Акварели

      Я опустил Итана на тёмный кожаный диван, на котором мы целую вечность назад пили утром кофе. От соприкосновения с прохладной поверхностью кожа Итана мгновенно покрылась мурашками, и оттого, как он вздрогнул, я только теперь в полной мере осознал, что восприятие меня не обманывало: сейчас, как и до этого в ванной, Итан представал передо мной полностью обнажённым.       Он всё ещё обнимал меня за шею, не желая отпускать, и, когда я собирался отстраниться, возмущённо поморщил нос. Я не успел опомниться, как он закинул на меня ногу, стискивая коленом мою талию в плотный капкан и вынуждая меня склониться ещё ниже к себе. Из-за его неожиданной прыти и явственно ощутимого возбуждения, которым он в таком положении упирался в мой живот, я, сбитый с толку, чуть плашмя не упал на него. Вовремя уперевшись ладонью в диван сбоку от его головы, я всё же удержал равновесие.       — Итан, погоди. Не так же быстро...       Итан заткнул меня поцелуем, самовольно вторгнувшись языком в мой рот и всё сильнее прижимая меня к себе. Он по-собственнически дразнил мои губы и не позволил мне перехватить инициативу, когда я попытался сплести наши языки. Чем больше он распалял меня и чем меньше я соображал, тем дальше я отходил от своих первоначальных фантазий, рисовавших мне совершенно иную картину нашего первого секса.       Я не мог допустить того, чтобы Итан, поддавшись спонтанному порыву, превратил наше единение, о котором я думал, мечтал и грезил наяву на протяжении многих лет, в акт неконтролируемого животного спаривания. Я хотел, чтобы он отдавал себе отчёт в том, что происходит. До стиснутых зубов жаждал, чтобы он прочувствовал каждое мгновение нашего слияния. Чтобы каждое моё прикосновение навсегда запечатлелось в его памяти и стёрло поблёкшие воспоминания о ночах, проведённых им с Джеромом.       Я собирался вкусить его, смакуя каждый миллиметр его тела, ловя каждую судорогу, которой он отозвался бы на мои движения, наслаждаясь каждым вздохом, слетевшим с его губ, и в унисон отвечая каждому его стону.       А что было самым важным — мне нужно было видеть его, ведь, каким бы художником я ни был, я всё же им был, и в этом мире для меня существовала только одна муза.       Я с усилием оторвался от Итана и вытер тыльной стороной ладони бежавшую из уголка рта дорожку слюны.       Губы Итана раскраснелись, он рвано ловил воздух, и его грудная клетка судорожно вздымалась подо мной. Его взгляд был затуманен, и он смотрел куда-то мимо меня. Когда я скинул с себя его ногу, он внезапно как-то обмяк, будто вложил в наш неистовый поцелуй последние силы, оставшиеся в нём после панической атаки, и его руки плашмя упали на диван, давая мне свободу.       Я наконец-то смог выпрямиться и отошёл от дивана, чтобы осуществить задумку с зеркалами, но почувствовал, что он смотрит мне в спину.       — Я тебя больше не привлекаю? Ты поэтому хочешь сбежать?       — Ты ошибаешься.       Не дожидаясь ответа, я подошёл к одной из стен.       За мной послышался скрип дивана.       — Что ты собираешься сделать? Джером, не...       Я непоколебимо дёрнул за тканевый полог, обнажая гладкую поверхность широкого вертикального зеркала. В отражении я увидел Итана, который сидел на краю дивана, поджав колени к груди, словно внезапно начал стыдиться своей наготы, и с непроницаемым выражением не моргая смотрел в мой затылок.       — Зачем ты это делаешь? Захотелось ещё больше поиздеваться?       — Нет. Подойдёшь ко мне?       Итан в отражении не шелохнулся, но и я не планировал сдвигаться с места.       — Итан, — я поймал его взгляд в отражении. — Ты доверяешь мне?       Он не отозвался.       — Если доверяешь, пожалуйста, подойди.       На какой-то миг мне показалось, что Итан снова проигнорирует меня, однако он как-то криво усмехнулся и медленно, будто не владел своим телом, опустил с дивана сначала одну босую ногу, затем другую и, скрестив руки на груди — скорее по привычке, чем проявляя протест, нерешительно приблизился ко мне.       — Позволь мне, — я подвёл его почти вплотную к зеркалу, а сам встал сзади, уперевшись подбородком в его острое плечо. — Опусти руки, пожалуйста.       — Джером, да какого...       — Пожалуйста, — моё отражение нежно провело ладонью по его локтям, вынуждая расслабить скрещенные руки.       При виде Итана в отражении в полный рост у меня сладко заныло в паху, и я вжался в его ягодицы бёдрами, чтобы он ощутил, что я нисколько не намеривался издеваться над ним, а лишь решил продлить прелюдию.       — Расскажи мне, что ты видишь?       — Джером, чтобы ты ни задумал, это... — моя левая рука в отражении опустилась на по-прежнему твёрдый член Итана, и он шумно выдохнул. — Это плохая идея. Тем более после того, что случилось в ванной.       — Не правда, — зашептал ему на ухо я, начиная размеренно водить вдоль ствола. — Это лучшая идея из возможных.       — Не согла... Ммм, — я задел уздечку, и Итан в отражении нетерпеливо закусил губу.       — Тогда, может, я могу рассказать, раз ты так несговорчив?       Моя правая рука в отражении опустилась на подбородок Итана и поползла вниз по бархатной коже точёной шеи к хрупким ключицам.       — Посмотри. Видишь? Кожа на твоей шее такая бледная и тонкая, что кажется, если я надавлю на неё, останется след, — я нажал указательным пальцем на выступающий кадык, чувствуя, как горло Итана судорожно сжалось. — А как ты думаешь, что будет, если я прикоснусь к твоей шее губами? Скажем, в самом чувствительном месте, где сосуды ближе всего прилегают к коже? — я дотронулся до пульсирующей сонной артерии, ощущая кончиками пальцев дрожь Итана. — В последние годы я много размышлял об этом, и что-то мне подсказывает, что если я сделаю так, то уже не смогу остановиться. Твоя шея станет багровой от распустившихся на ней бутонов. Возможно, на ней даже появятся следы зубов и кровоподтёки, но ты не попросишь меня остановиться, а будешь только сильнее запрокидывать голову, чтобы я поставил как можно больше своих отметин. Что скажешь?       Рот Итана в отражении приоткрылся, он в самом деле собирался что-то ответить, однако я стал двигать левой рукой по его члену более резко, увеличивая трение, отчего вместо слов услышал вожделенный вздох.       — Взгляни сюда, — моя правая рука в отражении переместилась на розоватый сосок, напряжённый от возбуждения и ночной прохлады. — Я также много думал о том, насколько чувствительны твои соски. Можешь ли ты быть возбуждённым настолько, что мне будет достаточно помассировать их для того, чтобы ты застонал, или же придётся влажно ласкать их языком, пока ты будешь впиваться в мои волосы на затылке и извиваться подо мной, требуя большего?       Член Итана обильно истекал смазкой, пачкая мою ладонь, и я ускорил движения.       — Полагаю, меня и самого не удовлетворили бы засосы на твоей шее и игры с сосками, — я ухватился за угловатое бедро Итана, поворачивая его к зеркалу полубоком. — Посмотри на свои бёдра. Видишь? Кожа на них едва ли более грубая, чем на шее, — я очертил большим пальцем выступающую тазовую кость и заскользил по ней к внутренней стороне бедра. — Интересно, если бы я принялся горячо и жадно целовать тебя здесь, но намеренно игнорировал твой член, ты бы стал умолять меня отсосать тебе? А может, меня и умолять бы не пришлось, и я сам бы не устоял от того, чтобы обхватить губами твою лоснящуюся налитую головку и заглотить целиком, позволяя тебе толкаться в мой рот, всаживая до самой глотки?       По-прежнему сжимая внутреннюю часть бедра Итана правой рукой, левой я стал дразнить его головку круговыми движениями, размазывая по ней предэякулят и имитируя ритмичные движение языка.       — Прекрати, — просипел Итан, слабо схватившись за мою левую руку. — Я же сейчас кончу.       — А я всегда представлял, как ты кончаешь от другого.       Голубые глаза Итана в отражении широко распахнулись, и он вскрикнул. Я проник в него сразу двумя пальцами, вставив на две фаланги.       — Только вообрази: если бы я вошёл в тебя в полную длину, это даже можно было бы увидеть, — я отпустил член Итана и огладил левой рукой его впалый живот. — Твои мышцы плотно бы сжимали меня, как сейчас сжимают пальцы, и я бы вбивался в тебя, громко ударяясь бёдрами о твои ягодицы. Ты бы задыхался подо мной, впивался ногтями в мою спину, оставляя на ней красные полосы. Ты бы кричал от боли, смешивающейся с накрывающим удовольствием, и только выше приподнимал бы бёдра, выгибаясь в пояснице, и обхватывал меня ногами, чтобы я проникал как можно глубже, разрывая тебя на части, но при этом заставляя трепетать от наслаждения, которое бы растекалось по каждой клетке твоего тела. Видя твои слезящиеся глаза и опухшие искусанные губы, я, оглушённый твоими стонами, ещё сильнее вдавил бы тебя в диван, пока в один момент твоё прекрасное лицо не исказилось бы в оргазме и ты не сжал меня внутри так крепко, что я излился бы сам, наполняя тебя до краёв…       — Джером! — воскликнул Итан, его тело прошибло судорогой, и по зеркальной поверхности растеклись белёсые брызги. Он покачнулся, завалившись на меня, и мой собственный набухавший член болезненно упёрся в его худую ногу.       В глубине души я мечтал услышать моё настоящее имя, выкрикнутое им с таким же блаженством и непередаваемым обожанием, но по большому счёту имело ли значение, с чьим именем на устах Итан содрогался в эйфории, если тем, кто являлся её причиной, был я?       Мой голос. Мои слова. Мои действия.       В конечном счёте всё, что мы видим, слышим, ощущаем — всего лишь иллюзия действительности, созданная мозгом на основе сигналов, полученных от органов чувств. В реальности нет цветов: есть лишь радиоволны разной длины. Нет звуков: лишь колебания среды. Нет осязания: лишь раздражение кожных рецепторов. Нет вкуса: лишь импульс от расщепляемых на языке молекул.       Нет времени, нет чувств и нет смысла относиться к реальности слишком серьёзно.       — Милый, ты так меня раздразнил, а теперь стоишь, как столб. Не считаешь ли ты, что после такого сможешь обойтись одной дрочкой? — хищно улыбнулся Итан, пожирая взглядом характерную выпуклость, которую не могли скрыть мои пижамные шорты.       — Что ж, придётся претворять описанное в жизнь.       Я развернул Итана к себе и, до синяков сжимая его ягодицы, растворил свои переживания в очередном жарком поцелуе.              

