Глазами монстра

Кричат оба, и Боб, и незнакомец. Боб больно приземляется на пол, чуть не падает на спину. Тузя высвобождается из его рук, злобно шипит, расправив крылья и сделавшись за счёт этого ещё больше в размерах. — Стоять, сволочь, я вооружён! Сердце пропускает удар, когда Боб видит в руках незнакомца направленный на него пистолет. — Стойпожалуйстанестреляй!!! — одну пару рук Боб поднимает в защитном жесте, другой парой прикрывает голову (как будто это может спасти его от возможного выстрела). Несколько секунд ничего не происходит. Слышно тяжёлое хриплое дыхание незнакомца и своё собственное, судорожное. Сердце бьётся так, словно старается сделать как можно больше ударов до его потенциальной кончины (и неважно, что помимо страха это ещё и от того, что он пробежал марафон). Выстрела нет. До сих пор. Боб решается приоткрыть глаза. Незнакомец всё ещё держит его на прицеле, но руки дрожат. Из-за полумрака не получается всмотреться в лицо, но всё же Боб видит, насколько широко открыты его глаза. От ужаса. Ну конечно ты его напугал, ты себя в зеркало то видел?.. — Я настолько жутко выгляжу?.. Горло сдавливает от того, насколько жалко звучит его вопрос. Незнакомец тянется к карману, достаёт фонарь, направляет луч света на себя и… Божечки… Худой и бледный человек с растрёпанными и грязными тёмными кудрями, в которых можно заметить седые пряди. Когда-то явно белая кофта, тёмно-бордовая жилетка и серые штаны потрёпаны и местами порваны. Костяшки рук разбиты в хлам. Однако больше всего во внешности незнакомца выделяется лицо: на скуле яркий кровоподтёк, левый глаз залит кровью, полузакрыт и рассечён ещё не зажившей раной, проходящий от брови до щеки. Под глазами круги, в глазах дикая усталость и боль. Кажется, он такого же возраста, как и сам Боб, хотя по внешности выглядит старше. И кого-то очень сильно напоминает… — Я просто не ожидал встретить кого-то здесь, — со вздохом отвечает незнакомец. Голос тихий, хриплый, словно простуженный. К огромному облегчению Боба неизвестный наконец-то опускает пистолет. Выдох. Какое-то время оба молчат, продолжая рассматривать друг друга. — А-а-а кто ты и откуда ты здесь? — Я — Боб, как и ты, судя по всему. Только не называй меня так. Можешь звать меня Первым. Мне удалось выжить и выбраться из проекций, теперь я здесь прячусь и… Чёрт, ты первый живой клон вне симуляции, которого я вижу! — Так, подожди, — Боб на миг зажмуривается, прикладывает ладонь ко лбу. Внутри нарастает тревога. — Что ты имеешь в виду? “Боб, как и ты”? Что за “проекции” и что за… В смысле “первый живой клон”??? Ты знаешь, что здесь происходит?! Первый молчит. Боба наполняют противоречивые чувства. Наконец-то, он не один, он встретил живого человека спустя столько времени, он наконец-то может получить ответы хотя бы на часть своих вопросов! Но… Страх опять начинает сжимать грудную клетку. С всей ясностью мутант понимает, что ответы, которые он сейчас услышат, ему совсем не понравятся… Иначе почему незнакомец продолжает молчать?.. Первый отводит взгляд. — Понятия не имею, — потухший голос, Первый говорит сквозь стиснутые зубы. — Знаю лишь то, что мы — клоны, крысы для экспериментов. Нас создали для того, чтобы жестоко убивать, и всё это выдают за развлекательное “шоу”. Я видел их смерти. Один упал с огромной высоты, другого закопали заживо, третьего разорвало петардами… Боб перестаёт слышать Первого. Внутри всё застывает, дыхание перехватыватывает. Осознание накатывает ледяными волнами. Ощущение, что сейчас он утонет в этих волнах. Крысы для экспериментов… Слова Первого эхом отдаются в сознании. Они все просто клоны. И сам он тоже клон. — Так нас создают для того, чтобы убивать? — губы практически не шевелятся, слова не громче шёпота. — И тот взрыв на ядерном полигоне… Я и правда не должен был выжить?.. Я