Канарейка

Дело вот в чём — что-то пошло не так. Шуга думает над этим долго и много — дня три, это ебать как много для него, — но так и не приходит к конечной мысли: а что, собственно, идёт не так? Есть Чимин. Есть он. Они встречаются года пол? Да, пожалуй где-то так, хотя если вдаваться в подробности, то месяцев семь — один месяц не в счёт, потому что они не трахались тогда, а в летоисчислении Юнги отношения без секса — не отношения. Работают вместе, живут вместе, трахаются тоже вместе — Шуга бы убил, если бы не. Но что-то идёт не так. Юнги нечасто уходит в самоанализ, потому что в жизни всё просто: есть то, что нравится, есть то, что тебе не нравится. Есть даже вещи, которые ни туда, ни сюда, но в зависимости от настроения — и туда, и сюда. Все эти глубокие подтексты, подпласты и подслои вообще не про него, если так подумать. Он любит Чимина, он Чимину об этом говорит. Почему бы не сказать об этом? Он и мандарины любит. Разве ему страшно признаваться в этом мандаринам? Конечно нет. Чимин с мандаринами даже похожи – оба вкусные до сводящих скул. Но есть нюанс: все эти подтексты, подпласты и подслои про Чимина. И что-то идёт не так. Чимин возвращается домой часов в девять вечера, и это рано, учитывая, что сегодня ему пришлось нести тяжкое бремя президента их наркоклуба в одиночку — у Юнги законный выходной, и тот законно провёл сонный день, отлёживая худые бока на диване и рубясь в приставку. Они не работают по сменам так-то, но иногда Шуге удаётся отвоевать выходной, раз в пару месяцев, — он вообще-то им всем начальник, когда хочет, тогда и не приходит, — а Чимин перманентно рвётся куда-то и зачем-то. Сегодня вот в клуб, важные дела важный мальчик решал. Юнги даже не смотрит в сторону звука захлопнувшейся входной двери, поглощённый беготнёй маленьких человечков по зелёному полю на плазме. Его детка появляется в дверном проёме гостиной и сразу выбирает себе направление — к дивану, без спросу залазит к Юнги на колени, утыкаясь прохладным носом в изгиб шеи, под ворот объёмного свитера, пока Шуга перекидывает руку через его талию, чтобы немного сдвинуть в сторону — обзор загораживает. И в этом-то и дело. Чимин не тактильный. У них как-то быстро всё закрутилось тогда, после первой встречи. Настолько, что поездка с тусовки Хосока к Юнги домой закончилась тем, что Чимин тут и остался. Насовсем. Шуга даже не вспомнит, где тот жил раньше: Чимин вроде называл какой-то адрес, куда потом ещё мотался пару раз, чтобы перевести свои пожитки сюда — места в квартире резко стало меньше, — но Шуга там ни разу не был. Сейчас вообще не об этом. Они даже не разговаривали об этом, мол, мы друг другу кто, планы у нас какие вообще, есть ли шанс дожить до пятидесяти с нашим родом деятельности? Чимин просто остался, Шуга просто позволил остаться. Оказалось, что Чимин всё-таки немного Ванга, потому что даже если не знал такого исхода ситуации, то точно чувствовал, или, по крайней мере, на доске желаний между неземным богатством и дорогими шмотками втихаря влепил туда и фотку Шуги — желание сбылось. То, за чем он пришёл на ту тусовку, то и получил. И вопросик вроде как обкашлянный: Шуга знал его желания, Чимин знал, что у Юнги желание всего лишь одно – Чимин. Но они об этом не говорили. Вот даже на буковку не заикались. До Шуги спустя пару месяцев дошло – ах, вот она в чём проблема, – и начал озвучивать, обговаривать, осмыслять. «Ты и я» заменилось на ёмкое «мы, у нас, наше», потом в ход пошли более прозрачные формулировки, шанса доебаться до которых не было: «Мы же вместе» и «Мы встречаемся». Шуга отвлекается на то, чтобы поцеловать Чимина в висок и всё же отложить джойстик – поиграть ему уже не дадут, учитывая, как рьяно тот комкает подол его свитера. Где он остановился? А, да. Они же вместе. Юнги всё казалось, что Чимин не идёт на окончательное сближение осознанно только потому, что отношения между ними не были определены, но когда и этот вопрос отпал, проблема осталась: Чимин не тактильный. Был бы. Но нет. Он легко шёл на контакт во время близости: обнимал, целовал, ластился и ждал ответную ласку. Или вот с утра, пока Чимин весь такой