Дети Вольного Бога

Ривер Рассветное солнце непривычно согревало, скользило меж пальцев теплыми лучами. То было кроваво-красное предвесеннее утро. Чувствовалось скорое окончание зимы, вот-вот тающего снега, весенних вечеров, Остары и Бельтайна. Пахло сыростью и дождем. Это не значило, что снег сойдет завтра, нет. Запах – лишь предвестник того, что миру предстоит родиться заново. Мы попрощались с Дэви за час до рассвета. Ей нужно было идти, ее нить ждала своя жизнь, а мою – моя, но мы дали друг другу обещание, что встретимся в Ходре на Имболк. Я представлял, как познакомлю ее с Нессой и мы вместе будем гулять по узким улочкам столицы Фелабелля, пить чай на молоке и рассказывать друг другу сказки. Тогда все закончится, я уверен. Тогда я добьюсь того, чего хотел, изменю этот мир и осуществлю свои планы. И будет светло и хорошо. Может быть, потом, когда-нибудь, я покажу ей Либертас, и Дэви перестанет мечтать о Фаирусе. Ничто не сравнится с Алыми горами моей родины, с пышными рябинами и просторами, где пахнет тюльпанами. Стоит только закончиться этой бессмысленной войне – и я вернусь. Обещаю. До Имболка оставалось совсем ничего. Я должен был закончить свой путь, и задерживаться мне нельзя. Нет больше диких лесных сугробов, в которых тонут ноги, ровная дорога маячит пред глазами. А больше всего я люблю ее. Дорогу. Никогда неизвестно, куда она может привести. В наших краях барды, странники и менестрели воспевали ее, чтили и благодарили Эира за свободу выбрать свой путь. А еще говорили, что в конце любого пути нас ждет приют. Костер, у которого собираются души прошлого, поют песни и пьют рябиновое вино. И всем там рады. Помнится, у Эллизиума Бессмертного есть даже баллада про это. Хотя, ладно уж, у него-то есть песни про все. Когда я вернулся в таверну и поднялся в наши покои, Несса еще спала. Из-под одеяла торчала ножка в вязаном чулке. Хотелось оставить ее здесь, в покое, тепле и безопасности, вот только Ходр ждал где-то за несколько сотен миль, а значит – нужно идти. Отдохнет в столице, пообещал я себе. Там и собаку ей подарю. Обязательно. – Вставай, соня. Давай поедим и отправимся дальше. Несса лениво переворачивается на другой бок и хнычет. Я слабо улыбаюсь. Зря я не поспал, теперь придется целый день быть на ногах. Фелабелльского золота у меня было немного, тратить на повозки и лошадей не стоит, иначе о сне в тавернах придется забыть. Пойдем быстро и без остановок на дороге. К вечеру, так или иначе, будем останавливаться в деревнях и поселениях, а там можно и о ночлеге договориться. Приходилось постоянно напоминать себе о том, что мы больше не в Заговоренном лесу и кругом живут люди, стоят дома и смеются дети. А значит, смерть далеко и больше не караулит в темном подлеске. – Ривер, давай тут жить будем, – Несса сонно прячется под одеялом с головой. – Давай сначала дела закончим и поглядим, какие в Фелабелле есть места. И если ни одно не понравится, клянусь, вернемся сюда, – обещаю ей. – Тем более в Ходре тебя ждут яблоки в карамели. Забыла? – Забыла, – она садится на кровати и морщится. – Ладно, пошли. В таверне к утру людей почти не было, пара простолюдинов сидели за столиком у входа и о чем-то болтали. Пока сестра уплетала за обе щеки кашу, я с интересом подслушивал чужие разговоры. Мужчины переговаривались осторожно, стараясь не повышать тон и не кричать на все заведение, но я отчетливо слышал их спор. – Мне письмо сестренка с Лисьего Холма отправила. Говорит, король посылает отряды на границу. Не будет в наших землях больше покоя, пока гвардейцы здесь шастают, – вполголоса произнес крепкорукий мужик-земледелец, оглядываясь по сторонам. Он старательно подбирал слова, чтобы такие, как я, не услышали лишнего. – Так они нечисть отпугивать будут, дурак ты старый, – ответил ему второй, повыше и с глубоким рубцом на щеке, – чтобы наши войска сквозь лес прошли. Это ведь