просто должен был умереть ещё в том холодильнике от радиации?.. Безумие. Но иначе произошедшее и происходящее с ним просто не объяснить. Парень прислоняется к стене. Тело ослабло настолько, что даже сидеть сил нет. Горло сдавливает невыносимо, глаза жжёт. Его трясёт. Он не должен был выжить. Он просто клон. Он должен был умереть. Он выжил случайно. Вот почему он не помнит своего прошлого. Он и не должен. У него нет прошлого. Имя “Боб” кажется теперь чужим, ведь если он клон — это одно имя на всех. Он один из многих, кого создали для того, чтобы провести эксперимент, а потом убить. Он видел следы этих убийств. Кровь убитых клонов. Его не удалось убить, но… Его превратили в монстра. Кто… — КТО всё это устраивает?! ЗАЧЕМ?! Я ничего не понимаю!.. Рука касается плеча, мягким сжатием выталкивает в реальность. Мутант вздрагивает, делает рваный вдох, как в тумане смотрит на Первого. — Я тоже. Делает всё это тот, кто нас создал. Наверное. Я ещё многого не знаю и не знаю его точных целей. Просто пытаюсь спасти наших братьев. Первый поднимается на ноги, протягивает руку. — Идём. Я нашёл тут одно место, где можно спрятаться, и сейчас нам лучше это сделать. Ты ведь можешь идти? Боб медленно, неуверенно кивает, принимает протянутую руку. Ноги дрожат, но подняться всё же удаётся. Наверное, идти тоже должно получиться. Вдох. Выдох. Боб проводит ладонью по глазам, моргает пару раз, после оглядывается в поисках Тузи. Уточка сидит, сложив крылья, не произносит ни звука. — Тузя, пойдём? Забывшись Боб делает к ней шаг, на что ему тут же отвечают весьма агрессивным шипением. — Эй, ну ты чего? Осознание доходит спустя мгновение. — Ты… Злишься на меня из-за того, что я тебя тогда схватил? Ну прости, пожалуйста, я же просто пытался помочь тебе спастись… К тому же ты уже, можно считать, меня наказала, — Боб демонстрирует несколько глубоких царапин на руках. Тузя молчит. Боб лишь вздыхает в ответ на выжидающий взгляд Первого. — Ладно, я готов идти. Первый кивает, начинает движение. Мутант идёт следом. Позади, ожидаемо, слышится тихая поступь птичьих лап.

***

Идут они молча. Тишину, помимо их шагов, лишь иногда прерывает лёгкое покашливание Первого. Ноги гудят, двигаются с трудом. Сил осталось совсем немного, и на разговоры их тратить не хочется. И так тяжело. Ему в любом случае было бы трудно произнести хоть что-то из-за комка в горле. Глаза жжёт до сих пор. Боб обнимает себя за плечи. Господи, за что ему всё это?.. Первый тоже не произносит ни слова. Размеренной походкой идёт по коридору, порой сворачивая на той или иной развилке и открывая те или иные двери. Явно проходит по этому пути не первый раз. … Может он зря так сразу поверил ему?.. Вдруг он наврал, вдруг он работает на того, кто пытался его убить, вдруг он сейчас ведёт его в ловушку, вдруг он… Нет, бред. Рассказанное Первым тоже звучит как бред из кошмара, но всё же вид Первого, его голос, полный отчаяния и понимания, и такой же взгляд… Ему хочется верить. Ему хочется довериться. Больше некому… Боб тяжело вздыхает. Происходящее всё ещё похоже на бесконечный кошмар. Но проснуться невозможно. — Мы на месте, — тихий голос разрывает затянувшееся молчание. Боб лишь кивает. Первый открывает стальную дверь, позволяет Бобу и Тузе пройти первыми, после закрывает её. Пока мутанты стоят на месте, он проходит вперёд, наклоняется, и комната озаряется неярким жёлтым светом. Это не коридор. Это и правда маленькая квадратная комната. Труб в ней нет, только провода у самого потолка. На потолке есть лампа, есть выключатель на одной из стен, но они явно нерабочие. Первый включил старенькую настольную лампу, стоящую прямо на полу, это она сейчас освещает комнату своим желтоватым, чуть мерцающим светом. В углу комнаты валяется несколько консервных банок и пустых бутылок, у одной из стен