Акварели

      Давно меня так не захватывали обычные белые листы повседневности, которые после моего переезда к Итану мы стали разукрашивать самыми яркими красками.        Наша совместная жизнь протекала на удивление гладко.       В подростковые годы я мало задумывался о том, каким Итан был в быту. Мечта об отношениях с ним виделась слишком несбыточной для того, чтобы пускаться в размышления о том, во сколько и в каком настроении он просыпался, в чём ходил дома, когда его никто не видел, чем питался и что готовил, умел ли готовить вообще, как организовывал свой рабочий процесс или как отдыхал, оставаясь наедине с собой. Итан существовал для меня только на занятиях в школе, на прогулках и посиделках у него в квартире, в остальное же время, когда мы были порознь, я почему-то не решался представлять его в домашнем амплуа, словно даже не допускал мысли о том, что он тоже был способен вставать по утрам растрёпанным и не с той ноги, харкаться в раковину, складировать на стульях вещи и повсюду оставлять фантики от шоколадных батончиков, съедаемых вместо полноценных приёмов пищи.        В прошлом я концентрировался исключительно на том образе Итана, который видел за пределами домашних стен, поэтому нисколько бы ни удивился, если бы при нашей совместной жизни столкнулся с некоторыми его недостатками. Однако, если такие недостатки и были, я не мог воспринимать их никак иначе, кроме как в качестве забавных привычек, без которых Итан, вероятно, и не был бы Итаном.        Он не признавал будильников, любил поспать подольше и вставал только тогда, когда чувствовал себя по-настоящему выспавшимся, — как правило, происходило это не раньше двенадцати. Его утро, для большинства людей являвшееся серединой дня, начиналось с кофе. Он всегда выпивал чашку кофе в гостиной и затем шёл на кухню завтракать. Его завтрак не отличался особым разнообразием — он ел либо тосты, либо яичницу, третьего варианта не существовало. При этом завтрак был его самым стабильным приёмом пищи, поскольку обедал и ужинал Итан как придётся: иногда ходил в пекарню в соседнем доме и всю вторую половину дня питался выпечкой, иногда заказывал доставку готовых продуктов, чуть реже раскошеливался на поход в одно из местных кафе, но в основном про еду забывал и, если я не готовил и не звал его к столу, мог не обедать и не ужинать вовсе, перебиваясь на кофе и каких-нибудь крекерах. Его холодильник часто пустовал, зато бар, под который Итан оборудовал один из кухонных ящиков, неизменно был заполнен. За почти четыре месяца моего пребывания в доме Итана я лишь однажды увидел его пьяным — в вечер того дня, когда приехал. Он не имел склонности напиваться, но прикладывался к бутылке с достаточной периодичностью для того, чтобы это вызывало у меня беспокойство.       При этом по большому счёту любовь Итана к алкоголю была единственным аспектом его образа жизни, хоть как-то настораживающим меня. В остальном же я только умилялся его небрежности, так не вязавшейся с его утончённым обликом и которой порой мне недоставало самому.        Как и многие творческие люди, привыкшие властвовать над хаосом, Итан был не совсем методичен и аккуратен: игнорировал уборку, копил грязное бельё в корзине, пока она не забивалась доверху, а вся чистая одежда в шкафу не заканчивалась; не следил за пополнением запасов того же кофе или средств для мытья посуды; любил открывать окна нараспашку, чтобы проветривать запах краски, и устраивал сквозняки, от которых начинал чихать; в бардаке терял вещи, потом неожиданно находившиеся в не менее неожиданных местах; часами мог валяться в наполненной ванне до того момента, пока вода не становилась совсем холодной и в ней не лопались все мыльные пузыри; спал голым, а днём курсировал по дому в халатах, под которыми, как я впоследствии выяснил, тоже не носил нижнее бельё.        