Heads Will Roll

— Мы разобрались с той статьей про якобы развратные действия Мреющего, завтра выдвинут опровержение. И сегодня заедет Кейт Данлоп. Ежедневный отчет Эшли начинался и заканчивался одинаково — вначале она сообщала регулярно случающийся пиздец, вызывая колоссальное неудовольствие, затем делала вид, что все решаемо-замечательно, и заканчивала нюансом. В зависимости от настроения Джона нюанс мог быть как знатно херовый, так и интригующий. Сегодня выпало второе. — Тебе виднее, но я подумала, что если она доставляет тебе неудобства… — Доставляешь неудобства здесь только ты. Я сам ее встречу, — прерывает ее Джон тоном, означавшим «пошла нахуй». Эшли повторять дважды не нужно — как ветром сдувает. Нервно и со скрипом каблуков, на что Джон поджимает губы. Мало того, что у этой лысеющей идиотки были все шансы спиться, так еще и держать себя в руках не могла. Тупая бесхребетная сука вроде нашла себе развлечение в виде очередного инвестора, только бы, блять, к нему бы не лезла лишний раз. В Мэделин был хотя бы толк, который до сих пор усиливал давление под ремнем костюма. Джон отворачивается к окну, закладывая руки за спину. Да уж, Мэделин бы решила проблему с этим ебучим судебным разбирательством. Выдвинуть обвинение в убийстве — ему! Кто-нибудь Господа обвинял в том, что он располовинил стадо свиней? Да в самом Евангелие Иисус ослепил всех обвинивших его в смерти ребенка. Он глаза никому не выжигает. А стоило бы, в назидание тому уебку, что попытался навредить Райану. Или он в шаге от этого. Ладно, похуй. Привычные виды из окна успокаивают, но Джон так и не понимает, почему в новом месте не понравилось Райану. В Зале. И в Башне. Тот из вежливости потоптался, пробормотав «слишком много всего», чем вызвал его неудовольствие. Как же, лучше жить в крошечной каморке, чем в роскошных личных апартаментах. Но это не страшно, ведь Джон твердо решил стать лучшим отцом в мире. Уж точно получше замороженного ублюдка с манией величия. Райана он любил. Наверняка и безусловно. Его наследие, его гордость. Пусть тот порой бесил до зубного скрежета и хотелось если не влепить подзатыльник, то рявкнуть так, чтобы тот все понял. Как оказалось, воспитание детей сводилось не только к игре в бейсбол или рассказам про интересные штуки. Нужно было терпеть их непроходимо тупые вопросы, слушать, что произошло за день, даже если было абсолютно насрать. Райан был тихим, когда не надо, зато смеялся каким-то идиотским шуткам — догадайся-сука-чье-влияние-сказалось — смотрел и читал бестолковые вещи. Отсутствие высокого интеллекта еще можно было оправдать его матерью, но почему нельзя было с первого раза запомнить, кто за что отвечает в отделе безопасности или почему новостные выпуски не совпадают с происходящим по факту? Вот это — бесило. А особенно то, что Райану не удавалось влиться в привычный распорядок общества. Он в упор не понимал свои способности, не мог научиться отключать слух и зрение, когда того требовала ситуация. Джон сам периодически страдал от этого, но Райан не шел ни в какие ворота. И тем самым раздражал еще больше. Джон сжимает кулаки так, что перчатки издают жалобный скрип. Сука, как же всё непросто. Неважно. Он справится. Они — справятся. Ни одна блядская сука их больше не разлучит, ни ебаный Бутчер, ни уж тем более какое-то сраное уведомление суда. А если кто-то на это рассчитывает, у него найдется еще одна карта в рукаве. Которую сегодня ждет большой-большой сюрприз. Когда Джон спускается вниз, Кейт заходит в опустевший вечерний холл — они встречаются почти на середине. — Кейт. — Добрый вечер, сэр. Она сдержанно улыбается, подходит к нему. Все, что Джон в ней видит — это маленькую хитрую шлюшку, которой до ужаса хочется пробиться во взрослые игры. Возможно, несколько умнее тех, кто встречался ему до — Кейт хотя бы думала, перед тем как открыть