лежит порванная голубая жилетка, служащая, судя по всему, матрасом. Боб приглядывается к ней, и спустя секунду доходит: жилетка точно такая же, как и у него, разве что более поношенная. Ещё одно доказательство того, что они — просто клоны. По этой же причине Первый так похож на “кого-то”. Он — тоже Боб. Изначально его копия. Теперь уже нет. — Если хочешь можешь присесть, — Первый указывает на жилетку. — Не особо мягко, но хоть что-то. — Н-нет спасибо, я могу и так посидеть, — в доказательство своих слов Боб присаживается у противоположной стены, выбрав место, где поменьше каменной и железной крошки. Сидеть на голом полу некомфортно, но после такого похода и побега сидеть хоть где-то — уже счастье. Первый лишь пожимает плечами и присаживается на импровизированный матрас. Боб успевает увидеть над жилеткой на облупленной стене выцарапанные чёрточки, некоторые из них перечёркнуты косой линией. — Давно ты здесь живёшь? — Месяц, — Первый вздыхает, складывает пальцы в замок, и, к удивлению мутанта, его лицо принимает деловое выражение. — Можешь и ты ответить на мои вопросы? Серьёзный голос, пытливый взгляд. — Эм, какие? — Бобу становится не по себе от этого взгляда, но всё же он не отворачивается. Не оглядывается даже на Тузю, которая, как он замечает боковым зрением, присаживается в нескольких шагах от него. — Как ты здесь оказался? Как смог выбраться, как тебе удалось выжить? — Э-э… — Боб чешет в затылке. — Я… Я и сам точно не знаю… — Просто расскажи обо всём, что с тобой случилось. Как я уже сказал — я тоже многого не знаю. Твоя информация помогла бы нам обоим разобраться не только в моих, но и в твоих вопросах. Вдох. Выдох. Собраться с духом. Страшно рассказывать что-то незнакомому человеку, страшно вспоминать, но… Если он хочет продолжить разбираться в том, что с ним произошло, и что происходит сейчас, нужно рассказать. К тому же рассказать он может не так уж и много. Вдох… Он начинает говорить. Начинает вспоминать. О том, как он очутился посреди белого ничего, как он пытался убежать от ядерного взрыва, как ему удалось спрятаться в холодильнике и он отключился из-за странного химического запаха (Первый вскидывает брови, смотрит ещё более внимательно, но не перебивает). Как спустя время он выбрался наружу и обнаружил, что он мутировал… Боб сглатывает, стискивает зубы, опускает взгляд. Кулаки непроизвольно сжимаются. Он продолжает и рассказывает о своих похождениях, как он встретился с Тузей, как выбрался из пустоши, а затем попал в коридоры, как пытался убежать от неизвестных преследователей и по итогу оказался здесь, в тоннелях. Когда он поднимает взгляд, Первый молчит. Явно думает. — Эта информация… — осторожно начинает Боб, — отвечает на твои вопросы? — И да, и нет, — Первый вздыхает. — Преследовали тебя роботы-охранники. По коридорам этого здания опасно ходить, нельзя попадаться на камеры и на глаза этим охранникам, от них трудно убежать и спрятаться, особенно если не знаешь, куда бежать. Чёрт, тебе просто невероятно повезло, что ты смог попасть сюда. Меня, правда, напрягает та открытая дверь, через которую ты пробежал… Первый на некоторое мгновение останавливается, затем продолжает: — Та пустошь — проекции, белая пустота — тоже своего рода симуляция, в них и проходят все эксперименты. Но как тебе удалось пережить свой — всё ещё загадка… Ещё и этот газ, из-за которого ты отключился в холодильнике… — Первый хмурится. — Не знаю, почему тебя просто оставили, даже не проверив, жив ли ты. Впрочем, про меня тоже, похоже, думали, что я уже умер, а на деле… Первый опять замолкает. — А… Каким был твой эксперимент? — после недолгой паузы решается спросить мутант. Спрашивать про такое крайне неудобно, но Первый же расспросил его про его эксперимент, так что… — Газы. На мне тестировали ядовитые газы. — Оу… — Я не