Мне нравилось не быть бесполезным. Находясь рядом с Итаном, я чувствовал, что облегчаю тяготы его ежедневного существования, обременённого болезнью. Уборка и готовка не составляли для меня труда, и постепенно мне даже удалось наладить его режим питания, в результате чего он всё-таки стал есть более регулярно и приучился к здоровой пище.       Несмотря на то, что большинство зеркал в квартире так и оставались занавешенными, благодаря моим усилиям и тем вечерним часам, что мы проводили обнажёнными, вглядываясь в наши отражения, его уверенность в себе окрепла, и он почти перестал переживать, когда смотрел на себя в отражении. Тем не менее начать вытаскивать Итана на улицу оказалось многим сложнее: он стал меньше сомневаться в своей привлекательности, но это не решало проблему того, что взаимодействовать с людьми ему по-прежнему давалось с трудом, поэтому мы в основном коротали вечера дома наедине друг с другом вместо того, чтобы веселиться в шумной компании обитателей Гринвич-Виллидж, как это случалось в наши подростковые годы.       Один раз, когда я всё-таки уговорил Итана выбраться в бар где-то спустя месяц после своего возвращения в Нью-Йорк, он долго отнекивался, придумывая различные неубедительные причины того, почему нам стоило остаться дома. Он ссылался на промозглую февральскую погоду, неадекватных пьяниц, которыми полнились заведения после семи часов вечера, усталость, но я всё равно настоял на том, чтобы мы пошли в бар. Тогда я впервые увидел, насколько появление на людях тревожило его.       Стоило нам переступить порог одного из моих некогда любимых баров, лицо Итана в одночасье преобразилось, стало каким-то потерянным и озабоченным, а его рука, скрытая в моей ладони, задрожала. Он втянул голову в плечи и с опаской принялся озираться по сторонам, пытаясь найти уголок, где можно было бы укрыться от гудящей толпы. Как назло, все столики оказались занятыми, и нам пришлось разместиться за барной стойкой. Было заметно, что Итан старался сохранять спокойствие, улыбаясь и здороваясь со знакомыми, чьих лиц не узнавал, но внутри него бушевало смятение. Каждый взгляд, каждое брошенное в его сторону слово приветствия, каждый шорох усиливал его беспокойство, пока внезапно он не ощутил, что не сможет вынести и пяти минут пребывания в тесном и шумном помещении. Мы уже ждали заказ, когда он вдруг вскочил со стула, сипло шепнул мне на ухо извинения и быстрым шагом направился к выходу. Я бросил бармену стопку заранее отсчитанных купюр и бросился за ним.       Я нагнал его на улице. Его ладони были влажными от пота, и он стыдливо прятал побледневшее лицо за кольцом намотанного на шею шарфа.       Впоследствии мы не обсуждали этот эпизод. Должно быть, нам обоим было слишком болезненно осознавать, что отныне в жизни Итана присутствовали страхи и стеснения, с которыми было невозможно справиться по щелчку пальцев. Понимая, что Итан по своей натуре всё же не был домоседом и начал избегать людей только вследствие возникшей на фоне прозопагнозии социальной неловкости, я решил, что мы будем бороться с его социофобией постепенно. Если поход вечером в бар обернулся провалом и Итан ни за что больше не соглашался повторять этот неудачный опыт, то против неспешных прогулок и ужинов в полупустых кафе он не имел ничего против, поэтому борьбу со страхом людных мест мы начали именно с них.       За исключением вечерних вылазок мы почти целыми днями работали. Благодаря Итану и парочке его знакомых, контактами которых он со мной поделился, я смог взять несколько заказов на ближайшие месяцы, однако в основном был занят тем, что позировал для Итана.       Стать его натурщиком явилось для меня пыткой – самой мучительной и в то же время сладостной из всех возможных.       Как мы запоминаем, чтобы не забыть?       