Дети Вольного Бога

  Ривер Лунный край встретил ветром и снегопадом. Белые хлопья плавно опускались на землю, кружили в легком танце и укладывались на кровли крыш. В воздухе висел запах граната и вишни. В Заговоренном лесу я тоже встречал этот аромат. Так пахло волшебство.  – Не хочу с тобой идти! – вопит Несса, выворачиваясь из рук. Когда мы покинули костер – я нес ее на плече, потому что сестра спала. А когда проснулась – начала возмущаться. – У тебя нет выбора, – я хлопаю ее по спине, она истерично лупит мою грудь ногами. Как же тяжело с детьми! Ее переходный возраст я, скорее всего, не переживу. – Извини, что назвал тебя дурой, но ты и правда поступила глупо. Несса всхлипывает и бьет меня маленьким кулачком. Морщусь от раздражения. Уж я-то очень многое сказать могу. И назвать тоже могу по-разному. Но терплю. Терпеть я тоже привык. Свою любовь нужно проносить через приступы чужой злости. Не всегда, конечно, получается, но я хотя бы стараюсь. Не швыряю сестру в снег, не скидываю с плеча и не ору на весь Лунный край. Иду и расслаблено рассматриваю домики. Несса не умела задевать, когда хотела. Задеть у нее получалось только случайно. – Ты меня не любишь! – кричит, срываясь на всхлипы. – Ты обещал, что я друзей завести смогу! И опять! Опять обманул! Ты только и делаешь, что лжешь! Прикрываю глаза и тяжело вздыхаю. Я стараюсь, правда, стараюсь врать меньше и стать лучше. Видимо, не всегда получается. – Эй, я вообще-то имел в виду Ходр, а не случайных прохожих на дорогах. Нельзя вот так дружить со всякими… «Почему нельзя? Боишься, что в толпе незнакомцев найдутся такие, как твой отец?» –  он смеется, а перед глазами проносится один из семейных вечеров. Пьяный отец и маленькая Несса на материнских коленях. Больше всего я боюсь, что сестра помнит тот день. «Как собака. Рычать скоро начнешь, если руку протянуть». А я еще ребенок, слова свои не контролирую и терпением не отличаюсь. Мне тринадцать лет, третий день голодным хожу, потому что наказали, потому что не заслужил есть на деньги из отцовского кармана. Конечно, ведь на них можно купить столько настойки. Пьяниц не волнует еда, если на столе стоит наполненный кувшин. Голод – чувство страшное. Оно сводит с ума. Пожирает изнутри, до дрожи в слабых ногах и темноты в глазах. Настолько, что забываешь, где находишься и кто ты такой. Ну, я и накидываюсь на еду жадным зверем, а из глаз слезы льются. Отец смотрит на меня с отвращением и произносит пьяным голосом: «Раз ты псина – жри, как полагается псине. Смотреть на тебя противно». Тянет через стол руку и опрокидывает мою глиняную тарелку, а я наблюдаю, как она переворачивается и разбивается на сотни тысяч осколков. Фасолевая похлебка растягивается пятном на деревянном, грязном полу. Я соскакиваю со стула, падаю, собирая острые занозы под кожу, больно врезаюсь костлявыми коленками в дощатые половицы. Ловлю фасолинки пальцами и отправляю в рот. И мне – вкусно. И на все плевать. Мать тычет пальцем в меня, показывает сестре: мол, посмотри каков твой братец. И Несса – восторженно смеется. – Ты мне теперь друзей выбирать будешь? – возмущается девчонка на плече. – Это нечестно! – Честно. Я не хочу, чтобы тебя обижали, – выдыхаю облачко морозного пара и опускаю ее на ноги. Поправляю спутанные рыжие кудри. Несса смотрит на меня обиженными сапфировыми глазами. Хлопает длинными ресницами и дует щеки. Я щиплю ее за нос и осматриваюсь. Перед нами простираются заснеженные тропинки и спящие домики. Кажется, что деревня не живая, забытая в древних легендах и навсегда оставленная Киркой. Может, так и было в действительности. Бабушка Кирки стала символом Лунного края и, покинув его вслед за внуком, забрала с собой всю жизнь этого места. И все же попытка не пытка. Я шагаю в сторону маленькой чужой обители. Стучусь в овальную красную дверь и жду. За расписными ставнями загорается огонек, и я слышу шорох шагов. Портал в чужой крошечный мир открывается. На пороге нас с Нессой встречает хрупкая седая старушка. Осматривает пристальным взглядом и отступает от двери, пропуская в свое убежище. – Заходите быстрее, а то ветер запустите, коль стоять долго будете, – голос ее бархатный и медовый. Я захожу первый, следом завожу Нессу. В избушке тепло и уютно. Запах колдовства и трав заполняет помещение, на стенах висят чугунные котелки, а в центре, рядом с кроватью, стоит большая чаша, наполненная темной водой. Тусклый свет лампадки разливался по комнате, и от того все вокруг кажется таинственным и загадочным. Волшебным. – Нам бы переночевать, если можно, – говорю, прижимая Нессу к себе. Сестра пялилась по сторонам, с удивлением разглядывая волшебную