сонный, мягкий и доступный, абсолютно не сопротивлялся, позволяя Шуге целовать его голые, усыпанные родинками плечи, взамен подставляя шею и вяло бурча что-то себе под нос. При этом в остальное время, когда они были не наедине или когда это не касалось непосредственно секса, Чимин, аки разъярённый цербер, берёг своё личное пространство настолько яро, что Шуга не сомневался: его сожрут со всеми потрохами, брюликами и пушками, если только он посмеет посмотреть на Чимина с теплом в глазах вне отведённого для этого времени. Шуга бы и смирился: ну вот такая у него зая недотрога, что уж поделать, ласки порционно выдает. Сейчас его зая сидит у него на коленях и размеренно дышит, подставляя чернявую макушку под цепкие пальцы, притирается ближе и норовит забраться Юнги под кожу. Наверное, это связано с тем, что пять дней назад Чимину пришлось защищать своё личное пространство чуть агрессивнее, и не от Шуги. Тупейшая ситуация, честно говоря. Кому блять в голову придёт пытаться склеить парня самого влиятельного наркоторговца Сеула? Ладно бы только склеить, но там мозгов было совсем чуть-чуть, раз дошло до распускания рук. И те остатки серого вещества оказались размазанными по стене, потому что у Чимина пунктик на непрошенную тактильность, а Шуга научил его в своё время уверенно держать оружие в руках. Надеялся, конечно, что ему это знание в жизни никогда не пригодится, но лучше перебдеть, чем потом выкашивать половину города в поисках придурка, который посмел посягнуть на то, что принадлежит Шуге. С тех пор Чимин какой-то совсем не свой. Смотрит волком, а под руку всё равно лезет. Вопросы игнорирует так, что Юнги даже перестал пытаться завести разговор на этот счёт. Он мог бы как раньше — прижать Чимина к стенке и потребовать объяснений, но что-то ему кажется, что в этот раз это может не то что не сработать, а дать полностью противоположный эффект. Поэтому он только и делает, что ждёт, пока Чимин не наберётся смелости заговорить первым, или пока это не пройдёт само собой. Он не помнит, что чувствовал, когда впервые убил человека, но подозревает, что ощущения были не из приятных. — Как всё прошло? — Нормально, — коротко и ясно. Чимин ещё и смотрит на него так, будто Юнги выиграл в категории «Самый идиотский вопрос года». — Ты голодный? Чимин насмешливо окидывает его взглядом. — Ты сегодня вместо домработницы? И чем потчевать собираешься? — Я из вежливости, — фырчит он в ответ, потому что приготовить может максимум хлеб с маслом и солью, но и это не точно. Чимин согласно кивает, утыкаясь носом в чужой изгиб шеи, и ласково прихватывает губами кожу у основания: — Накормить всё же придется. Шуга в голове моментально перестраивает маршрут, прижимая тело на коленях ближе к себе. Крепко обхватывает задницу ладонями, сминая родную. Пять дней без секса — это тебе не шуточки. Он вообще на такое не подписывался, когда начинал встречаться с Чимином, но из уважения к его самочувствию старался не торопить, лишний раз не подходил, намёков не давал. И, кажется, сегодня ему воздалось, если судить по тому, с каким рвением его кисуня елозит по паху задом. Он так соскучился по Чимину за эти несколько дней, несмотря на то, что тот всегда был рядом, но это — другое рядом. То, в котором Юнги позволено безлимитно касаться Чимина, грубыми ладонями вести по голому торсу, мять мягкие бедра, кусать твёрдые от возбуждения соски и зацеловывать пухлые губы. Рот Чимина — это самая привлекательная и в то же время самая ужасная часть его тела. Потому что эти губы могут свести с ума любого, и Юнги одновременно рад тому, что имеет к губам Чимина почти неограниченный доступ, но в той же степени и опечален, потому что у всех остальных есть глаза и они тоже могут видеть эту красоту. Губы Чимина смотрятся идеально абсолютно на любой части тела Юнги, но больше всего ему нравится, когда они мягко обхватывают две фаланги его пальцев. Он весь благоговеет от этого зрелища, размазывает по губам влажную слюну, толкается в податливый горячий рот до упора, не встречая сопротивления, встречаясь с мутным взглядом Чимина. Обычно они спешат. Часто их секс похож на остервенелую