рот. Который сейчас был покрыт красной помадой. Она совершенно не в его вкусе: блеклая и тощая, заносчивая и театральная, но глазища на белом лице сводили часть ее минусов на нет. И ее умения, само собой. Главное, держать на расстоянии вытянутой руки, которые по-прежнему затянуты в перчатки. Правильно. Они наедине, нехер пытаться против него идти. Он и так делает одолжение, уделяя ей внимание. И все же то чувство, накрывшее его с головой во время эфира, стоило Кейт прикоснуться к нему, встряхнуло сильнее, чем стоило. Он бы распилил ее пополам прямо на месте, проверни та свои блядские фокусы. Впрочем, этот факт, он… беспокоил? Нет, вовсе нет. Будет он еще беспокоиться из-за какой-то хуйни, когда он — несокрушим. И уж тем более не признается, что ему бы хотелось это ощутить на себе вновь. — Ты здесь была? — Не довелось. — Я проведу тебе экскурсию. Кейт соглашается, легко поведя плечом. Непонятно, что и нахуя она из себя строит — он прекрасно видел, что она из себя представляет там, перед корпусом Годолкина, жалкая и беспомощная, по уши в собственной крови. Да она ему жизнью обязана! «Но она же поблагодарила, — припоминает внутренний голос, тускнеющий с каждым днем, пока они идут к лифту, обмениваясь ничего не значащими фразами, — вряд ли она недооценивает происходящее.» Щека Джона едва уловимо дергается. Если так посудить, нахуй она ему нужна? Еще один источник потенциальных проблем, за которым нужно следить. Помимо поисков ебаного вируса, рейтингов и безалаберности окружающих. У нее на лице написаны все мотивы, скрытые под дымкой вежливости и наигранного непонимания. Тем не менее, они поднимаются на восемьдесят девятый этаж. — Ничего себе. Он не понимает, разглядывает Кейт всю позолоту и блеск из вежливости, но когда они заходят в Главный Зал, Кейт замирает, обводя восторженным взглядом пространство. — Здесь мы, как правило, проводим собрания команды, обсуждаем дальнейшие планы и встречаемся на случай экстренных происшествий. У нас имеется доступ к спутникам, так что ни одна чрезвычайная ситуация не проскользнет мимо. Кейт вежливо слушает заученный текст и осторожно подходит к окнам. Панорамному виду. Закат постепенно гаснет, уступая место полумраку, пробегает блеском по анфиладам крыш и зданий. — Нравится? — Я обожаю огромные пространства. Тут очень красиво. И такой вид. — Знаю. Никогда не надоедает. — Невероятно. Кейт восхищенно улыбается, отрываясь от вида. Ладно, допустим. Хотя и выглядит немного по-детски. Джон приглашает ее за стол. — Присядь. Здесь очень удобно. Особенно, наблюдать за всеми. Он не выдвигает ей кресло в качестве джентльменского жеста, не приглашает взмахом руки, но Кейт не теряется — она аккуратно садится прямиком на застекленный стол, так, что узкая юбка сползает на два дюйма выше, оголяя ноги еще больше. И он смотрит. Потрясающе. Она что, думает, что у них свидание или типа того? Забавно. Кейт сюда неплохо вписывается, сложив руки на коленях так изящно, что никто бы и не догадался о протезе. — Говоря о том, зачем я тебя позвал. Думаю, у меня есть новости, которые тебя порадуют. Джон берет со стола пульт и включает огромную плазму перед их носом. Прямо на экран транслируется вид с камеры видеонаблюдения. Вид на помещение с белыми стенами и четырьмя подростками, рассаженными по своим местам. Джон смотрит не на них, он наблюдает за Кейт. Вся её игриво-расслабленная поза мгновенно меняется, а на лице последовательно пробегает несколько эмоций: непонимание сияет ярче всего. Страх. Почти паника. Джон переводит взгляд на экран. Да, не кинотеатр, но различить всех четверых вполне удается: Мари Моро, Джордан Ли, Андре Андерсон и Эмма Мейер. — Твои друзья находятся в специальной камере несколькими этажами ниже. Отличные новости, правда? — Так вы… — Кейт с заметным трудом подбирает слова. — Вы им сохранили жизнь? — Конечно. Не