избушку. – А вы ведьма? – Несса! – шиплю. Ну почему нужно быть такой… глупой? Несса замолкает и опускает виноватые глаза в пол. Может, все-таки что-то поняла? Чувствую, как щеки загораются румянцем. Становится стыдно перед сестрой за то, что злюсь на нее и слишком сильно грублю. И перед старушкой стыдно. Бабуля беззлобно улыбается, и лицо ее растягивается в добрых морщинках. Красивая старушка. – Можно и так сказать. Ворожу время от времени, но в основном людей лечу. Болит, может, что, путники? – Нет, к счастью, – я киваю на Нессу, – вы уж ее простите. Ребенок. – Дети видят яснее взрослых. Тебе повезло. Ты тоже не вырос, – ведьма удаляется вглубь избушки и ставит на очаг котелок. – Я вам заварю отвар из мелиссы. Он помогает сил набраться перед дорогой. Проходите. Пусть девочка ложится спать в соседней комнате. А с тобой мы поговорим. Составишь компанию бабуле? Одиночество – страшный враг стариков. Я киваю и подталкиваю Нессу в спину. Увожу в маленькую каморку с небольшой узкой кроватью. – Ну вот. Мне тоже интересно, – жалуется она и отворачивает крохотную мордашку. – Козел ты, Ривер. – Ничего себе, – удивляюсь, – так ты теперь обзываешься? Несса фырчит и заползает на перину, скидывая ботинки и сдергивая шубку. Решила проучить игнорированием. Совсем как мать. Мрачнею. Я рассчитывал на волшебство в Лунном крае, а получил тоску и воспоминания о прошлом. – Тогда спи и дуйся, сколько тебе влезет, – чувствую, как дрожит голос. Хочется расплакаться и уйти куда подальше. Проклятые дети. – Я перед тобой уже извинился, а ты вот как. – Нечего мне друзей выбирать. Я и сама справлюсь. Взрослая уже. – Тебе всего восемь. Какая ты взрослая? – Этого достаточно. Ты во всех ищешь плохое, – она прячет нос под шерстяным валяным пледом. Даже не смотрит в мою сторону. – Неправда. Вот здесь ты совсем не права. Я в каждом стараюсь найти даже самый тусклый свет. – Это когда дело касается тебя. А когда меня – ты почему-то думаешь, что все хотят меня обидеть. – А знаешь почему? Потому что я сам за себя постоять могу, а ты нет, и мне приходится тебя защищать, – снова срываюсь я. Долго, значит, мы будем ссориться. В конце концов, почему я должен терпеть всю эту дрянь? – А еще потому, что ты маленькая, а маленьких проще обидеть. И легче. Думаешь, они этого не хотели? За что тогда извинялись? – За то, что ты их ударил! – Несса краснеет от злости. – Ты всех бьешь, вот они и извиняются! Не надо меня больше защищать! Бледнею. Перед глазами падает мать, ровно в том месте, где когда-то разлилась фасолевая похлебка. Из ее груди торчит рукоять Поющей стали и горит драконьем пламенем. – Иногда ты делаешь мне очень больно, – я говорю почти шепотом. Голос исчез. Испарился. Кажется, будто я онемел и теперь в жизни ни единого слова громко не произнесу. – Иногда твои слова меня ранят. В такие моменты я ненавижу себя. Разворачиваюсь и ухожу прочь из комнаты.  … Старушка все бегает вокруг очага, на удивление быстро, и с ловкостью разливает в кружки мелиссовый отвар. – Ты к ней не ходи больше. Я сама ей все принесу. Нехорошо резаться о единственного близкого человека. Того и глядишь – сам ранишь. – Откуда вы знаете, что она у меня одна? – спрашиваю, чувствуя, как внутри все замирает и обливается кровью. Слова Нессы тенью догоняют из-за спины. Дикая усталость наваливается на плечи, и все тело пронзают острые болезненные иглы. И как с этим всем справиться? – Я же ведьма, мальчик. Я многое знаю. Мы все здесь в Лунном крае такие. Выпей, – бабушка впихивает в мои онемевшие руки кружку и удаляется в комнату к Нессе. Я слышу слабый голос сестры. Жалуется. Опять я во всем виноват. «А кто еще?» – хохочет голос в голове. Я опускаюсь на пол, неподалеку от тяжелой каменной чаши. Отвар пахнет душистой зеленью и обжигает губы вкусом летних лимонных трав. Вот только не успокаивает совсем. Наоборот. Тревога моя росла, и чтобы хоть как-то прийти в себя, я стал рассматривать домик старушки. Котелки, что служили украшением на стене, выглядели старинными, не один слой ржавчины охватывал их ручки и стенки. Над белой печкой, выглядывающей из-за льняных штор, висели сухие пучки растений. Ничего не обычного, все целительные и полезные. В избушке все казалось аккуратным, чуть захламленным, но чистым. Оконные ставни украшали резные драконы, что удивляло больше всего. Я знал, что чародеи учились у древних созданий, но в Фелабелле, как мне думалось раньше, драконов не любили. С чего бы тогда Элибер сидел сейчас на троне из драконьей кости? Символ порабощения драконов, тоже мне. Присоны такие забавные, гордятся тем, что однажды Эрдали убил прекрасное магическое существо. Его собратья умнее