гонку, только гонятся они не за чем-то, а вопреки друг другу. Его принцесса редко когда ему в чём-то уступает, и секс вовсе не исключение из правил. Чимину нравятся эти игры в подчинение, он будет показывать зубы до последнего, отталкивать от себя подальше, втайне упиваясь тем, что Шуге уже давно известны все его тайные мыслишки и грязные приёмчики. Сегодня всё идет размеренно. Совсем не так, как они привыкли, когда Юнги одну за одной расстёгивает пуговицы чужой кипельно-белой рубашки. Тупые рубашки, он ненавидит их до скрежета зубов, особенно на Чимине — тот в них всегда смотрится как элитная проститутка, затянутая в дорогие ткани. Знает, скотина, что Шугу бесит то, сколько взглядов Чимин собирает на деловых встречах, но упорно продолжает настаивать на дресс-коде, будто они не порошок обсуждают, а цену акций на бирже. У Юнги из рубашек в гардеробе только одна, и та припасена на случай чьих-то супер-пупер важных похорон, а вот Чимин продолжает затягивать себя в шёлковые, атласные, вельветовые. Полупрозрачные. Совсем прозрачные. Лучше уж вообще без рубашки, чем в такой. Он брезгливо откидывает ненужный предмет гардероба в сторону, прилипая горячими ладонями к груди Чимина. Встречает осуждающий взгляд на себе, буквально в голове слышит: «Юнги, эта рубашка стоит больше, чем твоя патлатая башка», и виновато пожимает плечами: ­­— ­Я соскучился. Чимин в ответ молчит. Молчит и выбирает целовать Юнги глубоко, влажно, обхватив ладонями его лицо и проталкивая язык едва не в глотку. Ну, что он говорил: рот Чимина был создан для того, чтобы ему поклонялись. Шуга за шею привлекает его ближе к себе, кусает пухлые губы, скребёт зубами линию челюсти, пока второй рукой лезет к Чимину в штаны. — ­Сними их нахер. Рычит, когда Чимин ни на миллиметр не сдвигается и ни на йоту не делает попыток остаться в чём мать родила. Он цокает, закатывает глаза и всё же слезает с коленей, демонстративно звеня пряжкой ремня перед чужим носом. — ­Кисунь, шевели булками. Мне тебя ещё растягивать хуй знает сколько. Вообще-то его хуй действительно знает, сколько нужно растягивать Чимина, чтобы тот не визжал от боли. Если бы у его члена было сознание, тот в любое время дня и ночи мог бы с точностью до миллиметра рассказать, какая степень открытости Чимина приветствуется. Но это было до того вечера в клубе, где Шуга узнал, что сам Чимин не против быть растянутым чуть больше, чем того требует его член. Его принцесса – вообще странное создание, но Шуга не против потакать чужим прихотям и растягивать Чимина хоть целый час — такого ещё не было, конечно, — если это гарантирует ему первый ряд на симфонии стонов Чимина. Хотя, о чём это он, у него всегда первый ряд. — ­Я уже, — ­просто говорит он, покачивая возбуждённым членом перед лицом Шуги. Тот рефлекторно облизывается. — ­Уже — что? — ­Уже растянут. Шуга непонимающе хмурится, утягивая заю обратно на колени. Тянется к его заднице, скользит пальцами между ягодиц, вокруг сфинктера, цепляя края расслабленных мышц. — ­Разве ты не катался в клуб? — ­Мгм, — ­Чимин поддаётся бёдрами назад, невербально приглашая Шугу к более активным действиям. Внутрь он проталкивает сразу два пальца, наблюдая, как расслабленно опадает грудь Чимина. — ­Там делать было нечего, вот я и… Просто пожимает плечами, мол, а что такого. Лезет рукой под резинку спортивок Шуги, нащупывая болезненно-возбуждённый член своими маленькими пухлыми пальчиками. Одно время Юнги думал, что одна из причин, по которой Чимин так любит пальцы в своей заднице, — это потому, что собственными он вряд ли даже может дотянуться до простаты. Другое дело Шуга, у которого пальцы длинные, мозолистые, и ему совершенно ничего не стоит протолкнуть их чуть глубже, тыкаясь кончиками в напряжённый комочек нервов. Но пока он так делать не будет, иначе потеряет Чимина еще на этапе объяснений «а как же так у него получилось — работал, работал, а потом решил себя подготовить для члена». — ­Ты трахал себя в клубе? Чимин закатывает глаза по двум причинам: это абсурдно, с чего бы ему трахать себя в клубе, во-вторых, пальцы внутри давят на все правильные и неправильные точки, заставляя