невозможно, столько плутать. Он всех за нос водит и пропускает лишь тех, кто ему приглянулся. Ари вон сидит на нейтральной территории, и непонятно, кого поддерживает. Ей-то что. Она с лесом лучше всех ладит. Почему королю в голову не приходит заставить ее чащи очистить и наших парней не губить? – Она же ненормальная, ведьма эта. Сам знаешь, какие чародеи в последнее время. Может, и хорошо, что наемники из Либертаса повылезали их губить. Вот бы и до Лисицы поганой добрались... И не было бы больше проблем с лесом. Может, она сама подлески на нас натравливает, кто ее знает. – А я тебе говорю, нет у Обортнихи такой власти. И отряды ставят, чтоб наемники не проникали на Волчьи тропы. Чтоб чародеев наших не резали. Зря ты так о них, все равно народ наш. Много хорошего делают, хоть и плохого достаточно. Вон, дочку сестры вылечил один... При смерти была, заболела бешенством каким-то. Глаза краснючие, зрачков не видать. Хворь по землям ходила бы, если б не колдуны. – Да их это, думаешь, заботит? Ничем от наемников, кроме чар, не отличаются. Что хотят, то и делают. И все недаром. Приструнить бы их. Мы вот, люди простые, всю жизнь работаем, чтобы к старости у помещика душу свою выкупить. А они свободными рождаются. Попробуй чародея запри, так все остальные возмутятся. К крестьянам подошла тавернщица, чтобы подлить им в стаканы эля, и дальнейший разговор я уже не слышал. Впрочем, разногласия сословий меня мало интересовали. Такие вещи, как разделение людей на "хороших" и "плохих" вызывали во мне приступ тошноты. Как со скотом, честное слово. Тоже мне, подумаешь, чародей. Или простолюдин-земледелец. Или лорд. И везде, на каждом, табличка с надписью: "бить можно" или "может избить". В Либертасе никогда не делили людей, все были равны, даже те, кто состоял в Совете. Считай, такие же обычные, как и я. Отличиться ты мог только своими качествами, подвигами и проступками. Я верил лишь в то, что человек может быть человеком. Ни плохим, ни хорошим. Где-то оплошал, где-то ступил не на ту тропу, а где-то получил по заслугам. Но это не значило, что весь твой род под корень срубить надо. Всех можно вылечить, всех можно пожалеть. Я не был хорошим и не был плохим. Примером я тоже не был. Я был собой. Ривером. И меня можно было только пожалеть или порадоваться, что я именно такой. Все равно, что в Либертасе говорят, мол, в Фелабелле изверги живут. Тогда кто такая эта Ари? А кто Дэви? Или улыбчивая тавернщица, которая ночью присматривала за сном Нессы? Тоже изверги? Ненавидел я это разделение на черное и белое. Считал самым несправедливым в мире. Да, фелабелльцы сами виноваты в своих проблемах, да, воины поступают глупо, доверяя свои жизни белому волчонку. Так за это они и получают по шапке от богов. Говорю же – каждому за дело. Но это не значит, что их теперь делить на хороших и плохих можно. Больше всего в их разговоре меня заинтересовала история с гвардейцами у границы. Получается, вовремя меня Лиса вывела. Надо как можно быстрее убраться подальше от леса, дабы не напороться на королевские войска. Еще чуть-чуть, и мы с Нессой вышли бы из чащи не в Фелабелль, а на Мост Деарила, попав в объятия пограничников. Как же нам повезло! – Наелась? – спрашиваю у Нессы, что довольно восседает на высоком стуле, откинувшись на спинку, и похлопывает себя по животу. – Да. Когда следующая остановка? – Думаю, вечером доберемся до Лунного края. Знаешь, что это за место? – я улыбаюсь и подхватываю ее на руки, оставляя тавернщице золотую монету на деревянной стойке. Та удивленно косится в мою сторону и с благодарностью кивает. – Не знаю, – Несса выворачивается из объятий и протягивает мне ладошку. Я опускаю сестру на пол, надеваю на ее маленькие пальчики варежку и беру за руку, выводя из таверны в холодный, январский день. Меж домов пляшет северный ветер, а Волчьи тропы заметают снежные хлопья. – В Лунном крае