людей – скрылись в пещерах оплакивать свою потерю. Не стали сражаться и мстить, потому что есть вещи поважнее мести. Вот где ценность жизни, а не в войнах. Да если бы драконы были такими же, как люди, в пух бы стерли армию великого завоевателя и плевать, с какими потерями. Зато не было бы сейчас Волчьих троп и кошмара с Либертасом. Провалился бы захватчик и армия его послушная. – Спит и носом свистит, – дверца из комнаты Нессы открылась и оттуда на цыпочках вышла старушка, внимательно осматривая меня белесыми глазами. – Сними уже свой «кафтанчик», упарился ведь. Я вспоминаю, что еще не разделся. Стягиваю с плеч шерстяной плащ и с интересом киваю на каменную чашу. – Что это? – Магический инструмент. В нем можно будущее увидеть. Во мне просыпается совершено детское желание заглянуть в воду ради ребяческого азарта. Старушка замечает его в моем взгляде и улыбается. – Вот только то, что ты там увидишь – всего лишь один из вариантов твоей судьбы. Никто не знает, к какому пути в итоге ты придешь. А еще, мальчик, если посмотреть хочешь – нужно понимать, что в этом случае ты сотрешь одну из линий и ступишь в другую колею. – То есть уже что-то изменю? – Да. Твоя жизнь состоит из множества вариантов. Ты выбираешь один из многих, и каждый твой выбор отыгрывается в конце. И если посмотришь в чашу – то отринешь ту дорогу, где ты в воду не смотрел. Зато перед тобой откроется множество других. Я задумываюсь. Наверное, вот оно, то, что я ждал от Лунного края. Заглянуть в свое будущее мне хотелось, хотя бы одним глазком. В будущее, а не в прошлое. Уж слишком тяжелый был вечер, стоило разбавить его чем-то волшебным, чтобы не портить впечатление от этого места. – Ты наемник из Братства? – внезапно спрашивает она, и я вздрагиваю. Опускаю глаза и вижу, что из-за ворота рубашки выглядывает ремень портупеи. Неловко поправляюсь и краснею. Устал я краснеть, честное слово. – Да. Но вы не думайте, я на колдунов не охочусь. Мне вообще не нравится, как с вами поступают, – признаюсь честно и открыто. Вот так всегда. Прежде, чем ступить на порог чужого дома, лучше предупреждать. Ко мне с добром, а я даже не сказал кто я. – Меня зовут Ривер. – Не переживай, Ривер. Я тебя вижу. Ты мне зла не желаешь, а то бы и за порог не пустила. У тебя красивое имя. Оно звучит как темные воды замерзших йольских рек. Хоть подо льдом все равно вечны. Только пока что спят, – старушка опускается в кресло рядом с чашей и прикрывает глаза. – Тяжелые сейчас времена, ты прав. Стоило мне однажды посотрудничать с одним лордом (с которым у нас, между прочим, был роман), так теперь я враг Либертаса. Дочку его лечила. Хорошая была девочка. Отравили. Все думают на короля, но молчат. Так и живем на Волчьих тропах. – Мне жаль. В Либертас перебирайтесь, как закончится война. Говорят, лучшее место для старости. Там вас никто не обидит. Я за вас словечко замолвлю, – улыбаюсь и удивляюсь, как играет со мной судьба. Сначала сводит с Братством, а теперь со старой чародейкой, которую по-хорошему мне следует считать своим врагом, но она поит отваром с мелиссой и укладывает спать мою сестру. Чего же ты ждешь от меня, мир? Я вижу твои намеки, но не могу понять, к чему они. Колдунья заливисто смеется и отмахивается. В уголках глаз выступают прозрачные капельки слез. – Мальчик, ни за что в жизни. Я люблю свою страну, люблю ее богов, ее праздники, пронзительный северный ветер, снежные холодные зимы и родную землю. Осенние ливни, что наполняют реки, да так, что они из берегов выходят. Величественные густые леса. Тайны городских переулков, лабиринты Ходра, вой Мертвого Ущелья и нежные песни о Шезме в Темном крае. Волчьи тропы – мой дом. Моя родина. Я бывала в Либертасе совсем девчонкой. Не нужны мне Алые горы и эта ваша безграничная свобода. Улыбки на счастливых лицах, смех на каждой улице, внутренний огонь, что горит в ваших сердцах, – все это не про меня. Нет в Либертасе той глубокой, режущей сердце боли, к которой я привыкла. Нет печали – вечной и такой необходимой. – Для того, чтоб быть счастливым – боль не нужна, – говорю я и сомневаюсь в собственных словах. – Без боли – нет жизни. Помни это, родной. Боль то же снадобье, отрезвляющее, искреннее и яркое. Она есть в тебе, хоть ты и с земель Вольного бога. В Либертасе – боль не признают. Вот почему Эрдали однажды захватил Волчьи тропы. У него болело все его существо. Мы ведь не звери, а люди, потому что умеем страдать. Старушка поднимается на ноги и подходит к чаше, опускает свои морщинистые красивые руки в воду и мечтательно улыбается. – Заглянешь? – Загляну, – отвечаю ей с уверенностью. Всего на пару секунд. К тому же колдунья