знаю, как я выжил, — быстро продолжает Первый, словно пытается опередить любые вопросы мутанта по этому поводу. — Последний газ — Циклон Б, смертельный, ещё и модифицированный. Может, именно потому, что модифицированный, мне каким-то образом удалось его пережить. А потом жилетка порвалась, когда меня нёс крюк. Мёртвых клонов уносят с помощью этих механизмов, которые передвигаются по потолку. Комнату вновь наполняет молчание. Первый, похоже, полностью погрузился в свои мысли. Хм, Первый… — Почему ты просишь называть себя Первым? — Эта сволочь сказала так перед съёмкой: “Боб номер один”. — Создатель? — Скорее всего да, но я называю его Диктором, — последнее слово Первый чеканит так резко, что мутант вздрагивает. Это какой же я по счёту Боб? И тут его передёргивает от своих же мыслей. Нет, он не хочет носить в качестве имени какой-то номер. Даже если бы он знал, какой он по счёту клон, это было бы лишь очередным напоминанием о том, что до него погибло столько людей. А следующим должен был погибнуть он. — И тебе нравится это прозвище? — Всяко лучше, чем когда тебя называют именем клона, — Первый презрительно фыркает. После секундного молчания уже спокойнее добавляет: — Без обид. — Всё нормально. Я… Я и сам хотел бы взять себе другое имя. — И какое же? — Не знаю. А как бы ты меня назвал? Первый вскидывает брови. — Я не умею придумывать имена. — Так и я тоже, — мутант грустно улыбается. — Я назвал Тузю — Тузей, потому что на другие имена фантазии не хватило. И я не знаю, какой у меня номер, да и не хотел бы называться по номеру. Мутант обнимает колени, кладёт на них подбородок. — Я ведь и не человек теперь, чтобы называться прежним именем, — голос звучит глухо, снова чувствуется ком в горле. — Это сначала я был Бобом, а теперь я мутант. Сбежавший с ядерного полигона. Радиактивный. Или… Радиоактивный? Мутант хмурится, пытаясь вспомнить правильное произношение слова. — Ра-ди… Он ненадолго замолкает. Ради… … — А может просто “Ради”? В качестве прозвища вроде бы звучит неплохо? Первый пожимает плечами. — Если тебе нравится. — Ну, наверное и правда неплохо, — мутант неловко улыбается, смотрит на уточку. — Тузя, теперь моё имя — Ради. Тузя открывает глаз, смотрит на него равнодушно. Мелькает мысль, что умей она говорить, она произнесла бы что-то вроде: “Ну и богатая же у вас фантазия. Называйтесь, как хотите, мне то какое дело?” Ну, ладно. Может быть, она просто всё ещё обижается. Ради проводит рукой по царапинам, морщится. Ранки пустяковые, но неприятные, пульсируют болью, особенно если до них дотрагиваться. — Слушай, а… Бинтов или пластырей случайно нет? Или воды… — Ради неловко замолкает, смотря в угол с пустыми бутылками. Видно же, что у Первого практически ничего нет, а он тут… — Нет, прости, — Первый вздыхает, в голосе звучат виноватые нотки. — Медикаменты находятся на одном складе, вода и еда — уже на другом. Я планировал пойти за ними сегодня ночью. Можем пойти вместе, чтобы утащить больше. — Ладно… А на склады ходить опасно? — Опасно, к сожалению, везде. Но если будем придерживаться плана и действовать осторожно — справимся… Первый произносит последнее слово особенно хрипло, затем закашливается, и Ради какое-то время напряжённо наблюдает, как Первый жмурится и прикрывает рот рукой, пытается выровнять дыхание. — Всё нормально?.. — Да, — Первый ещё раз вздыхает, затем продолжает говорить как ни в чём не бывало: — Пока что единственные опасности на складе — роботы-охранники и камеры. Проекции же абсолютно непредсказуемы… Первый сжимает зубы, сжимает кулаки. — А что в проекциях? — Да там что угодно может быть. Начиная от той же пустоши с холодильником до… — Нет, я в смысле… Я правильно понял, что ты ходишь в комнату с проекциями? Зачем? — Я ведь уже сказал, — Первый устало вздыхает. — Пытаюсь спасти наших