родился волшебник, которого звали Кирка. Это одно из тех мест, где раньше запирали чародеев и не выпускали, потому что они отличались от обычных людей тем, что драконы поделились с ними своими знаниями и научили колдовать. – Какой ужас! – сестра вскрикивает и испуганно сжимает мою ладонь, поднимает на меня огромные глаза и возмущается: – Я бы в жизни не стала магов запирать. Они же ни в чем не виноваты, а еще могут снег в сахар превращать. Я улыбаюсь. Ребенок свободы. В каком бы дерьме она ни росла, но в ее крови течет воля Эира. И никто не сможет это изменить. – Иногда люди очень сильно боятся и оттого поступают неправильно. Нет опаснее существа в этом мире, чем испуганный человек. В страхе мы все можем стать жестокими, потерять себя и забыть о ценности человеческой жизни. Поэтому никогда ничего не бойся. – Теперь не буду. Они испугались из-за снежного сахара? – Кто-то думает, что снег должен оставаться снегом, а из ран должна течь кровь. Невозможно обмануть смерть, а порезы сами по себе не затягиваются. Понимаешь? – Почему? Не понимаю. Это же здорово, побеждать смерть! – Тебе кажется, что это здорово, потому что ты необычная. Чародеи тоже были необычными. Не такими, как все. А когда человек видит что-то, что не похоже на него – он начинает бояться, потому что сам не может быть таким же необычным. Это еще и о зависти. Обидно, что не умеешь чудеса творить. А маги – умеют. Несса смотрит в мои глаза пронзительным детским взглядом. Умеют же дети быть на границе миров и понимать что-то через призму своего восприятия. Совсем не похожего на наше, взрослое. – Получается, Ривер, раз я необычная, меня тоже запрут? Меня прошибет озноб. Я невольно вздрагиваю и морщусь. – Никогда так не говори. Этого не произойдет. Я не допущу. Клянусь. В глазах Нессы я замечаю волнение и понимаю, что боюсь. Боюсь, что не смогу сдержать слово. Я и представлять этого не хочу. Не знаю, что сделаю, если это случится. Мир на куски порву. Честно. И вспыхнет небо пламенем. – Я тебе верю. Ты меня защитишь. А что дальше случилось с Киркой? – спрашивает Несса, почувствовав мое напряжение. – Он сбежал из Лунного края в столицу и пошел на сделку с королем. В ответ Присон выпустил чародеев из резерваций и больше их никто никогда не запирал. – Кирка ничего не боялся, – произнесла сестра, подумав, и широко улыбнулась. – Поэтому он и изменил мир. Ты тоже ничего не бойся. Постараюсь. А если у меня не получится – в моем страхе не будет чужой боли. Дэви Лесной ветер играл со снежной пылью, пускал крупные хлопья в пляс и ворошил белое одеяло. Я вернулась в хижину Фарриса, когда первые солнечные лучи целовали замшелую крышу. Колдун не спал. Сидел за рабочим столом, перо скользило по белым листам, оставляя на них каллиграфичные строки. Красивый у него был почерк. Аккуратный и изящный. – Я просил тебя не задерживаться. Переживал, знаешь ли. Думал, ты вернешься раньше, – Фаррис хмыкнул и нахмурил густые брови. Он обиделся, догадалась я. Совсем забыла, что обещала прийти домой раньше. Чародей вылетел из головы, его образ вытеснили пронзительные, цвета морской воды, глаза Ривера. Вот же зараза. Давно я не испытывала стыда, видимо, пришло время. – Извини, правда. Работала. Ты знаешь, как выглядит нечисть? – несвязанно пробормотала в ответ и опустилась на диван. Наклонилась и тут же запуталась в шнуровке на сапогах. Пальцы не слушались, сил почти не осталось, легкое опьянение все еще не покинуло тело и давило на плечи. Хотелось растянуться прямо здесь, прикрыть глаза на пару минут и подремать. Фаррис покосился в мою сторону. – Не знаю. И слава богам, – он повернулся и сам занялся моими непослушными шнурками. – Дэви, у тебя что, проблемы со спиртным? Знаешь ли, о таком предупреждать надо. У меня ничего нет от похмелья. – А у меня нет никаких проблем, – ответила, вскинув бровь, и поморщилась, чувствуя привкус лжи на