сказала, что это всего лишь один из множества вариантов. Значит, я могу все изменить. Она манит меня пальцем. Я поднимаюсь на ноги и подхожу к чаше. Опускаю глаза всего на мгновение, и меня – оглушает. Серебряные глаза, невероятные, не по-человечески красивые, смотрят в мои со дна темных вод. Я вижу в них свое отражение и чувствую, что они видят меня насквозь: глупого, маленького и испуганного. Нет у людей таких глаз, не бывает, не существует. Нити скручиваются вокруг горла, словно змеи стягивают шею, душат, и я забываю, как дышать. А в глазах, что смотрят на меня со дна чаши, плещутся моря, шумят океаны, стынут озера, скапливаются хрустальные слезы. Мне хочется склониться, ударить ладонью по воде, закричать. Не должны эти глаза плакать, не умеют, не смеют.  Я хватаюсь за шею, пытаюсь вдохнуть, вспомнить, какой воздух на вкус. Набрать его в легкие, почувствовать себя прежним, не тронутым судьбой, будущим, всем этим дерьмом. Пожалуйста, хватит! Я больше не могу.  Обухом меня. Обухом да по башке, чтобы в жизни больше в судьбу свою не смотрел. Дурак. Глупый дурак. Я отступаю от чаши на несколько шагов, путаюсь в ногах и падаю на пол. И мне – больно. Я сам не понимаю от чего. Сердце режут сотни ножей, и колени снова разбитые, как в детстве. А глаза все смотрят, пялятся на меня, бросают немой вызов. И я не знаю – принимать его или нет. Я не готов знать. – Убери это! Это все на что я способен – хриплый, умоляющий крик. – Удивительно, – шепчет старушка и взбивает воду до белой морской пены. – Ты удивительный.  Элибер Ночной кошмар выдернул из объятий сна. Давно мне ничего не снилось. Наверное, с самого детства. Когда я разобрался с братьями и мачехой – все подкроватные монстры сбежали в ужасе и больше не возвращались. А заодно и унесли с собой сны – хорошие и плохие. Я прислушивался к ночному замку и благодарил мир за то, что это – всего лишь сновидение. Бывают и такие моменты, когда больше всего на свете ты рад, что проснулся от кошмара. В камине трещало пламя, облизывая поленья. Все вокруг казалось хрупким, и я боялся, что протяну руку – и порву тонкое полотно мироздания. После такого спать не хотелось, видимо, бодрствовать мне теперь до утра. Проклятье. Мне бы выйти из замка, пройтись по улицам, подышать спертым воздухом Ходра, но все это казалось далеким и нереальным. Изогнутые улицы, каменные мостовые, свет из чужих окон. Они ведь иначе живут, совсем не как я. Может быть, даже лучше. Я почувствовал холод, что бежал по спине сотнями, нет, тысячами мурашек. Маленькие иголочки впивались в кожу, царапали и напоминали об испытанном ужасе. Набросил на плечи мягкое одеяло. В покоях все еще пахло сном. Интересный у него аромат. Сладкий, как сахарная пудра и ваниль. Вязкий. Все тело дрожит, словно какой-то неизвестный бог сновидений украл частичку моей души и возвращать не собирался. Я перебирал в голове сегодняшние планы, чтобы хоть немного уравновесить сознание, устоять на ногах и найти опору. Но мне все равно было страшно. Мне снилось, как во все мое существо вцепились мертвой хваткой. Как будто меня увидели. Узнали нечто важное, что я так старательно скрывал. Хватались пальцами за плечи, оставляя на коже вмятины от ногтей, запускали руки в волосы, обвязывали запястья золотыми нитями. Против моей воли, без моего желания. И я ничего не мог сделать. Ни воспротивиться, ни наказать, ни казнить – ничего. Беспомощный и слабый. И самое пугающее – мне тоже хотелось схватиться. Утонуть в этих нерушимых объятиях. Вспоминаю, как в детстве сбегал от кошмаров в мастерскую к Дэви. Там спать было легче, она то и дело гладила по голове и охраняла мои сновидения. Вот только я повзрослел. Не представляю себе, чтобы сейчас я стал кому-то жаловаться на свои проблемы. А если начну – перережу себе горло, честное слово. Время до рассвета как-то предстояло провести. Я решил не тратить его впустую и отправился в кабинет, готовиться к наступлению, раздумывать над картой, военными позициями и писать письма. И каждые пять минут – я оглядывался. Четкое ощущение, что кто-то стоит за моей спиной и готовится выпустить когти, меня не покидало. И я боялся, что уже никогда не покинет. … Рано утром в тронный зал вернулся Кали. Выглядел он хуже некуда, потрепанный, состарившийся на тысячу лет, с желтой кожей на лице, что складывалась в уродливые глубокие морщины. Казалось, если к нему прикоснуться – убогий рассыплется в черную пыль. Зеленая слизь застыла в уголках губ мерзкими комками вперемешку с кровью. Только сейчас я заметил, каким жутким он стал. Будто в старости вся его человеческая натура отразилась на роже. От него хотелось отвернуться, не смотреть в