буду же я разбрасываться столь ценными ресурсами. Кейт часто дышит и быстро моргает, бегая по комнате взглядом в поисках нужной реакции. — Это очень любезно с вашей… — Не прокатит, Кейт. По белому лицу растекается мучительная судорога и Кейт, наконец, останавливается напряженным взглядом на нем. Слишком натянуто, он слышит, как в ней бурлят мысли и кровь. Вот что опять не так, он не собирался ее пугать. Пока что. — Что вы хотите? — выбирает она правильный вопрос, выпрямляясь так, будто ей прут в позвоночник вогнали. Джон вальяжно и неспешно подходит. Надо же, он смог произвести на неё впечатление, оказывается, это довольно просто. — Скажу тебе честно, — он делает великодушный жест рукой, — я хочу их выпустить. Есть одна проблема. Они этого не хотят. Не хотят быть на правильной стороне. Кейт тяжело дышит, отчего крылья её носа трепещут. Ну давай, соображай. Не отрывать же ей вторую руку для ускорения раздумий. — Вы хотите, чтобы я поговорила с ними? — Ты мне здорово поможешь. — А до того они… «Сидят в качестве заложников?» — Хоумлендер почти видит, как этот неосторожный вопрос стремится сорваться с ее размалеванных губ. Давай, любой неосторожный шаг — он его запомнит и сожрет чуть позже. Но пока что Кейт полагается звездный час. — Ты не рада? Ты же так рвалась себя проявить. Кейт медлит. Встревоженно его разглядывает и, наконец, слабо кивает. В ее мягком послушании определенно что-то есть. Будто очень своевременное и уместное. Едва ли она просчитывает в голове план — она с собой-то не в состоянии совладать. — А если… не получится с ними договориться по-хорошему? — Ты вольна делать, что хочешь. Кейт опускает голову, прячась за завесой волос. Забавный контраст: получасом ранее она всеми силами рвалась привлечь внимание, теперь же — силилась слиться с пространством. Джон этого не понимает, но наблюдает с недюжинным интересом. Очевидно, покопавшись у себя в голове, Кейт поднимает голову. — Как скажете. Хоумлендер улыбается. И вот теперь подает ей руку, как положено джентльмену, который нашел общий язык с такой понятливой собеседницей. Кейт кладёт ладонь в его руку без заминки, изящно соскальзывая со стола. Сердце у нее так и колотится, но смотрит она на него почти что вразумительно — и это почти удивительно. — Об этом разговоре будет в курсе кто-то из Воут? — Тебя это беспокоит? — Раз, как мне кажется, мы говорим ещё и о моем будущем — мне интересно, кто еще в нём задействован. Джон ничего не может с собой поделать, когда по губам пробегает слабый намек на улыбку. А она совсем неглупая. — Нет. Ваш разговор увижу только я. — Хорошо. Они чем-то ограничены? Могут использовать способности? Поврежденная рука Кейт едва уловимо дергается на этом вопросе. — К ним применено определенное количество мер предосторожности — никакого металла, доходчивый инструктаж и, при необходимости, высоковольтный разряд по всей площади помещения, но к последнему мы не прибегали. Ничего особенного, но достаточно, чтобы они никуда не разбежались. Кейт кивает. Хочет спросить что-то еще, но вместо этого смотрит чуть левее него, будто кого-то увидела. Ее глаза на мгновение блестят. Они спускаются на несколько этажей ниже, и с каждым футом Кейт сдувается, как мыльный пузырь, вперившись глазами в двери лифта. Она все больше походит на напряженного звереныша, лихорадочно думающего, как не попасться в капкан. За этим любопытно наблюдать, но Джон не сразу распознает причину. Только когда они выходят на нужном этаже, залитом искусственным светом. Она боится не его. Она боится своих друзей. Серьезно? Было бы кого! Они ничтожные и бессильные, как на ладони. Но чем ближе они подходят к дверям, тем больше ее начинает бить мелкая дрожь. Надо бы приободрить, а то все полетит в пизду. — Не волнуйся, они не причинят тебе вреда. Я не позволю, — говорит Джон, когда они останавливаются у