языке. Интересная она на вкус. Кислая, как лимонная кожура, с легкой горчинкой, вяжет рот. – Ну или есть, – поправилась. – Небольшие. А у кого их в нашем мире нет? – У людей, которых воспитывали в нормальных семьях, – Фаррис усмехнулся, поднялся из-за стола, подхватил меня за талию и потащил в спальню. Бережно уложил на кровать, сходил за водой. Поставил кружку на стол, оставаясь при этом абсолютно спокойным. Ни намека на злость, ни слова в упрек. Непривычно и снова стыдно. Я вдруг почувствовала себя ребенком, который разбил единственный в доме глиняный горшок и даже не получил за это ремня. Как будто меня простили, но прощать было нельзя. Как будто я не заслужила прощения. Деревянный потолок поплыл перед глазами, но, даже несмотря на то, мне вдруг стало тепло и спокойно. Защищенно. – Знаешь, Фаррис, мне нужно уничтожить нечисть, а она, оказывается, красивая. – Видела что ли? – колдун весело прищурился. Ну да, в таком состоянии, мол, и не такое может привидеться. Не воспринимает меня всерьез, и от этого даже легче. Меньше, значит, опозорюсь. – Он мне так сказал. Хотя, кто знает, может, он – и есть нечисть. В таком случае, все равно прав. Красивый ведь, необычайно. – Кто – он? – Ривер. Фаррис слабо качает головой и терпеливо вздыхает. Я уже его достала, а ведь он только жить со мной начал. Еще не видел, как я злиться умею и швыряться посудой. Совесть, конечно, не позволит. Мне не хотелось портить мнение о себе, наверное, впервые в жизни. С ним все как-то иначе. Бережнее что ли. – Спи давай. Как проспишься – поговорим. И я, как по сигналу или королевскому приказу, вырубаюсь. И всю ночь мне снится отец, который ждет меня в семейном доме на окраине Ходра. Извини, но я никогда не вернусь. Не могу. Вот и все. ... Спала я почти до обеда. А когда поднялась с кровати – обнаружила на столе записку от Фарриса. Колдун уехал в деревню и оставил перекусить на столе. Я все удивлялась хозяйству чародея. Бывают же мужики с руками. И дома убираются и готовят вкусно. Не то, что этот... Элибер. Кровать сам поправить не может. Где-то под ребрами противно заскулила грусть. Скучаю я по королю и ничего не могу с этим поделать. Нельзя же над Фаррисом посмеяться или позлить его. Кажется, я зависима от чужого раздражения. Вот Белый волк говорит, что лучшее чувство, с помощью которого можно управлять людьми – страх. А я скажу так: нет удобнее средства, чем чужой гнев. Если уметь злить человека – злостью той легче всего манипулировать. Делай все, только на глаза не попадайся. Людское негодование – хорошая штука. Я разжевывала запеченный бекон и вспоминала, как мы тайно сбежали из замка на Литу. Элибер умел смеяться, честное слово. В ту ночь он хохотал, как ненормальный, и держал меня за руку, пока мы водили большой хоровод на главной площади столицы. Конечно, потом нам влетело. Мне – от наставника, прошлого королевского чародея. Ему – от отца. Но это того стоило, клянусь. Тот детский смех часто согревал меня в холод, разгораясь в сердце пламенем. Тогда я и не думала его злить. Само как-то пришло со временем. Он портачит, а я высмеиваю. Он гневается, клянется послать меня на все четыре стороны или наказать, как полагается королю. А я улыбаюсь. Не слушаю. И в ушах – его смех. Я так мечтала, чтобы когда-нибудь он снова рассмеялся! Хотя бы тихонечко, хотя бы немножко улыбнулся, только уголками губ. "Глупая. Дура", – обругала себя, убирая деревянный пустой горшочек. Накинула теплую шаль и распахнула дверь на улицу. Солнце медленно ползло на запад. Лес шептал заклинания, звал в свои чащи и подлески, и я не могла удержаться. Не в силах было игнорировать его песни, не замечать блеск снега на густых сосновых ветвях. Я пробиралась сквозь сугробы, еле-еле переставляя ноги. Тонула в снежной перине, кралась на зов места, которое любила. Места, где я выросла. Верхушки деревьев царапали облака, замерзшие кисти