братьев. — Клонов? — Ну да. Мы ведь все похожи, чем не братья? — И как ты пытаешься их спасти? — У меня пока не получается отключить симуляцию, в которой проходит эксперимент. Это может быть опасно для клона внутри. Приходится вытаскивать Боба из его проекции. Но успеваю я не всегда… Ради становится страшно от этой звенящей злости, звучащей в голосе Первого, особенно когда под конец фразы он с силой кидает в угол один из валяющихся на полу обломков. Тузя шипит, шелестит крыльями, но Ради не обращает на неё внимания, не может оторвать взгляда от Первого, пусть он и выглядит несколько жутко, и это ещё мутант не может увидеть его глаза, Первый смотрит в сторону. На миг перед глазами встаёт картинка: пустошь, покрытая песком и пучками сухой травы. В пустошь уверенной походкой заходит маленькая фигурка в красной жилетке. Пустошь сотрясает взрыв, вдалеке показывается огромное огненное облако, растущее с сумасшедшей скоростью… Ради чувствует, как его пробирает дрожь. Ради чувствует, что задавать вопросы по этому поводу — плохая идея. Неизвестно, какая может быть реакция у Первого. Но при этом он чувствует, что должен узнать всё сейчас, потому что если не поговорят сейчас — придётся обсуждать это потом, в любом случае. Вдох. — То есть ты, не зная, какая будет проекция и не зная, как она отключается, просто идёшь туда, где проходит эксперимент, и пытаешься вытащить клона? — Да, — Первый поднимает взгляд на Ради, смотрит напряжённо. Как будто он уже из-за его тона предполагает, почему он задаёт такой вопрос. — И ты понимаешь, насколько это опасно? Понимаешь, что в любой из этих проекций ты можешь умереть? Первый вскидывает брови, затем хмурится. — А что я должен делать? Просто сидеть тут? — Первый не отвечает на его вопросы, задавая вместо этого свои. — Слушать их крики и ничего не делать? Позволять им умирать? — пока Первый говорит спокойно, но в голосе уже слышны опасные нотки, в глазах уже начинают плясать опасные огоньки. От этого взгляда вновь становится не по себе. Ради видит, как Первый сжимает кулаки, до побеления костяшек. Несколько секунд оба молчат. — То есть тебя не волнует, что ты сам можешь пострадать? Что ты сам можешь умереть? — всё таки решается продолжить Ради. — Да что ты предлагаешь? Просто отсиживаться в этих подвалах? — Первый запускает пятерню в свои кудри, сжимая пряди, пристально смотрит на мутанта. И вновь, несмотря на относительно спокойный тон, Ради слышит сдерживаемые эмоции, какими бы они не были. — Какой в этом смысл, Ради? Зачем мы выжили? Чтобы потерять шанс что-то исправить? Мы ведь можем кого-то спасти. И скольких ты уже спас? И почему ты не спас меня? Ради передёргивает от своих же мыслей. Произносить такое вслух — слишком жестоко. Но факт остаётся фактом: он едва не погиб из-за ядерного взрыва, выжил непонятно как. Никто другой в той проекции не выжил бы. И Первый пока никого не смог спасти. По его словам он просто не успевает… Это значит, что клоны умирают быстро. Как мог бы умереть Ради. Это значит, что проекции настолько опасны, что там практически невозможно выжить подопытному. А Первый туда суётся на свой страх и риск. Как будто его вообще не волнуют ни своя жизнь, ни своя возможная смерть. Тебе не страшно? Вдох. Выдох. Как бы сформулировать свои мысли так, чтобы донести нужный смысл? — Проекция, в которой проводили эксперимент надо мной — ядерный полигон. Я не знаю, как выжил, но не должен был. Ты бы там точно не выжил, если бы попал в ту проекцию. Мы выжили чисто случайно. По какой-то ошибке. Ради сжимает кудри на затылке. — Ты прав, нам дали шанс выжить, но ведь второго такого не будет… Второй такой ошибки не случится… Я ещё и чудовищем стал, — эти слова выходят у Ради более эмоциональными, чем он хотел. Ради стискивает зубы и кулаки. — Я, судя по всему, навсегда останусь многоруким