его коротко всхлипнуть. Он дрожащей рукой скользит по члену Юнги, но выбивает из того только строгий взгляд. — ­Я не трахал себя в клубе. Всего лишь растянул. Разумеется. Это ведь такая большая разница — трахать себя и растягивать. «Ну я же не кончил», — звучит в его голове голос Чимина. — ­Там камеры, конфетка. — ­Да, Юнги, там камеры, — ­рычат ему в ответ. — ­Может, ты уже перестанешь делиться очевидными фактами и уделишь внимание очевидно возбуждённому мне? Шуга цокает. Злая зая — это не к добру. — ­Я весь в твоём распоряжении, — ­он не без сожаления вытаскивает пальцы, вытирая те о край штанов — они в любом случае отправятся в стирку после этого, — и жестом приглашает Чимина занять почётное место на члене. Тот чуть привстаёт на коленях, направляя член Юнги в себя, и медленно опускается, сосредоточенно вздыхая до тех пор, пока последний миллиметр ствола не исчезает в тугой заднице. Чимин довольно выдыхает, ластясь щекой о чужую шею. Шуга укладывает ладони на мягкие бока, номинально придерживая взбудораженное тело на тот случай, если Чимин разгонится и, не дай бог, ёбнется с дивана — у него, к удивлению Шуги, какие-то свои отношения со стульями, диванами и прочими поверхностями, которые не пол. Пол Чимин обожает, припадает к тому периодически, разбивая колени. Юнги откидывает голову на спинку дивана, прикрывая глаза и подставляя шею под ласковые поцелуи. Чимин не спешит двигаться, плавно покачивая бёдрами, чего абсолютно недостаточно для того, чтобы достичь оргазма, но абсолютно достаточно для поддержания возбуждения, потому что внутри Чимина узко, тепло и хорошо. Снаружи Чимина мягко и ласково, когда тот осыпает шею крошечными поцелуями. Юнги ведь сказал: он соскучился. Чимин выписывает бёдрами восьмерки, привстав на коленях и плавно опускаясь на член. Шуга подсовывает ладони под его зад, чтобы облегчить фрикции и помацать аппетитные ягодицы. Всё в темпе его принцессы. Сегодня Шуга не претендует на ведущую роль, позволяя Чимину двигаться со своей скоростью и пыхтеть Юнги на ухо. К тому же у него есть в его воображаемой записной книжечке кинков Чимина пара джокеров. Путём нехитрых манипуляций Шуга знает, что довести Чимина до точки можно и абсолютно простыми вещами. Совсем необязательно вдалбливать его в кровать или трахать вибраторами для того, чтобы достичь максимального пика возбуждения. Чимин и без того отзывчивый. Он и без того чувствительный, абсолютно развязный, когда дело касается собственного удовольствия. Удовольствие Чимина в свою очередь напрямую связано с желанием Шуги выдумывать всё более новые способы доводить чужое тело до истомы. Так, чем больше они трахаются, тем чаще Юнги применяет свои знания, потому что он давно уяснил — с членом в заднице Чимин совершенно перестаёт контролировать свои заскоки, опускает стены, снимает цепи. Он липнет, ластится, хочет руки Юнги одновременно на каждой части собственного тела, порой даже прямым текстом говорит, чтобы его не отпускали, не выпускали, не останавливались. Всё то, что без члена в заднице Юнги никогда от него не услышит. Он ведёт ладонями по его груди, цепляя пальцами соски, а потом ниже. Царапает короткими ногтями рёбра и дожидается судорожного вздоха сверху. Чимин странненький, потому что у большинства людей эрогенная зона шея или уши, или та же задница, а у Чимина живот. Чимин глухо стонет, когда Юнги проезжается сухими ладонями по рельефу пресса, собирая пальцами мурашки по коже. Он мёртвой хваткой цепляет запястье Юнги, заставляя погрузить ногти в мягкую кожу, и обессиленно роняет голову на плечо. Больше всего Чимин тащится, когда Шуга утыкается лбом ему в живот после долгого дня, приобнимая за талию. Хотя и не говорит ничего на этот счёт. — Чего ты хочешь, котёнок? — мягко зовёт его Шуга, когда чувствует, что Чимин постепенно замедляет движения до коротких, но глубоких, позволяя себе полностью усесться на член. В ответ он только поднимает на Юнги нуждающийся взгляд и сразу же отводит его в сторону. Иногда они общаются только таким образом. — Ладно, — говорит он легко, опуская взгляд между их тел, где ему в живот сиротливо упирается член Чимина, и