широких дверей. Кейт медленно возводит на него глаза, благодарно улыбаясь. Это Джону тоже нравится. На мгновение она хмурится, а затем ныряет рукой под платиновые волосы, снимая с шеи украшение с застежкой на магнитах. — Можно вас попросить? На ладонь Джона стекает хитросплетение цепочек. — В протезе тоже металл, но… Так спокойнее. Не хочется заходить с петлей на шее. Вот это уровень доверия к друзьям, думает Джон, и открывает дверь нажатием кнопки. *** Ступая в камеру, Кейт не перестает задаваться огромным количеством вопросом, рассыпающимися в ее голове. Как Мари с Джорданом выжили? Кто ее за язык тянул? Зачем она предлагала свою помощь? Как так случилось, что она собирается что-то кому-то внушить с позволения Хоумлендера. Или указания? Непонятно. Кейт вздрагивает, когда за ней закрываются двери, разделяющие ее с лидером Семерки, и погружается с головой в тошнотворное чувство, когда отъезжает следующая преграда, слепя белым светом. И она забывает все, что собиралась сказать, когда на первом шаге в камеру ее настигает Андре. — Кейт! — Что? Боже. — Кейт? Это правда ты? Андре. Хороший, славный, понимающий. Вмиг становится неважно, где они и что, ведь он обнимает ее, а Кейт — в ответ, касаясь здоровыми пальцами лопаток, пока где-то там звучит ее имя. До и после становится бессмысленным — потому что, кажется, она его правда любит. — Откуда ты здесь? Андре отстраняется, так привычно оставляя руку в ее волосах, а Кейт думает, что все летит в тартарары, глядя на него во все глаза. Он сбросил несколько фунтов, но выглядит по-прежнему как с картинки, даже в этой бесформенной робе. Горло сдавливает и все внутри переворачивается. Господи, она ведь… Может его спасти? По-настоящему. Без уговоров и манипуляций. Просто потому что Андре рядом. Смотрит настороженно, внимательно. В ожидании. В этой идиотской камере, куда их всех посадили. И за что — непонятно. — Ты пришла за нами? — Андре, я… — Кейт приподнимает брови, переваривая эту мысль — и особенно ее невозможность. Или нет? — В каком-то смысле. — Что это значит? Голос подает Мари Моро, отчасти приводя Кейт в чувство. Кейт смотрит за Андре, обводит взглядом камеру, такую изысканно-стерильную, где все в белом кроме нее, поочередно глядя на Джордана, Эмму и наконец — Мари. Рука непроизвольно начинает ныть. Половина руки. Они смотрят друг другу в глаза, и Кейт не знает, что чувствует. Что должна чувствовать и говорить. Ситуацию спасает Джордан, который угадывает почти мгновенно — за мозги в его случае отвечало явно женское начало. — Да ее прислали. — Что? Лицо Андре меняется. Он не убирает руки, не отступает и Кейт… Вынуждена сделать это сама. Это тяжелее, чем учиться заново двигать рукой, чем просыпаться по утрам в реальном мире, это неподъемно, но она делает шаг назад, игнорируя немой вопрос в его глазах. — Я хочу помочь вам выйти отсюда. — Как это? Нотки в голосе Мари Моро ввинчиваются в мозг, и Кейт сосредоточенно на нее смотрит, растягивая между ними нить напряжения. Та пялится открыто, прямо, напряженно, но не с яростью. Надо было, наверное, сказать, что до одной из четверых Кейт и дела нет, да впрочем и до ее странноватой подружки тоже. Вот Джордан и Андре — это все ради них. Пока они ведут себя нормально. — Вам незачем здесь находиться. Вы можете выйти. Если признаете, что все ваши выходки в Годолкине были глупостью. Повисает тишина. На минуту, две или пару часов, пока у Кейт бешено колотится сердце. Она смотрит на Мари, пытаясь понять — чувствует та или нет? Сделает что-то? Скажет? Но все молчат. — Что с Сэмом? — тихо спрашивает Эмма, пользуясь моментом. — С ним все хорошо. Он отлично справляется с новой жизнью, — Кейт сочувственно на нее смотрит: она-то знает, как это, когда разделяют с дорогим человеком. — Ты можешь тоже. Быть с ним. — Так, давай с самого начала. Что происходит? — голос Андре