его слепые белесые глаза, не замечать дряхлость сухих рук, не обращать внимания на синие, вздутые, еле стоящие ноги. Калека ухмыльнулся, будто видел меня насквозь, и я невольно поежился. Вот же дрянь. – Здравствуй, Ваше Величество. Я с новостями. – Я еще от прошлых твоих новостей не отошел, – выбираю слова осторожно, как будто боюсь, что Кали бросится на меня и заплюет омерзительным ядом. «Не смей давать слабину, Элибер, не смей. Тебе не страшно. Ты не боишься», – говорю сам себе. – Вас так впечатлили мои слова? – он заходится в пугающем хихиканье. Скрипит, как старые половицы заброшенного дома. Попробуй наступить – и они треснут под ногами. – Вы же цените в людях честность, разве нет? А раз цените, что ж сразу на виселицу отправляете? Правда, бывает, не устраивает. На то она и правда. Голос его шипящий. Смрад зловонного дыхание доносится до трона, хотя старик и стоит посреди зала. От него смердит смертью, гнилым мясом, крысиным пометом и нечистотами. – Ты хотел новости сообщить, – я вжимаюсь спиной в трон, стараясь хоть ненамного отдалиться от его дурной вони. Ногти впиваются в ладони, я ничего не могу поделать со своим телом. Не контролирую совсем. Чувствую, как теряю власть над собой. Впервые. Это злит. – Нееет, – протягивает он и злобно улыбается беззубым, окровавленным ртом,  – я же ощущаю на себе ваш взгляд. Он полон отвращения. Я вас пугаю, мой король? – Ты меня? Ни капли, – наглая ложь. Пугает еще как. Я в ужасе, хоть ни за что этого и не признаю. Что же за тварь такую ты мне оставил, папа? Что столько лет сидело в темницах Ходра и какое зло я выпустил в узкие коридоры лабиринтов столицы? Кали казался мне вечным. Послушным. Своеобразным символом Волчьих троп. «На него можно положиться в тайных делах Присонов», – так говорил мне отец, и я не раз пользовался стариком. Он собирал информацию о лордах, присоновских незаконнорожденных, о моих сестрах и их детях. Вот почему сейчас Кали пугает. Опора вновь уходит из-под ног. Стабильность, которую я так любил, покидает стены Черного замка. Покидает Волчьи тропы. Лицо ее сменяется чистым неконтролируемым безумием. Кали заливается в громоподобном хохоте и слюна летит из его рта вязкими желтыми каплями. – Правильно, что не боитесь, а я вот в ужасе, – истерически вопит он сквозь смех и по щекам его катятся дорожки слез. – Что же ты наделал, глупый мальчишка? Знаешь, с каким удовольствием я бы разорвал тебе грудь и сожрал твое сердце? Сырым, еще горячим и бьющимся во рту. Кровавым на языке, со вкусом железа и чужой жизни. Я молчу. Внутри все сжимается и стынет. Мертвая хватка ужаса сковывает тело. Я вообще ничего не могу! Все словно окаменело, я как загнанный зверь жду своей участи, притворившись мертвым. Кали откашливается кровью. Алая жидкость течет по его дряблому подбородку. Не останавливается. Капает на пол. Он смахивает ее рукавом драной рубахи и расплывается в невинной улыбке: – Твоя поганая подружка выдала тебя тавернщику Рэйнару из «Хмельного котла». Ты бы знал, как долго я истязал торговца перьями, чтобы он таки вспомнил рыжего мелкого ублюдка, с которым шарахается твоя девка. За вещами своими присматривать надо. Мальчишка мог с дуру кому-то сболтнуть, разговорчивый очень. Я слабо киваю. Ни одного слова произнести не могу. Сокрушительный страх сковывает сознание толстой коркой льда. – Пока все. Если вам угодно, я пойду, полежу в своей клетке. Уж очень дурно мне, – он улыбается и громко вскрикивает, разрушая хрупкую тишину тронного зала. –  Выворачивает! Снова киваю. Чувствую, что щеки горят. Кали уходит из зала хромая, и я молюсь Триедине, чтобы та сохранила мою жалкую жизнь. Молюсь, чтобы он не остановился и не развернулся ко мне добавить хотя бы одно слово. Я остаюсь в зале один и впервые выдыхаю. Стаскиваю перчатки с потных ладоней. Сознание и контроль потихоньку возвращаются в тело вместе с неудержимой злостью. Только сейчас я осознаю информацию, которую передал мне Кали. Только сейчас испытываю ярость из-за того, что тот с такой легкостью напугал меня. И ненавижу себя. Ненавижу и зову стражу. Гвардейцы вбегают в зал и ждут приказа. В моей голове вертятся сотни вариантов, как бы я мог отомстить старику, как бы я хлестал его плетьми собственными руками, выковыривал ногтями пустые глаза из глазниц, а они бы лопались в моем кулаке, как я выдернул бы его противный, грязный язык, и тогда бы – смеялся уже я. – Проследите, чтоб старик дошел до темницы и не выходил без моего приказа. Не выполните – вздерну. И семьи ваши в том числе. Стражники кивают и послушно убираются прочь, перешептываясь между собой. Дэви, паршивая Дэви. Все из-за нее. И страх мой из-за нее. Если бы не она, я бы не обратился к злобному психованному калеке. Сегодня вечером меня ждет «Хмельной котел». Нужно найти чародея, который станет моим проводником. Ох, как же Дэви не понравится то, что я сделаю с ее дружком за все мои сегодняшние потрясения.  