голодно облизывается. Он бы с удовольствием сейчас взял в рот, но положение не то, а потом сам себе усмехается — да почему не то? Он рукой просит Чимина подняться, и тот нехотя, со скулящей обидой на губах поднимается на коленях, в то время как Юнги слегка сползает по дивану вниз, чтобы оказаться на уровне чужого паха. На язык сразу же ложится приятная тяжесть головки. Юнги обхватывает её губами, собирает языком предсемя и подталкивает Чимина на себя. По языку приятно прокатывается металл пирсинга — лучшее решение Чимина, — пока Шуга продолжает толкать его бедра вперёд до момента, когда член упирается ему в глотку. Пальцы между тем порхают вокруг раскрытых мышц ануса, размазывая остатки смазки, цепляя подушечками нежные края. Чимин натужно пыхтит сверху, опираясь одной рукой о спинку дивана, а вторую кладет Юнги на щеку, когда размеренно толкается в рот, и ничуть не зажимается, когда Шуга таки проталкивает в него два пальца. Юнги обожает брать в рот хотя бы ради того, чтобы посмотреть на эти восторженные взгляды, которыми Чимин одаривает его сейчас. Еще бы — такой человек, а стонет от хуя во рту. Кроме того, Чимин никогда не стремится вогнать член в глотку просто ради самого факта, он размеренно толкается в тёплую влагу рта, наслаждается ощущением, как ствол постепенно исчезает внутри, как головка туго толкается глубже, как Юнги медленно сглатывает, сокращая стенки вокруг чувствительной плоти. Отношения к минетам у них тоже прямо противоположное – Чимин обожает давиться членом. Юнги легко отталкивает его от себя, когда чувствует, что Чимина охватывает дрожь, а потом он с коротким всхлипом нехотя отстраняется, собираясь вновь упасть на член, но Шуга перед этим просит: — Подвинь стол ближе. Слышится скрежет деревянных ножек по паркету. Юнги помогает ему вернуться на член, придерживая тот за основание, а потом Чимин в слитное движение опускается обратно с тяжёлым вздохом. Талантище. — Давай, родной, ты знаешь как нужно. Когда Юнги говорил о том, что сегодня всё будет в темпе его принцессы, он забыл уточнить, что лучше Чимина знает, какой темп тому нужен. И теперь он жмёт тому на грудную клетку, заставляя на руках откинуться назад, второй придерживая за талию, пока Чимин не принимает устойчивое положение, опираясь о тот самый журнальный столик под идеальным углом в сорок пять градусов. — Ещё, Чимин, — твёрже говорит он, когда видит, что тот пытается мухлевать, держа бедра на весу. Чимин кидает на него умоляющий взгляд, но Шуга только цокает в ответ, насильно усаживая обратно на член. Чимин не слишком жалует эту позицию, потому что член глубоко. Потому что гораздо глубже обычного. Потому что когда он опускается корпусом ещё ниже, Шуга неизменно прикладывает пальцы к низу его живота, ведёт с нажимом, чувствуя напряжённый пресс под кожей. Он заставляет Чимина замереть в таком положении, когда член глубоко внутри слишком сильно давит на переднюю стенку, мочевой пузырь и простату, а Чимин задушено воет, когда Юнги бросает восторженное: — Течёшь как сука, заюш. И начинает толкаться навстречу. Чимин мгновенно отпускает себя, принимая толчки, и с каждым из них спермы на собственном животе становится всё больше, пока Шуга не удовлетворяется увиденным результатом и не тянет Чимина к себе за талию, позволяя упасть в объятия. Чимин тихо всхлипывает в чужое плечо, под рваные движения внутри вслушиваясь, как Юнги шепчет о том, что очень сильно любит его, возможно, даже сильнее мандаринов, но о таком пока рано говорить. Кончает он так же с именем Чимина на губах, не удосуживаясь даже вытащить. Мудачьё. Они сидят так долго, пока у Чимина не начинают неметь ноги, но даже тогда его не отпускают. Юнги рассеянно водит губами по его солнечному сплетению. У Чимина даже появляются силы на жалобы, когда он говорит: — Я же просил так меня не трахать. — Да почему? — лениво осведомляется он, губами собирая мурашки по коже. — Может, я фантазирую о том, как бэбика делаю? Чимин отскакивает от него моментально и перед тем, как скрыться в ванной, едко кидает: — Тогда найди себе кого получше. В смысле? Он до другой галактики лет сто лететь будет.