и многоногим уродом. Откуда ты можешь знать, что с тобой не случится то же самое, когда ты попадёшь в очередную проекцию? Лично я просто не хочу, чтобы со мной опять случилось… Вот что-то такое, — Ради демонстрирует свои лишние руки и ноги, раскидывая их в стороны, как уродливый паук или осьминог… — Мне хватило. И сидеть-умирать в том чёртовом холодильнике, медленно превращаясь в монстра, мне надоело, и шататься по белой пустоте, зная, что тебе в любой момент придёт конец — тоже надоело. Я устал от неизвестности. Устал каждую секунду бояться за свою жизнь. Я не хочу умирать. — Тебе ядовитых газов разве не хватило? Других травм не хватило? — Ради мимолётно проводит пальцами по левой стороне своего лица, не отрывая взгляда от лица Первого. Почему тебе не страшно? Первый пристально смотрит на него. В его глазах вновь много эмоций, по изуродованному лицу видно, как много он хочет сказать, но почему-то пока не говорит. Первый сжимает кулаки, хмурится. — То есть ты не хочешь даже пытаться кого-то спасти? — медленно начинает Первый. — Тебя не волнует, что пока ты сидишь тут — наверху продолжают убивать твоих собратьев? Убивать жестоко и мучительно. Не волнует, что кто-то может умереть, потому что надышится отравленным воздухом, или потому что сгорит в пламени очередного взрыва? Ради ёжится. Глаза Первого пылают недобрым огнём, от его голоса бросает в дрожь. — А тебя не волнует, что ты сам можешь умереть такой же жестокой смертью? Или остаться живым, но стать таким как я? — Нет, если это не помешает мне продолжить пытаться, — Первый тихо рычит. — А если я умру — то хотя бы не напрасно, потому что по крайней мере я пытался кого-то спасти. Тебе легко говорить. Не ты стал монстром. Тебе легко говорить, потому что тебе, судя по всему, вообще не страшно. Ты не боишься смерти. Я просто хочу жить. Я не хочу умирать. Я хочу выбраться отсюда. — А ты пробовал отсюда выбраться? Может есть выход, может можно отсюда выбраться, может не надо зря рисковать своей жизнью? Первый вздыхает. — Нет отсюда выхода. По крайней мере я его пока не нашёл. А даже если бы был — я не собираюсь сбегать, оставляя своих братьев на погибель. Это будет подлым и мерзким предательством. Но я не хочу так жить. Ради хочется кричать. Я не хочу снова рисковать своей жизнью, не хочу подвергать себя страданиям, не хочу умирать. — Но если отсюда всё таки можно выбраться… — Если ты так хочешь выбраться — пожалуйста, я не держу, — резко обрывает Первый. — Я нашёл через эти подвалы пути в проекции и пути на склады, а в “нормальный мир” — нет. Его может и не быть вовсе, у нас нет никакой информации. Может остались только проекции и эти подвалы. Да, это хреново, но лучше принять этот мир, чем мечтать о том, которого мы оба ни разу не видели. Хочешь попробовать его найти — пожалуйста, хочешь выбраться отсюда — пожалуйста, хочешь уйти, чтобы не оставаться здесь и не рисковать собой — пожалуйста. А я не смогу спать спокойно, пока моих братьев продолжают убивать. Я продолжу свои попытки спасти кого-то, и если я выживу, если нас будет много — мы, возможно, сможем остановить Диктора и прекратить эти эксперименты, чтобы никто из Бобов больше не страдал, как пострадали мы, чтобы никто больше не умирал, как могли умереть мы, и как продолжают умирать другие. Хочешь выбраться на свободу — пожалуйста. А я продолжу сражаться, пока свободными не станут все… …и тут Первый снова начинает кашлять. Ради смотрит на него широко открытыми глазами. Первый кашляет гораздо дольше, чем в прошлые разы, кашляет громко и надрывно. Наверное, это из-за того, что он так долго и громко говорил. Говорил быстро, как будто для того, чтобы Ради даже не пытался его прервать. А может Ради просто довёл его, хотя поначалу казалось, что такого человека сложно довести. Впрочем, он до сих пор его