Дэви Сидеть надоело. Спина затекла, и глухая боль стучала маленькими молоточками по позвоночнику. Пальцы Фарриса скользили по бумаге, пачкая чернилами белые листы. Это больше похоже на допрос, честное слово. Солнце спряталось на западе, последние красные лучи сочились сквозь ставни, напоминая о приближении февраля. Хорошо бы все это пораньше закончить. Вернуться в Ходр, надавать Элиберу по башке, наорать хорошенько. Встретить весну под сводами Черного замка и прогуляться по узким улочкам лабиринтов столицы, слушая детский смех и пение менестрелей. – А дальше? Это ведь и твоя автобиография. Твой отец, как он отнесся к тому, что после Ари и Заговоренного леса тебя пригласили на обучение во дворец? – Папа… – я задумываюсь. Тема отца для меня тяжелая. Дело-то всегда – в папе. Всю жизнь мой отец стремился превратить меня в маленькую копию матери. Ничего у него не вышло, я была непослушной девочкой. – Папа был не рад. Совсем. Фаррис задумчиво перебирает пальцами листок. Смотрит на меня и хмурится густыми бровями: – Слушай, ты совсем не рассказываешь о том, как попала к Великой колдунье. А ведь это очень важно. Ты можешь не боятся моего осуждения и говорить прямо. Я ведь могу не записывать то, чего ты не хочешь озвучивать, только причинно-следственную связь сохранить надо. – Мне не нравится, что мы разговариваем вот так. Ты можешь все записать потом, когда послушаешь? Разговор должен быть разговором, а не допросом. Давай выпьем, что ли. Посидим на кровати и пооткровенничаем, раз до этого дело дошло. Фаррис пожимает плечами и поднимается из-за стола. Уходит к печке и вытаскивает темный графин с медовухой. На его лице скользит безмятежное спокойствие. «Доверься мне», – читаю я в его взгляде. И мне хочется, правда. В конце концов, сколько лет я не была ни с кем откровенна? Элибера не волновали мои душевные терзания, так может хоть колдун послушает и сможет отдать хотя бы каплю своего внимания мне? – Пошли в мою комнату. Там из окна видны звезды. Ставни приоткроем. Когда звезды подмигивают – говорить легче. Я киваю. Улыбаюсь. Все это – бережно, аккуратно и с уважением. Мне нравился такой подход. И зачем я вообще себя мучила, если сразу можно было сказать «мне не комфортно»? Спальня Фарриса встретила неожиданным волшебством. Весь потолок был расписан красками. Разноцветные драконы ползли друг к другу сквозь заросли терновника и ежевики. На стенах висли деревянные полочки, на них стояли горшочки с цветами. Стебли лианы свисали вниз, словно зеленые пряди волос, скручивались в длинные косы. Кровать колдуна застилала огромная медвежья шкура. В спальне пахло масляными красками и мускусом. Тонкие струйки дыма сочились из маленькой позолоченной курильницы на небольшом алтаре рядом с койкой. – Вот ты какой, – говорю, пораженная секретом Фаррисовской спальни. Чародей улыбается, пропускает меня вперед и опускается на край кровати. – Хочешь узнать человека – загляни в его спальню. Место тонкое, здесь ты предаешься сну и пробуждаешься по утрам. Лишь от самого человека зависит, в каких условиях он готов отдаться младшему брату смерти. Не представляю, как бы я иначе засыпал. – Очень… красиво. Не ожидала от тебя, честно. – Давай, садись. Видишь, я доверился. Мне нечего от тебя скрывать. Я аккуратно прохожу вглубь спальни и заползаю на кровать. Мягкая, высокая и приятно скрипит под моим весом. Фаррис распахивает ставни и в комнату вторгается легкий северный ветер, приятно треплющий волосы. Я выглядываю на улицу и рассматриваю звездное небо. – Волшебно. Ты совсем, как Ари, только та – хламовщица. В ее доме постоянный бардак. – Тяжело ей, значит, свой мир по полочкам раскладывать. Хотя чего я хочу от великой колдуньи Фелабелля, стражнице Заговоренного леса. – Ты и не представляешь. В ее голове столько всего, что и я вряд ли смогла бы удержать, – поднимаю графин с медовухой и наливаю в деревянную кружку. Ну почему, почему так сложно открываться без спиртного? Фаррис не пьет, смотрит на меня внимательно и беззлобно улыбается. Я вспоминаю Ривера и думаю, что, если мы вновь встретимся и захотим поболтать, все опять закончится пьянством. Какие-то мы оба… не здоровые что ли. – Как бы начать... Знаешь, бывает такое, когда с отцом совсем уж не везет. Моя мать ушла от него к рыбаку из небольшой деревни. Оставила меня. Отец обозлился и всю жизнь пытался слепить из меня ту, кем я не являлась. Разными