***

             Разморённые после секса, мы лежали в постели. Голова Итана покоилась на моей груди, и он ровно дышал, из-за чего создавалось впечатление, что он уже заснул. Я обнял его за плечо и уставился в потолок.       По телу растекалась приятная усталость, но сна не было ни в одном глазу. Я был слишком взбудоражен произошедшим и прокручивал в голове события прошедшего дня, сомневаясь в том, не брежу ли и не стал ли заложником галлюцинаций, навеянных многолетней безответной любовью.       Итан зашевелился и чуть сдвинул голову, уткнувшись в изгиб моей шеи.       Он не был галлюцинацией.       Сколько раз я в деталях воображал изгибы его тела? Как часто пытался представить себе, как звучит его голос, хрипящий от возбуждения? Как мог терпеть, визуализируя его прикосновения? Ответы на эти давние вопросы, не дававшие мне покоя ещё с пубертатного возраста, я получил только в 23 года, но почти десятилетнее ожидание стоило того.       Быть с Итаном. Чувствовать его. Быть его продолжением. Это было невероятно, и ради этого я был готов всю оставшуюся жизнь продолжать играть для него роль Джерома, который оказался ещё большим идиотом, чем я предполагал.       Отказаться от Итана мог только глупец.       — Джером? — внезапно пробормотал Итан.       — М? Не спишь ещё?       — Нет. Я всё думаю по поводу выставки, — Итан запнулся. — И по поводу Калеба.       Я нахмурился.       — Почему ты сейчас думаешь про Калеба? Не совсем подходящий момент, тебе так не кажется? Или по крайней мере мог мне об этом не говорить.       Итан хмыкнул мне в шею.       — Не ревнуй. Я завтра утром напишу ему о том, чтобы он больше не приходил.       — А как же картина?       — Чёрт с ней. Напишу другую. Вернее… Напишем. Если, конечно, ты согласишься стать моим натурщиком.       Я напрягся. И во время мастурбации, и во время последовавшего за ней секса мне удалось сделать так, чтобы Итан не смог сосредоточиться на особенностях моего тела. Я вынудил его смотреть в зеркало на самого себя, и меня он практически не разглядывал, но, если бы я стал его натурщиком, это поставило бы под угрозу образ Джерома.       — Тебе необязательно давать мне ответ прямо сейчас. Просто… Я так по тебе скучал, если бы ты только знал. Сегодня, когда ты приехал, всё как будто бы встало на свои места. Я впервые за долгое время чувствую себя собой, хотя ведь ничего толком не сделал и всё ещё растерян. Но теперь я как минимум понимаю, что не имеет смысла придавать содержания тому, где его изначально не могло быть. Рядом с тобой я попросту не смогу продолжать писать в пустоту. А этот Калеб… Пусть я и рисую его тело, а не лицо, он для меня всё равно остаётся безликим. Я к нему равнодушен, и картина выходит безличной, неживой, стандартной. Мне надоело писать мёртвое. Невозможно пробудить чужие эмоции, если сам к своей работе ничего не испытываешь, а именно так обстоят дела с Калебом. Да и со всеми остальными, кого я пытался писать до него, тоже. Я бы хотел как раньше… погружаться, проживать, возможно, даже делиться частью себя. Весь сегодняшний день на задворках сознания крутится мысль о том, что ты единственная составляющая моей жизни, которая обладает для меня значимостью, и единственный человек, с которым я бы по-настоящему хотел работать, потому что знаю — ты бы мог стать для меня тем самым горизонтом и линией на белом, с которой стоит начать. Я пойму, если ты не согласишься, поскольку наши отношения не обязывают тебя идти мне на какие-то уступки в творческом плане, но…       — Конечно, я согласен, — без колебаний ответил я, больше ни на секунду не задумываясь о том, что совместная подготовка к выставке приведёт меня к краху. — Я стану твоим горизонтом.       И линией, через которую может исторгаться тьма.