Лето на Китовом острове

С такой быстротой Гон не доедал ужин уже давно. Стоит его ложке звякнуть о тарелку, он поднимается. Киллуа только глазами хлопает, когда его вытягивают из-за стола. Правду говорят: с Гоном клювом не щёлкают. — Мито, мы наверх! — Только не буяньте! Мито не успевает оглянуться, как они скрываются за лестницей. Из крана журчит вода, в кухне становится тихо. Бабушка говорит — понимающе-мечтательно: — Молодость. Мито качает головой. Молодость молодостью, а с буйным нравом надо справляться. Она возвращается к посуде; бабушка встаёт, вздыхая. Надо и свои косточки размять — а то нечего будет. Киллуа смеётся, когда Гон заводит его в комнату — краска не сходит с лица, веселье бурлит под кожей. Он много думал над тем, какое влияние оказывает на него Гон, и понял, что большое. — Я каким-то дурным становлюсь из-за тебя, — замечает Киллуа. Гон притягивает его к себе, утыкаясь в губы поцелуем. Выходило это у него всегда так по-детски наивно, что продирало на смех. — Чего смеёшься? Киллуа не находит в себе сил остановиться, и Гон возмущается: — Веселишься? — Веселюсь, — отвечает Киллуа с еле заметным вызовом, — что ты мне сделаешь? — Что! — Гон наваливается, хватая его за лицо, и кусает за щёки. Киллуа капитулирует — выходов не остаётся. — Сдаюсь-сдаюсь! — Сдаёшься? Они валятся на кровать. Гон смотрит на его подёрнутые пеленой веселья глаза. Когда смеётся, Киллуа ярче всех звёзд. Смех наконец стихает. Киллуа смотрит на него, уголки губ не опускаются, будто приклеенные: — Чего смотришь? — Ты красивый. Взгляд Киллуа на секунду проясняется, затем вновь расслабляется. Губы опять растягиваются в улыбке. Слышать такое привычно — Гон никогда не умел держать язык за зубами. Но всегда это приятно как в первый раз. — Красивый как кто? Киллуа говорит это с лёгкой иронией, но Гон, не разобрав её, наклоняется и произносит обезоруживающе откровенно: — Как никто на свете. Киллуа думает, что улыбка всё-таки прилипает к лицу — других объяснений нет. Это закономерность: рядом с Гоном он не может контролировать выражение. Не чувствует в этом нужды. Он знает: Гон примет его таким, какой он есть. Смеющимся, плачущим, сдавшимся или вознамерившимся. Не важно каким — Гон всегда рад его видеть. Киллуа подаётся вперёд, чувствуя прилив нежности и благодарности к нему, и касается его губ своими. Поцелуи. Однажды этот жест стал между ними чем-то естественным. Необговариваемым. Общим. Взглянешь в глаза Гона и поймёшь — поцелует. Киллуа обвивает его шею, прижимая к себе. Гон подаётся навстречу, невольно приоткрывая рот, чтобы вздохнуть. Киллуа всегда вызывает в нём смешанные чувства. Объяснить их очень сложно, понять — не легче. Зато сказать очень просто. — Я люблю тебя. Киллуа улыбается. — И я тебя. Спустя время они отлипают друг от друга, продолжая держаться за руки. Мито учила, что «я люблю тебя» говорят только важным людям. Гон мог сказать, что Киллуа — важный человек. Очень важный. Впервые произнося «я люблю тебя», он ужасно волновался. Не потому, что боялся не найти отклик на свои чувства, а потому что боялся потерять то, что уже имеет. Гон сам их не понимал, они просто были — большие, сильные — и никуда от них нельзя было деться. Киллуа тогда отреагировал смазанно, будто не понял, что ему сказали. Так, будто Гон заговорил на другом языке. Киллуа похлопал глазами, а через пару секунд сказал: — Я тоже? И тон его звучал вопрошающе. Мол, я так должен ответить? Гон покраснел. Он сам ничего не знал. Мито не говорила, что делать, после того как признался. — Ты тоже? Киллуа молчал, потом начал краснеть. Лицо его налилось пунцовым. Он посмотрел на пол, затем неуверенно поднял взгляд. Сказал, будто боясь сбить собственную мысль: — Тоже. Гон, услышав его, улыбнулся. Осторожно, будто бы с опаской. Вдруг всё стало приятно слышать. Всё стало приятно видеть. Он наклонился, сел перед Киллуа на корточки. Киллуа выглядел смятенно — нельзя было сказать по лицу, что он больше чувствовал в тот момент. — Как? — спросил Гон. — Как ты любишь? Киллуа понял вопрос, но сразу не смог внятно ответить. Краска не сходила с его лица, стены кренились перед глазами. Пожевав губы, он сказал: — Как ты? Гон наклонился к нему, оставив лёгкий поцелуй на губах. Этот жест вдруг показался вторым дыханием — второй жизнью. Удивительно правильным. — Как я? Киллуа покраснел до кончиков волос, губы поджались. Он выдохнул, обдав пространство между ними горячим дыханием. Затем приподнялся, прикасаясь к его губам своими. — Как ты. И ответ его прозвучал честно. Не вопросительно, а уверенно. Со всей честностью, с которой люди могут соприкасаться губами.