совсем не знает. Сейчас он может лишь строить догадки о том, что это за человек. И сейчас Ради кажется, что Первый потерял не только страх, а в первую очередь потерял разум. Сейчас Первый и правда чем-то похож на сумасшедшего с этим отчаянным взглядом и этим полным злости голосом. Может быть, пытаться пробудить инстинкт самосохранения в таком человеке — бесполезное занятие? Первый всё равно не сможет его понять. Как и Ради не сможет понять Первого. Судьба дала тебе шанс на спасение. И ты даже не хочешь им воспользоваться? Кидаться в огонь снова и снова, рискуя своей жизнью. Пытаться спасти других, хотя спасать нужно в первую очередь себя. Потому что иначе ты не спасёшь никого. Ради смотрит на Тузю. Уточка сидит гораздо ближе к нему, чем раньше, как будто дремлет. Интересно, смогла бы спастись она, если бы не спасся он? Всё таки выход из проекций они нашли вместе. Может вместе они смогут найти выход и из этого места? Ради смотрит на Первого. Тот перестал кашлять, теперь он сидит с закрытыми глазами, сжимает и разжимает кулаки, делает глубокие вдохи и выдохи, пытаясь выровнять дыхание. Впрочем, может он пытается успокоиться. Ради страшно начать говорить с ним вновь. Первый пока тоже не собирается продолжать диалог. Ради пытается понять, что делать дальше. … Первый не хочет искать выход. Говорит, что уже пытался. Стоит ли ему верить? Действительно ли он всё обыскал? Может, из-за того, что он так зациклен на своей цели, он искал недостаточно хорошо? Искал не там? Или действительно нет того реального мира, в который можно было бы выбраться? Внутри всё болезненно сжимается. Он не хочет в это верить. Не хочет верить в то, что осталась лишь белизна проекций и темнота коридоров. Что они навсегда лишены нормальной жизни. Что они теперь могут лишь выживать, а жить не смогут никогда. — Ты правда веришь, что остались только проекции и подвалы? — Первый тут же поднимает на него знакомый потухший взгляд, и Ради продолжает свою мысль: — Просто если всё таки возможно выбраться в нормальный мир, если он всё таки есть, мы ведь могли бы найти там то, что поможет закончить этот кошмар. Может есть кто-то, кто мог бы нам помочь? Первый тихо усмехается. Устало и безэмоционально. — А если нет? Я допускаю, что “нормальный мир” есть, но в него может не быть выхода. Искать то, что ты, возможно, никогда не найдёшь… — Первый качает головой. — И уж тем более сосредотачиваться на этих поисках тогда, когда твоих братьев продолжают убивать… У Ради вырывается сокрушённый вздох. Нет, может и в самом деле нет смысла пытаться уговорить того, кто так зациклен на своей идее, зациклен на чьём-то спасении? На чьём-то, но не на своём? Похоже, этот вздох срабатывает как триггер, потому что Первый дёргается и сжимает кулаки. — Слушай, я ведь правда тебя не держу, — Ради слышит лёгкое раздражение в голосе Первого, — ты можешь спокойно пойти искать выход, если он вдруг действительно есть. Я не стану. Я отсюда не уйду, пока эти эксперименты не прекратятся навсегда. Последние слова тихие, но заканчивает Первый с таким упрямством в голосе, с такой решимостью, что Ради окончательно понимает: спорить с ним бесполезно. Первый никуда не уйдёт. Скорее убьётся на одном из экспериментов, но не станет даже пытаться сбежать отсюда. … Ради чувствует, как ледяной волной накатывает ещё одно осознание: он опять заперт. Раньше его тюрьмой был тесный тёмный холодильник, откуда он не мог выйти, потому что была высока вероятность умереть от радиации или от рук Диктора. Теперь его тюрьма — эта полутёмная комнатка, окружённая бесконечными тоннелями и коридорами, в которых можно либо заблудиться и умереть от жажды и голода, либо напороться на роботов, которым не удалось его поймать в первый раз, либо умереть из-за какой-нибудь другой опасности, о которой он пока не знает, но