режет без ножа. Если бы Кейт знала, что на самом деле происходит, она бы сюда не пришла. — Это Воут? Тебя заставляют? — Дело не в Воут. Дело в том… Случилось так, что вы опасны. — Мы опасны? — неверяще переспрашивает Мари. — Вы же убили суперов из лаборатории. Эта фраза сводит всю атмосферу на нет и Кейт понимает, что… Она тоже рискует отсюда не выйти. — Мы так сделали, потому что они хотели вырезать весь университет. — Не весь. — О, это меняет дело, — желчью в голocе Мари можно подавиться. — Хоумлендер нас с Джорданом насквозь прожег, если ты забыла. — Конечно, нет. Он вас спас. Иначе бы вас здесь не было. — Ты, блять, серьезно? — Мари, на улицах происходят нехорошие вещи. За последнюю неделю… Случилось всякое. Люди восстают против суперов, суперы выходят на улицу. Нам приходится отвоевывать право на существование. Вас бы на кусочки растерзали, если бы были применены полумеры. — Отличные полумеры. С рейсом 37 он тоже так поступил? Спас сотни людей? Вот блять. Кейт будто плеснули ледяной воды за воротник. Меньше всего хотелось, чтобы это прозвучало под носом у Хоумлендера, едва ли она должна быть в курсе этих досадных подробностей. Больше всего хочется заткнуть Мари, которая продолжает гнуть свое: — Нас заперли. Мы сидим здесь хер пойми сколько. Мы в курсе, что это заключение, а ты приходишь и говоришь, что это спасение? Мари повышает голос и это проскальзывает извилистыми червем в без того воспаляющийся разум Кейт. Блять, неужели нельзя быть посговорчивее? Неблагодарная мразь. Почему она одна вынуждена осознавать происходящее в полной мере? — Мари, я понимаю твое состояние, — Кейт делает вдох поглубже. — Правда. Я провела так половину жизни. Но я всегда надеялась, что у меня будет шанс выйти. У тебя он есть, понимаешь? — Да мне насрать, — вскидывается Мари, выпрямляясь. — Ты мне предлагаешь отказаться от всех моих принципов. И я прекрасно знаю, что ты мне мозги выпотрошишь перед тем, как я отсюда выйду. — Из нас двоих только ты нанесла непоправимый вред. — Из нас двоих только ты решила устроить геноцид в университетском дворе. В Кейт что-то щелкает. Вот же сука. — В отличие от тебя я ценю жизни суперов. А не людей, которые на них ездят, как пожелают нужным. Пора бы тебе это усвоить. — И что, если мы подумаем неправильно, то ты нас заставишь? Я не позволю тебе копаться в моей голове. Прикажешь мне убивать людей? — Ну, если они решат напасть на нас — это здорово испортит хрупкое перемирие, — с затаенным сарказмом говорит Кейт. — Есть место, где ты должна быть, и хватит себя обманывать! — Принципы не меняются, Кейт! — Конечно, меняются. Я хочу спасти вас. Я не могу оставить вас здесь. — Лучше я просижу в этой гребаной камере до скончания дней, чем буду плясать под твою дудку. Мари упрямо сжимает губы. Кейт выдыхает, смотрит на Эмму и Джордана, готовых растерзать ее взглядами. — А вы? — Ты, Кейт, вконец крышей поехала. — И ты не обязана этого делать. Как же, не обязана. — Понятно. Андре, — Кейт собирает остатки воли, через силу обращаясь к нему, — я знаю, что ты не согласен со мной, но подумай о своем отце. Я видела его. Он угасает без тебя быстрее, чем мог бы. Ему сказали лишь то, что ты исчез после бунта в колледже. Ты можешь к нему вернуться. Это удар ниже пояса, но Кейт не знает, как еще вытащить отсюда Андре. И несмотря на то, что его лицо покрывает тень боли, он смотрит на нее без злости или ярости, но… Как-то совершенно иначе. — Я пытаюсь понять, ты это делаешь сама или потому что тебя заставили? Вопрос звучит так бесхитростно, что Кейт теряется, испытывая чувство дежавю. Обводит бывших друзей взглядом. Они также смотрели на нее в кабинете Шетти. На территории кампуса. Как будто с ней что-то не так. «Да пошли они нахуй. И дружки, и Хоумлендер, и Воут с ним во главе. Ты это делаешь, потому что ты можешь. И на колени их поставить, и