утраченной конечности что-то раньше было. Ты можешь видеть её отсутствие и иногда испытывать фантомные боли, но в моём случае я даже не осознаю, что утратил и как должно быть. Не только не воспринимаю зрительно в отражении, но и на уровне самовосприятия не осознаю, что у меня есть лицо, из каких элементов оно состоит и как ими управлять. Быть может, прямо сейчас мой правый глаз косит в сторону и не смотрит на тебя, а рот перекошен набок, но я этого не знаю, а если бы и знал, то не смог бы контролировать. Всю переднюю часть черепа словно растворили в кислоте вместе с нужными рецепторами, но проблема заключается в том, что мне кажется, что я был таким всегда, и только внутреннее, чисто интуитивное знание о том, что всё было когда-то по-другому и то, о чём я сейчас не имею ни малейшего представления, некогда было естественно заложено в меня природой, разрывает меня на части. Нужен я тебе такой? Да я уже не нужен сам себе.       Во мне поднялась волна непринятия, вследствие чего ко мне вернулись осознанность и былая уверенность в том, что я способен помочь Итану.        Я приблизился к нему, преодолевая невидимый барьер между нами, и опустил ладони на его щёки        — Ты утратил идею лица и ничего не понимаешь, значит, буду понимать я. Ты не видишь лица, значит, буду видеть я. Стану твоими глазами, стану твоей утраченной способностью воспринимать.       — Как? — отчаянно вымолвил он, всё же перестав гипнотизировать пол и подняв на меня взгляд.       — Очень просто. Смотри, это твой нос, — я прикоснулся к нему губами. — Чувствуешь? Он есть. Ровный и аккуратный. А это скулы, — я нежно провёл большими пальцами по точёным линиям. — Чувствуешь? Острые из-за того, что ты потерял в весе, но такие же изящные, как и в прошлом. Твои глаза, — я нежно припал губами сначала к полуприкрытому бледному веку одного глаза, затем другого. — Такие же ясные и бездонные, как высокое летнее небо в солнечную погоду. А вот здесь рот, — я легко мазнул по его губам своими. — Он нисколько не перекошен, но вытянут в тонкую полоску, потому что ты печален. Вот только всё это — не ты. Я люблю твоё лицо, оно прекрасно, но оно для меня — это не ты. Ты всё так же вызываешь восхищение. Ты всё ещё способен создавать удивительные вещи. Ты по-прежнему остаёшься собой — быть может, более растерянным, чувствующим себя беспомощным и одиноким, но собой. И всё, что с тобой происходит, меня не пугает. Такого тебя я тоже люблю.        Щёки под кончиками моих пальцев полыхали и стали влажными.        — Ты правда не оставишь меня?        — Не вижу для этого ни единой причины.       По лицу Итана текли слёзы, и они осели солёным привкусом на моём языке, когда он жадно, как хищник в агонии, который ещё секунду назад мог стать жертвой, поцеловал меня. Он обнял меня за шею, повиснув на мне всем своим весом, и в исступлении впился в мои губы.       Испив меня до закончившегося в лёгких кислорода, он отстранился и, задыхаясь сам, выдохнул:       — Хочу тебя. Прямо сейчас.       Даже будь у меня достаточно выдержки, в этом момент я ни за что не смог бы ему отказать. Однако у меня было одно условие.       — Тебе придётся научиться смотреть на себя заново. Моими глазами.       Я подхватил его под бёдра и направился в гостиную, где собирался сбросить ткань со всех зеркал, чтобы показать ему, каким он был для меня на самом деле.       Любимым. Родным. Дорогим. Обожаемым. Желанным.       Моим.