берез подзывали сказками и волшебством. Еще не время, думала я. Слишком рано я иду туда, ничего не зная о нечисти. А если лес отвергнет и пошлет мне смерть, чтоб та схватила костлявыми пальцами и уволокла на Мост Деарила? Ничего. Я зайду просто поздороваться, честно. Напомнить о том, что люблю и помню о нем. И я, наконец, шагнула за черту, разделяющую миры, в пределы леса, и он тут же обнял меня, коснувшись щеки легким весенним дыханием. Снег таял под ногами, первые зеленые травинки пробивались из-под сырой земли. "Я дома", – кричало все мое сознание, рвалось наружу, к березовым почкам, что распускались крохотными зелеными листочками. Дом мой пел о моем возвращении, потрескивал корой вековых елей, звенел первыми тонкими ручейками, шелестел камешками на их дне. Алые солнечные лучи скользили сквозь ветви кленов и целовали щеки горячим дыханием. Лес просыпался, отряхивался от темных зимних снов, согревал любовью. Из чащ доносился детский смех Элибера, будто он задумал играть со мной в прятки и его обязательно нужно найти. Вытащить из лисьих нор, прижать к себе и объявить всему миру: "Поймала! Больше не скроешься!". Кончиками пальцев я дотронулась до своих щек и обнаружила на лице широкую улыбку и влажные дорожки слез. Я знаю, куда мне идти. "Если потеряешься – посмотри на свою ладонь. Видишь линии? – спрашивала рыжая колдунья-лисица. – Это карта. Карта леса. У каждого она своя. Это место – живое. Оно само приведет тебя туда, куда нужно. Лес всегда знает, зачем ты здесь". И я видела Волчьи тропы на своих ладонях. Линии сплетались змеями на тонкой коже, струились нитями и ложились на землю. Я опустилась на колени. Достала нож и порезала руку. Так я благодарила лес за гостеприимство и приют, что он снова подарил мне, несмотря ни на что. Окровавленные пальцы запутались в мягкой, едва проклюнувшейся траве. Я чувствовала жар земли, дыхание и сердцебиение леса. Мой дом жил, даже когда я покидала его древесные стены, обросшие густой листвой. Здесь не действовали законы времени, здесь не было глупых правил нашего мира. Лишь уважение к корням и земле. – Думаешь, он умеет обижаться? – донесся нежный голос из подлеска. Я знала, что она видит меня. Видела задолго до того, как я ступила в его чащи. – Дом не обидится, если ты покинешь его и не будешь навещать. Он станет терпеливо ждать твоего возвращения. И когда-нибудь ты обязательно шагнешь в его пределы. – Я пришла только потому, что выполняю свою работу. Мне стыдно, – честно призналась я, чуть ли не шепотом. Земля глотала мою кровь, мою жизнь, что текла по венам, и я боялась отвержения. – Ему плевать, зачем ты пришла. Для него это счастье. Я чувствовала незримые объятия на своих плечах, теплые руки на макушке. Пальцы Ари путались в волосах, гладили щеки и целовали лоб. Колдунья не появлялась, не показывалась из-за деревьев, она лишь посылала мне ощущения, но словно стояла рядом. – Малыш Элибер приказал мне сделать то, чего я делать не хочу, – тихо прошептала я, страшась ее гнева. – Ты не можешь ему отказать. Придется искать. И не переживай, ты обязательно найдешь. Вот только совсем не то, ради чего начались твои поиски. – Я хотя бы на верном пути? – спросила, чувствуя свою неуверенность. Время, которое мне выделил Элибер, скоро подойдет к концу, а я еще ничего не узнала. Я бы осталась здесь навсегда, чтобы никогда больше не оказаться в его власти. Обойти минутные стрелки. – Не бывает плохих дорог. Все – верные. Уходи. Ты еще не закончила на другой стороне. В лесу сейчас ты ничего не найдешь, – донесся до меня ее голос и затерялся в детском смехе юного принца, эхом отразился от деревьев, растворился в шуме дождя. – Еще не время тебе идти дальше. Я закрываю глаза. Против нее – не попрешь. Если Лиса говорит, что пути дальше нет – значит, его и не будет. Уж точно не сейчас. И я распахиваю веки в зимнем пустом лесу. Элибер Больше всего