Этот вопрос я часами задавал себе, пока сидел или лежал неподвижно, пристально изучаемый Итаном. Страх того, что моё тело выдаст меня, померк и покрылся толстым слоем сожаления и одновременной радости, вызываемых тем фактом, что сознание Итана было настолько глубоко повреждено, что не узнавало не только мои лицо и голос, но и всего меня целиком. Иногда Итан подмечал какие-то изменения, о которых не стеснялся шутливо упоминать вслух, но это были мелочи из разряда комментариев по поводу более короткой стрижки или менее жилистых рук, и серьёзных подозрений на мой счёт у него не возникало. В конце концов за пять лет разлуки многое могло измениться, и Итан объяснял все несостыковки именно так.       Когда я только начинал позировать ему, у меня не выходило скрывать волнение. Итан выбирал слишком откровенные позы, при этом далеко не всегда позволяя мне чем-либо прикрываться, из-за чего я был вынужден терзаться не только страхом разоблачения, но и переполнявшим меня до кончиков ушей смущением. Казалось, как только Итан придавал моему телу нужное положение, каждый мой нерв натягивался, готовый в любой момент лопнуть, и вместо того, чтобы расслабиться, я судорожно стискивал зубы и насильно заставлял себя не двигаться. Из-за этого Итан хмурился и был не совсем доволен мной, но ничего не говорил и лишь молча продолжал переводить взгляд с меня на холст, делал несколько мазков и снова поднимал глаза на меня.       Долгое время Итан не показывал мне, что у него выходило. Он прятал холсты сразу же после того, как мы заканчивали рисовать, и я не имел ни малейшего понятия о том, как именно он изображал меня. Однако его хорошее настроение по вечерам служило признаком того, что его удовлетворял результат наших трудов, и это воодушевляло меня на то, чтобы меньше зажиматься под его пристальным взглядом и не мешать его работе своей скованностью.       В дальнейшем я открыл для себя, что самообман обладал невероятной силой. Притворяясь более уверенным и играя роль решительного и непоколебимого Джерома, я будто действительно стал перенимать его черты, ставшие такими же естественными составляющими моей личности, какими в прошлом были робость, боязливость и безвольность. Тревожность всё меньше тяготила меня, и я в полной мере почувствовал себя хозяином жизни, которой мог управлять, не поддаваясь веяниям внешних обстоятельств, хотя и не мог однозначно ответить на вопрос, хозяином чьей именно жизни стал.        Мы ровно те, кем хотим казаться, — полагаю, это всё, что я теперь знал о себе, ведь придуманная мной история стала моей жизнью. Мои связи с людьми, мои воспоминания, устремления и намётки планов больше мне не принадлежали. Нил, существование которого, впрочем, не отличалось ничем примечательным, был стёрт и более не обладал какой-либо властью. Его место окончательно занял Джером.        Многие месяцы Итан скрывал от меня свои полотна, но, когда он всё же позволил взглянуть на них, во мне ни осталось ни малейшего сомнения — я не ошибся в своём выборе. Джерому принадлежало всё, и в первую очередь принадлежал Итан, ради которого я был готов без раздумий отказаться от всего, что имел.        В течение всей нашей совместной работы я считал, что Итан просто рисовал меня. На практике же оказалось, что он также гармонично вписывал в сюжеты картин самого себя, и наше взаимодействие выглядело настолько реалистичным, будто он добавлял на полотна свою фигуру, рисуя с натуры, а не руководствуясь силой фантазии.       Его талант превосходил все мои ожидания.       Когда он впервые выставил передо мной готовые холсты, у меня помутилось в голове. В глаза ударила немыслимая яркость серого монохрома, слепящая не своими оттенками, а чувствами, наполнявшими каждую картину. Отчаяние, сменяющееся надеждой. Одиночество, перетекающее в любовь. Слабость, обретающая сильные крылья. Чистое и упоительное вдохновение.       Итан рисовал себя в темноте с моими руками, обхватывающими его плечи. Рисовал себя, потерянного и раздавленного, и бережно выводимого мной из темноты на свет. Рисовал себя в моих объятьях, на моих коленях, прильнувшим к моей груди.       