может знать Первый. Первый — его сокамерник — знает эти места, эти тоннели, знает пути на склады с провизией и медикаментами, знает о здешних опасностях. Только он не собирается отсюда сбегать. Он готов оставаться в этой тюрьме столько, сколько потребуется. Он одержим идеей о спасении клонов, он бесстрашно выбирается в проекции, он готов вот так просто отдать свою жизнь. Ради — нет. Мутант закрывает лицо руками, изо всех сил сдерживается, чтобы не застонать вслух, не закричать, потому что ЗА ЧТО ЕМУ ЭТО ВСЁ?! Я просто хочу выбраться отсюда, я просто хочу жить нормальной жизнью, я просто хочу ЖИТЬ, ПОЧЕМУ ВСЁ ЭТО СО МНОЙ ПРОИСХОДИТ?! Кошмар… Сущий кошмар… Лютый, ужасный, отвратительный кошмар… Так хочется, чтобы это действительно оказалось просто плохим сном. Хочется проснуться и обнаружить, что всё это нереально, что всё это просто приснилось, что на самом деле у него спокойная счастливая жизнь. Только не сон это. Ради это чувствует. Какая-то его часть всё ещё может отрицать реальность, может считать это сном, и так, честно, было бы в разы проще, потому что можно было бы не бояться так сильно. Но именно благодаря страху он до сих пор жив. Страх помогал ему бежать так быстро, как только можно, когда нужно было бежать. Именно страх сейчас не позволяет поддержать идею Первого, потому что это самоубийство. Его идея это самоубийство. А я хочу жить. Только вот придётся ему пока выживать с этим человеком, который готов умереть в любой момент, и который может умереть в любой момент. Придётся, потому что Ради пока не знает этих тоннелей так, как знает Первый, не знает, откуда достать провизию, не знает всех опасностей. А эта информация ему жизненно необходима. Буквально. Ему придётся довериться. Потому что больше некому. Ради неслышно вздыхает, смотрит на Первого. Тот смотрит в сторону отсутствующим взглядом. Ему как будто всё равно. Хотя, почему как будто? Ему плевать, выживет он или нет. Ему плевать, уйдёт мутант, или останется здесь. “…я ведь правда тебя не держу, ты можешь спокойно пойти искать выход…” Может, и на Ради ему тоже плевать?.. От этой мысли сердце будто сжимает когтистой лапой. …Говоришь, что хочешь спасти клонов, но меня ты спасти не смог, я спас себя сам. Перед тобой сидит выживший клон, но тебе на него плевать, потому что этого клона спас не ты. Потому что этот клон не поддерживает твою сумасшедшую идею. Потому что этот клон не хочет умирать вместе с тобой. Ради чувствует, как горло снова перехватывает, как глаза начинает щипать. Как тогда, когда он думал, что умрёт в одиночестве в том холодильнике. Как тогда, когда он понял, что он и должен был умереть, что он был создан для того, чтобы умереть. Сейчас это происходит от осознания того, что перед ним сидит человек, которому не важно, умрёт мутант или нет. И неважно, что это, вообще-то, выживший клон. Один из твоих выживших братьев, как ты сам назвал. Ради обнимает колени, утыкается в них лбом. Его не должно это так волновать. Они едва знакомы, и когда умрёт Первый — вопрос времени. Может, это случится уже завтра, хотя Ради очень хочет надеяться, что в ближайшее время этого не произойдёт. Ему нужно успеть научиться ориентироваться в этих тоннелях, научиться выживать самостоятельно, после этого точно не будет иметь значения, выживет Первый или нет. Со своей идеей он точно не выживет, поэтому Ради тоже должно быть всё равно. Ему должно быть всё равно, что о нём думает Первый, ему должно быть всё равно, когда его не станет. Пусть ему придётся выживать в одиночестве. Если он сможет выбраться, сможет начать жить, может быть, тогда он не будет один. … В первую очередь нужно выжить. Об остальном можно будет побеспокоиться потом. Сейчас он для этого слишком устал. … Ради закрывает глаза, позволяя себе погрузиться в темноту, разбавленную зелёным светом.