меня беспокоила их беспорядочность. Под витражным куполом с изображение карты Фелабелля собирались мужчины и женщины. Кто-то повзрослее, кто-то помладше. Все разные, друг на друга не похожие. Я вспоминал легенду о наемнике Шезме и размышлял, как сильно он навредил королю убийством лорда Темного края. Как его там звали... Авенир что ли? Может, Шезма все же правильно поступил, ибо лорд вызывал негодование крестьян, а это могло повлечь за собой бунты и восстания. Не сами ли Присоны и дали Шезме задание устранить Авенира? Я как-то спрашивал об этом отца. Мы вместе сидели в саду, среди цветущей таволги, он давал мне уроки стратегии. На них мы часто играли в шахматы и переставляли фигурки по красной деревянной доске. Мне нравилась стратегия, к ней не требовалось что-то учить и специально готовиться. На этих занятиях я мог просто болтать с отцом и играть. Пока мама не умерла, я любил учиться. А потом... Потом отцу было некогда. Младшие братья превосходили меня, соображали быстрее, мыслили, как полагается Присонам, жестоко и бездушно, а потому преуспевали в учебе. И на стратегии я стал проигрывать. Может, еще и потому, что жалел коней. Они напоминали мне живых лошадей и тем самым отличались от остальных фигур. Даже сестры знали, как правильно ходить, и постоянно смеялись надо мной со своих скамеек, где сидели и вышивали крестиком. Я уступал им во всем, и замок перестал отвечать на мои вопросы. Но в тот вечер папа пожимал плечами и отвечал вопросом на вопрос: "Если это был, допустим, принц или король. Как думаешь, это стало бы хорошим политическим решением?" "Конечно! – отвечал я, – Авенир использовал Шезму в своих целях, ненавидел за то, что полюбил, и сам по себе был лордом не достойным. Несправедливым. Убивал стариков и детей. И бастардов своих же. А они ведь не виноваты, что у них отец козел. Нечего по борделям якшаться". Отец смеялся, покачивая головой, и трепал мою макушку. "Сынок, когда ты станешь королем – страна рухнет. Ты думаешь о людях, а не о том, что могло бы последовать после их гнева". "Тогда я не понимаю. Что? Неужели Шезма должен был оставить все как есть?" "Нет. Если бы кто-то из Присонов дал такое задание Шезме, он был бы гением. Нужно знать своих лордов, каждого, изучать дотошно, пока информация о человеке не начнет отлетать от зубов. Плохо, когда лорд хорошо относится к своим людям. Но еще хуже, когда он переступает черту и ведет себя совсем дурно. И первый, и второй вариант чреваты восстаниями простолюдинов. А это значит, что, когда они одолеют своего лорда, возьмутся за короля и фелабелльский режим. Понимаешь? Вот почему смерть Авенира была необходима Темному краю. Вот почему такое задание могли ему дать Белые волки. Выгода должна быть везде. И в смене власти на землях Волчьих троп тоже". Теперь понимаю, пап. И все равно доверять головорезам целиком и полностью нельзя. Они в силах обманывать и делать то, что хотят. А потому ими тяжело управлять, если не зацепиться за живое и болящее. – Я знаю, вы собрались здесь, руководствуясь собственными соображениями, и привело вас только ваше желание. Возможно, кто-то потерял своих близких от рук наемников из Либертаса, – начал я, вглядываясь в их лица. – И я понимаю, что вы все – братство, которое объединяет что-то большее. Любовь к себе. Умение слушать внутренний голос и своего маленького ребенка, что прячется за ребрами в груди. Это он привел вас сюда, а не я. А значит, ему это нужно. У наемников из Либертаса за ребрами такие же дети. Но ваши дети не нападают на чужую страну, не режут жителей и колдунов. Я не призываю вас стать частью моей армии, потому что знаю – вам плевать на войну. Но я даю вам шанс защитить родину и отстоять свою честь. Разумеется, если вы сможете доказать, что привели (или принесли голову) наемника из Либертаса. За одного я даю пятьдесят золотых. Меня не устраивает, что вражеская