Никаких лиц. Только наши силуэты, правдоподобные в каждой своей детали.        Чем дольше я всматривался в картины Итана, тем меньше мне верилось в то, что каких-то пару месяцев назад всё было совершенно иначе. Неужели мы в самом деле долгие годы были порознь, и единственным, что подтолкнуло нас друг к другу, стала болезнь Итана? Или же это была сама судьба, благословившая Итана лицевой слепотой и тем самым даровавшая ему иное, более зоркое зрение — чуткость сердца, которое не знало никаких противоречий в моём облике и тянулось ко мне, чувствуя силу живущей во мне любви?        Я сам стал безумцем и более не различал, что происходило в реальности, а что было лишь воображением Итана, выплёскивающимся на холсты чувственными касаниями и сплетением наших тел.        Он рисовал. Мы в агонии извивались на диване. Он рисовал. Мы уничтожали друг друга в спальне. Он рисовал. Мы предавались смерти на полу в гостиной.        Я захлёбывался красками, тонул в бескрайнем океане цвета. Я становился листом, умоляющим, чтобы его кожу царапали острые грифели карандашей. Я жаждал получить сотни рисунков, тысячи проведённых по мне штрихов губами и руками Итана — вмятинами и шрамами на теле, переполненными смыслом и его душой. Я хотел, чтобы мы сами стали картиной, полностью придуманной, написанной красками, отчасти срисованной с реальности, но всё-таки выдуманной. Я мечтал о неиссякаемом потоке линий, которые перекрыли бы пустоту прошлого меня, и упивался тем, что Итан каждым своим движением и вздохом дарил мне буйство красок, в коем я нуждался больше, чем в глотке пресной воды.        Итан рисовал. Он сидел на мне сверху. Он рисовал. Он, закусив губу, насаживался на мой член. Он рисовал. Он хлёстко ударялся ягодицами о мои яйца. Он рисовал. Он вскинул голову, и его тонкая шея была влажной от пота. Он рисовал. Он цеплялся за мои плечи, впиваясь ногтями в кожу. Он рисовал.        Он…       Резкий звук домофона врезался в моё сознание, и от неожиданности я инстинктивно схватил Итана за бёдра, вынуждая его остановиться.        — Кто это? — хрипло выдавил я, приходя в себя.        Итан хохотнул.        — А я разве не говорил тебе? — он скинул с бёдер мои руки и продолжил двигаться. — Какая жалость.        — Не говорил о чём?       Я сам не понимал почему, но меня охватило недоброе предчувствие. Была суббота, время чуть перевалило за полдень, и мы никого не ждали. Не должны были ждать.       — Мама на этих выходных решила заглянуть.        У меня пересохло в горле.        — Ты рассказал ей, что я вернулся в Нью-Йорк?        — Ага, и она захотела повидаться. А ты чего так испугался? — Итан ухмыльнулся. — Боишься, что она надерёт тебе задницу за то, что ты когда-то меня бросил, а теперь живёшь у меня почти что на правах содержанки и при этом ещё и трахаешь меня? Ну да, это не каждой матери понравится.        Домофон продолжал трезвонить, и его пронзительная трель завибрировала у меня в висках.        — Итан, чёрт возьми, прекрати скакать на мне. Надо одеться и открыть. И вообще о таком всё-таки стоит предупреждать заранее.        Итан мазнул по моим губам своими и расплылся в улыбке.       — Да ладно тебе. Думаешь, она не поймёт, если мы немного задержимся?       Не понять она могла очень и очень многое, и внутри меня завопила паника.       Неужто я впрямь надеялся на то, что мой обман не будет раскрыт?       

Скучаю по тому, как ты произносишь моё имя,

Как ты прогибаешься и как ломаешься.

Макияж стекает по твоему лицу.

Секс с тобой, твой вкус...

Когда наступит время выйти на поклон,

Вернёмся ли мы оба живыми домой?

Было нетрудно осознать:

Любовь — это смерть душевного покоя.

Bad Omens — THE DEATH OF PEACE OF MIND

Что, если ты уйдёшь?

Если каждый из нас пойдёт своим путём?

Неужели мы такие?

Неужели мы так беспомощны перед приливом?

U2 — Every Breaking Wave