способами. Понимаешь? Фаррис слабо кивает и в его глазах проскальзывает сочувствие. Ни единого вопроса. Он все понимал. Без объяснений. Я поражаюсь тому, каким бывает этот огромный, жестокий и яростный мир и сколько всего хорошего в нем есть. Вот он – обычный, ничем не примечательный колдун-медведь. А сколько всего у него внутри? Из чего состоит его душа? Из алых и лазурных драконов, синих ягод ежевики, из малинового чая и волшебства на окраине леса. Или мальчишка из Либертаса, вроде и трус трусом, раз от войны сбежал на вражеские земли, но на дне его бескрайних морских глаз – острая сталь. – В общем, один раз Дэви сбежала гулять с мальчиком. Она не была глупой девочкой и знала, когда отец возвращается домой после работы, – продолжила я, опустошая кружку. Медовуха грела грудь и наполняла уверенностью. Но несмотря на это в горле застрял горький ком невыраженного, тихого, непроизнесенного. – Папа Дэви тоже был не дураком и замечал, как дочка частенько уходила по ночам на свидания с единственным рыжим другом. Девчонка взрослела, а ночные прогулки означали одно – она переступает грань. И папа разозлился. Назвал потаскухой и предательницей. Совсем как мать. Отвез к Заговоренному лесу и отправил замаливать развратность перед Триединой. Наверное, он хотел убить меня. Я долго скиталась по чащам и плакала. Сейчас я понимаю, почему выжила. Нечисть не убивает детей. А может, и Ари сразу меня подметила, просто долго присматривалась. Помню, как упала в подлеске. Поранилась до крови. Моим самым большим желанием было спасение, и лес обнял меня своими травами. Меня стянули зеленые лозы, и я думала, что умру. Что лес меня убьет. Папоротник обхватил руки и ноги, накрыл тело и потащил под землю. Я словно провалилась в болото. Так мне казалось. А потом я увидела свет и оказалась у маленькой хижины колдуньи. Так я и попала к ней на обучение. Фаррис тяжело вздохнул и погладил меня по макушке. Холодный фелабелльский ветер приятно задувал в лицо и морозил щеки. Я слабо улыбнулась и подтянула кружку к губам. Все в этом мире не просто так. Что-то в этом путешествии я должна была понять и про себя. – Потом я вернулась в Ходр. Отец, оказывается, приходил к границе и искал меня. Объяснял свой поступок вспышкой своего гнева. Прощения просил. Вот только если раньше он еще мог слепить из меня другого человека, то теперь даже пытаться было бессмысленно. Ари написала мне рекомендацию, и я отнесла ее в замок. Она не хотела, чтобы я жила со своим папашей и этот ад продолжался. Нельзя трогать своих детей, но иногда я думала, что лучше бы он меня бил. Честно. – Мне жаль, что тебе пришлось с этим столкнуться. А мать твоя что? Больше никогда не появлялась в твоей жизни? – Нет. Ей-то что, – я замолкаю всего на минуту, и напряжение повисает в воздухе. Перебираю в голове слова. Чувствую, как звезды целуют в нос своим светом и успокаивают призрачным сиянием. – В общем, так я и познакомилась с маленьким принцем Элибером и столкнулась с ненавистью отца. Иногда он приходил в Храм Триедины и косился в мою сторону, но близко я его не подпускала. Страшно. Наверное, я никогда не прощу ему то, что он со мной сделал. Потом началась моя жизнь в Черном замке. Элибер младше почти на пять лет. С ним было весело, как с младшим дурным братом. Я защищала его от нападок сводных братьев, пока принц не начал взрослеть. Перестал принимать мою защиту, стал сторониться и холодеть. А ведь когда-то мы с ним были самыми близкими людьми на свете. Я показывала принцу свой мир, и он видел его моими глазами. После того как я отправила Элибера к Ари, все сломалось. Сердце его раскололось. Не знаю, что колдунья ему сказала. Может, он все понял неправильно. А может, будущему королю нужен был повод, чтобы возненавидеть все сущее. Не знаю, честно. Новый Элибер был мне не знаком. Я понимала, за что он так со своей семьей – отравить братьев было справедливо. Они и правда дерьмово с ним обходились и сами желали смерти. Но все это принц провернул с неимоверной жестокостью. Сколько всего в Элибере скопилось – это ужасно. Когда его отец умер, я еще верила в своего маленького короля, готового обнять целый мир и расцеловать корни Заговоренного леса. Я думала, боль из-за смерти отца очистит его. Вот только ничего не вышло, он лишь ожесточился сильнее. Мы с ним тогда поссорились, и он выслал свою мачеху в лес, как меня когда-то отец. Так Владыка Фелабелля хотел показать, что на меня ему плевать. С тех пор живем как кошка с собакой, но я по-прежнему мечтаю однажды услышать его детский смех. Живой. Фаррис потянулся ко мне и заключил в объятия. И я, впервые за долгое время, разрыдалась. Разрыдалась