страна ведет внутреннюю войну на наших землях, уничтожая тех, кто приближен к моим лордам. Жителям Фелабелля. Эта резня затрагивает даже простолюдинов. Наемников с Волчьих троп я не боялся. Их было проще убедить, потому что они слабы в чувствах. Наверное, все наемники такие. С распахнутым сердцем, что принимает любого в свои объятия. В глазах многих я видел выступившие слезы и размышлял, сколько людей уже положили либертасские отродья. Наверняка кто-то из них потерял своих чародеев, близких и любимых. Или левых крестьян, которые случайно оказались не в том месте и не в то время. Я думал о Дэви и, казалось, понимал их чувства. Вот только я не подпускал к себе, не разрешал сердцу биться и разгораться огнем. Затыкал своего маленького ребенка, сидевшего в клетке из ребер. А они – не затыкали. Если Дэви грозит опасность, пусть даже эта дура сама виновата, я ей лично лицо разобью, из земли достану, с Моста Деарила за руку выдерну. Это была обычная злость. Никто не хочет ей смерти больше, чем я. И это истинная правда. Только я могу убить ее. Она была последним моим сундучком, которому я когда-то отдал свое прошлое. Моя. – Если есть вопросы – задайте. – Мой король, – спросил высокий светловолосый мужчина в темном кожаном плаще. Он смотрел на меня прищуренным острым взглядом. Глубокие шрамы тянулись на его длинной тонкой шее багровыми рубцами, – Мое имя Рэйн. Я хотел бы задать вопрос. – Давай, Рэйн, я слушаю, – я смотрю в его зеленые глаза, ищу в них того ребенка, который привел его сюда. И нахожу. Воинственного, маленького и обиженного миром. – Как не спутать их с нашими? – Сейчас самое время нападать. Мне поступила информация, что либертассцы не скрываются и гордо носят герб братства Вольного бога. Думаю, сами понимаете. Конечно, понимают. У фелабелльских наемников нет герба. Они же не Великий дом с Волчьих троп, а шайка разбойников, что бы там о себе ни возомнили. И я не прошу их о помощи, а всего-навсего даю работу. Рэйн кивает и отводит глаза. Отлично. Пусть не забывают, что я здесь страшнее их всех, хотя мы и в одной лодке. Не напугать меня головорезами и кровавой расправой. В конце концов, кто я, а кто они? – И я предлагаю вам начать с ними разбираться, пока они не поснимали свои гордые нашивки. В любом случае либертассца легко раскусить. В них течет другая кровь и взгляд их отличается от нашего, северного. Они выслеживают чародеев пока что только за пределами Ходра. – Я наблюдаю, как наемники кивают в знак согласия. Сейчас в их глазах скользит желание мести и уверенность. Это хорошо. Значит, у меня получается убеждать. «Главное, что должен уметь король – владеть своим языком. Научишься – и делать больше ничего не нужно. Сиди на троне и треплись, сколько душе угодно, а пока не научился – выполняй грязную работу сам и ни в коем случае не позорься. Один раз оплошаешь – люди запомнят. Они привыкли запоминать плохое. Помни, твой самый главный враг – ты сам. И те, кто тебя слышат», – крутятся в моей голове слова отца. Слишком много я его сегодня вспоминаю, а это не к добру. Мне бы хотелось приказать им, чтоб начали с Медвежьей деревни, отправились бы по горячим следам тех наемников, что напали на Дэви и знали, кто она на самом деле. Но я не мог. Подозрительно. Это будет звучать просьбой, и головорезы раскусят меня. Их чувства сейчас важнее, потому что они для наемников – двигатель. А для меня – всего лишь очередная слабость. «Думаешь, это легко – править целым государством?» Раньше я и не представлял, что мне придется запретить себе чувствовать, чтобы стать королем. Наверное, это и имела в виду чародейка Ари, когда сказала: «Ты потеряешь свое сердце». Потерял. Навсегда спрятал его под темными сводами Черного замка. – Если вопросов больше нет – вы свободны. Я наблюдал, как наемники уходили из тронного зала в тишине. Если бы мир был бы другим, я бы хотел править такими людьми, а