уебок в красно-синем прекрасно об этом знает.» — Я просто хочу вам помочь. — Ты-то? — Несмотря ни на что, ты моя подруга, — Кейт поджимает губы, обращаясь к Мари. — Поэтому я помогу тебе принять правильное решение, но пока… Просто подумай. Я не хочу лезть к тебе в голову. — Ты нам уже мозги вывернула наизнанку. — Ты была опасна. Кто знает, скольких ты убьешь из-за своего импульсивного поведения? — продолжает Кейт бесцветным тоном, будто не замечая, как напрягся Джордан. — Из-за моего поведения?! — Ты мне руку оторвала! — Ты хотела заставить Джордана убивать! — С чего ты это взяла? — Кейт спрашивает почти ласково, хотя внутри все полыхает от плохо сдерживаемого гнева. — Я ему ничего не сделала. Вы в целости и сохранности. Разве этого мало? — Мы сидим в тюрьме, под камерами и охраной, а ты приходишь и говоришь, что мы должны стать послушными и правильными. Да, Кейт, это просто дохера! — Я могу заставить тебя взорвать себе ногу, раз тебе недостаточно. Это повисает в воздухе острым и неподъемным, потому что Кейт не собиралась этого говорить, но в ней столько затаенной ненависти, что приходится участливо добавить. — Но я не буду. Думаю, мне нужно тебя простить, правда? Хоть кто-то должен. Раз сестра этого все равно никогда не сделает. Мари неуловимо меняется в лице, и в эту секунду на Кейт накатывает ни с чем не сравнимый страх смерти. Это уже было однажды и когда их взгляды встречаются, Кейт понимает, что все повторится: Мари оторвет ей вторую руку, разорвет внутренние органы, голова разлетится на миллиарды кусочков и никакой Хоумлендер ей не поможет. Она оставит от себя только брызги крови на стенах… Нет-нет-нет, не лезь, не смей, НЕ ТРОГАЙ МЕНЯ! — Кейт, прекрати! — доносится голос Андре сквозь невозможный гул в голове. — КЕЙТ! Кейт выныривает на поверхность, сжимая голову пальцами. Она жива? Цела? Кейт перепуганно прижимает руки к груди, стискивая протез и пытаясь сфокусироваться на происходящем. Мари — на полу, Джордан — рядом, обнимает ее за плечи. И сквозь гул в голове — просветлевшей и ясной, как никогда — Кейт слышит, как на нее яростно и отчаянно… — …еще раз ты залезешь ко мне в голову или вспомнишь про мою сестру, оторванная рука тебе покажется мелочью! — кричит Мари, задыхаясь, а Кейт кажется… Кажется, она сделала ей больно. Не приближаясь. Не касаясь. Об этом же говорит стекающая по правой щеке капля крови. Кейт нервно стирает ее пальцами. Она смотрит на Эмму, опустившуюся возле Мари, и Андре на расстоянии трёх шагов. Как и в прошлый раз, они бросились к Мари, а не к ней — и Кейт думает, что лучше бы ее все-таки разорвало на части. — Зачем ты это делаешь? — голос Андре звучит прямо, ровно, почти безэмоционально. — Я делаю то, что необходимо, — Кейт плохо различает собственный голос, обводя всех взглядом. Сосредоточенно. Поочередно. Никто не пытается к ней приблизиться. Сказать. Воспротивиться. Мари тяжело дышит, сжимая ладонями голову. Ее боятся, понимает Кейт. — Еще раз напоминаю, что это в ваших интересах. Я хотела с вами поговорить по-хорошему, но вы… — Что бы ты ни сделала, мы все вспомним, — перебивает ее Эмма, глядя на нее по-другому, откровенно неприязненно. — И Сэм тоже. — Времена меняются, — Кейт склоняет голову, вонзаясь в нее взглядом. — Они вам еще и понравятся. Твой друг вот все одобряет, хочешь посмотреть последний выпуск новостей? Ах, нет, лучше бы тебе спросить у него напрямую, но тебе не разрешают. Как не разрешали ему все эти годы. Очень жаль, очень. Кейт запоздало понимает, что это было зря. Ровно в тот момент, когда Эмма не просто испытывает ярость — она начинает из-за нее расти. Увеличиваться в росте с огромной скоростью, протягивая к ней руку, и Кейт не успевает отшатнуться, как освещение в камере стробит от напряжения. Кейт захлестывает волна горячей наэлектризованной боли, и для всех в камере наступает темнота.