как ребенок, как маленькая девочка, которую никто не понимал. Медвежьи объятия колдуна наполнены нежностью и теплом. Каменная стена. Крепость. Не пройдет сквозь них ни ветер, ни вражеское войско. Не расколоть. А во мне, оказывается, столько всего скопилось. И наши с Рэйнаром кораблики в ручейках, и грубый голос отца, и блестящие глаза Ари, и холод мертвого взгляда Элибера. Я оплакивала свою боль, отцовскую жестокость, равнодушие матери, чужие прикосновения к моей коже, короля, который не поддавался перевоспитанию, жизнь – во многих моментах несправедливую, но такую огромную. Стихийную. Вот же она, лежит на моей ладони, манит тропами Заговоренного леса. Стук в дверь заставил меня подскочить на месте. Я отстранилась от Фарриса и покосилась в окно. Там, на стыке миров, горели десятки факелов. – Что опять происходит? – прошептала растерянно. Фаррис смахнул слезы с моих щек и поднялся на ноги, захлопывая ставни. – Спрячься, я разберусь. – Подожди! – я вскочила с кровати и бросилась к его рабочему столу. Нельзя, чтобы кто-то увидел эти рукописи. Незаконно. Вздернут. Прижала бумаги к груди. Там вся его жизнь. Сотни букв, змеями сплетающихся в слова. Надежда чародейского рода. Надежда на нашу значимость. В глазах Фарриса мелькают уважение и глубокая благодарность. Он улыбается и кивает в сторону своей спальни: – В шкафу тебя не найдут. Беги быстрее. Я сглатываю горький ком, прячусь во тьме шкафа и прислушиваюсь. Входная дверь скрипит и следом раздается грубый голос: – Ты же Фаррис? – Да, я. Зачем пожаловали? Я готовился ко сну, – Фаррис держится уверенно, нет в нем страха. Весь страх я забрала себе. Сжимаю в руках рукописи. Что же ты делаешь, Элибер? Сколько еще ты будешь напоминать мне о своем существовании? – В деревне сказали, что ты единственный тут колдун. Мы своего ненароком прибили. Будь добр провести королевский отряд на другую сторону леса. Я морщусь. Сколько лет ни пройдет – мы будем в тени, как животные, которых можно резать. Клянусь, когда вернусь в Черный замок, заставлю Элибера рассказать о королевских чародеях и их заслугах. Даже если придется влезть в его голову. Даже если придется стереть его «я». Терять все равно нечего. Он сам все стер. И без моего вмешательства. – С чего бы мне с вами идти? Я не раб и не простолюдин. Я свободный человек, никому не принадлежу и не выполняю ни чьи приказы. Звон обнаженной стали. Гвардеец выдергивает меч. Становится совсем дурно. Угрожать чародеям еще никто не смел. Значит, в стране все очень плохо. Война ступила на Волчьи тропы, суровая, жестокая и кровопролитная. – Я из тебя кашу сделаю, а кости псам скормлю. Понял? Идешь с нами в лес. Фаррис молчит. Я слышу, как стучит его сердце. Тяжелый вздох. – Хотите убить меня в моем же доме? Вы звери? – Хотим и убьем. Что-то не понял? – Понял, – шорох плаща. Фаррис одевается и нарочно громко произносит. – Надеюсь, дом устоит. «Не ходи за мной», – слышу в его голосе. Ага. Сейчас. Вот он, момент, когда мне предстоит войти в Заговоренный лес. Нападать здесь – небезопасно. Кто-нибудь из них с легкостью убьет меня, пока я буду читать заклинание. Там – моя территория. И моя незримая помощница, что никогда меня не оставит. «Выживи, – шепчу я и не знаю кому – себе или Фаррису. – Только выживи. Прошу». – Устоит, если рыпаться не будешь. Пошли, давай. Время поджимает. Я слышу их удаляющиеся шаги. Дверь захлопывается, оставляя в доме вихри холодного ветра. Я выбираюсь из своего убежище и начинаю собираться. Запихиваю рукописи в походный мешок, накидываю на плечи шерстяной плащ и выглядываю в окно. Отряд уходит, направляя в спину Фарриса сталь гвардейских мечей. Ну, Элибер, молись! Ты пожалеешь. На небе сияет полная луна. Время ведьм. Сегодня мы соберем маленький шабаш в Заговоренном лесу, и я буду плясать на чужих костях. Зачем Элибер посылает отряды в лес? Мы что, потеряли Морскую деревню? Вот же дурак! Глупый, самоуверенный мальчишка. В наступление перейти решил, еще и используя чародеев. Не признав. Не открыв людям правду. Думает, это его будет заслугой, если я найду способ разобраться с нечистью? Нет уж. Убить его мало, самого в пыточные посажу. За серые волосы потащу, как девку последнюю, и пусть себе визжит на весь дворец и стражников призывает. Дожидаюсь, пока гвардейцы ступят на лесные тропы и убираюсь прочь из дома. Снег хрустит под ногами, ботинки проваливаются в сугробы, и я чувствую себя Пиррой, что спешит в драконьи пещеры. Лес зовет тихой песней, и весь мир ревет моей яростью. Звездная пыль забивается в нос, ослепляет глаза, и лишь одна луна слышит мою боль. Это ведь совсем как предательство. А предательства не прощают.