не лордами и леди. Живыми. Настоящими. Вот только чувства опасны, а любовь – самая главная слабость. Наемникам я передал задание. Теперь можно переключиться на Дэви. – Приведи Кали. Мне нужно с ним многое обсудить, – приказываю гвардейцу Сигурду и поднимаю кружку с рябиновым вином. Пахнет горечью и смертью. Вот что интересно: иногда мы можем находить что-то новое в старом. Замечать в привычных для нас вещах изменения, и всегда это значит одно – ты меняешься сам. Я бросил взгляд на балкон, раздумывая над разговором с Эберартом. В чем была его выгода? Зачем он сообщил мне о предательстве? Только ли из своих принципов и желания усидеть на месте? Неужели хотел сблизиться и укрепить нашу связь? Доверенным лицом стать? Разве они все еще не поняли, что это бесполезно и со мной так не работает? Наследников мне надо. А может, он хотел, чтобы я кого-то из его сестер рассмотрел в качестве будущей королевы? Ага, уже бегу, обгоняя ветер. Никаких наследников не будет, пока Либертас не встанет передо мной на колени. К тому же, это небезопасно. Вдруг битвы продлятся еще несколько десятков лет, а у меня подрастет такой же ублюдок, как и я сам? Будь я на месте своего наследника – уже давно бы потравил или прирезал во сне. Да и отец из меня получится мерзкий и гадкий. Быть мне всегда одному. И если прослыть в веках амбициозным королем, что принес победу над Либертасом и одолел нечисть, не выйдет, значит, запомнюсь людям как последний Присон, на котором закончилась эта противная династия. Последний Белый волк – звучит красиво. Да и к тому же после меня на трон претендуют сыновья сестер. Они, конечно, уже не Присоны, но существуют в этом мире. Парочка из них скоро достигнут совершеннолетия. Но даже если и так, последний из Присонов – все равно я. – Я слышу вашу тишину. Она такая серьезная, Ваша Светлость. Даже не ожидал, – раздается скрипучий голос старого Кали. Почему-то мне приятно его видеть. Наверное, я соскучился по тому времени, когда Дэви была моей единственной проблемой. Заниматься ею сейчас – в удовольствие. А может, с вином нужно заканчивать. Бросаю взгляд на слепого старика, что стоит в оборванной рубахе и улыбается беззубым ртом. – Ты помнишь наш последний разговор? – О, мой король, он был так давно. Вы, наверное, были очень заняты. Столько дел, столько дел… Беру слова обратно. Встреча уже не казалась приятной. Как можно так остро чувствовать другого человека, даже не видя его лица? Мне бы такое умение. – Тебя это не касается. Будешь продолжать изворачиваться – вернешься в темницу. Я даю тебе несколько дней, что найти того, кто ее сопровождал. Справишься? – К чему такая спешка? – Чародейку пытались убить наемники из Либертаса. Кажется, им известно, что она работает на меня. Я хочу разобраться с человеком, который ее сдал. Внезапно Кали морщится и сгибается пополам. Я смотрю на него, и не понимаю, что произошло. Только-только стоял передо мной уверенный и наглый, а теперь корчится и шипит, как змея. Вызывает отвращение. Поднимает свои пустые белые глазницы и находит мой взгляд своим. И отчего-то по коже бегут мурашки. – Я понял вас, Ваша Светлость, – бормочет и заходится в кашле, прикрывая рот рукой. – Тебе дурно? – спрашиваю и морщусь, рассматривая кровавые брызги на его ладонях. Кали отмахивается окровавленными пальцами. Присаживается на корточки и нащупывает, вздрагивая, свой батог. А потом выпрямляется так, будто ничего не произошло. Улыбается алыми губами, по которым стекает красная жидкость с отвратительной прозрачной слизью. – Пару дней мне хватит. Берегите себя. И в его ухмылке я вижу злобу. Настоящую, нескрываемую, ядовитую. Сердце сковывает ледяной коркой страха. Самое противное – я не знаю, откуда появилась эта мерзкая, дребезжащая паника. Как я могу бояться слабого слепого калеку? – Вы не переживайте. Я скоро умру, – говорит он напоследок и удаляется из зала.