Правда и жертвы

— Какаши-сенсей, да убейте же вы его, шаннароо! — вопит Сакура, которая и на метр не может подойти к своему рюкзаку: как по закону подлости, прямо на нём расселся огромный, восьмилапый чёрный монстр, наблюдающий за истерикой девушки большими красными глазами. — Ну пожалуйста! — Ты же сказала, что такого не будет, — сдерживая смех, но не отказывая себе в победной улыбке, которую можно почувствовать даже через чёрную ткань, говорит мужчина. После дороги в пару часов шиноби решили остановиться на короткий привал, чтобы дать ногам немного отдохнуть, а потраченным силам — восстановиться. Изначально это было прекрасным местом для перерыва, которое выбирала как раз таки Сакура: небольшая тенистая поляна в глубине густого лиственного леса, где находится их скрытая деревня. Но пока Хатаке сидел на небольшом пне, пил воду и раздумывал, как завести с медиком хоть какой-то глупый, небольшой разговор — первый после выхода из Конохи, Харуно сама прекрасно нашла повод и кричит из-за него уже несколько очень долгих минут, умоляя Какаши сделать хоть что-нибудь. — Может, попросить Цунаде уже отправить подкрепление? — Это не смешно! — сердито отвечает Сакура, но просто-напросто не может заставить себя что-либо делать. Девушку будто подменили, пока Хатаке отвернулся: от той особо опасной, угрожавшей ему девушки, с которой он начинал путешествие, не осталось и следа. — А ты мне дашь понести свой рюкзак? — Вы серьёзно?! — каждое последующее слово Какаши выводило и так впечатлительную Сакуру на ещё бо́льшие эмоции: наверное, хуже, чем ненужное беспокойство за её состояние, только открытые насмешки в сторону девушки. — Ладно, тогда я пошёл дальше, — сделав вид, что собирается кинуть ученицу в беде, Хатаке напоказ хрустит спиной, пока наклоняется из стороны в сторону, и начинает медленно брести в направлении деревни Скрытой Дымки. — Стойте, шиннароо! — вымучивает из себя Сакура, мысленно чертыхаясь и давая себе воображаемую пощёчину. Когда Какаши останавливается, чувствуя однозначный выигрыш в выдуманной схватке, девушка только поджимает губы, стараясь хотя бы не упасть в грязь лицом до конца. — Я дам вам нести рюкзак! Только сгоните эту нечисть с него, я вас умоляю! Сакура продолжает удивлять Хатаке с каждым днём, даже не смотря на то, что не так давно они сражались бок о бок на Четвёртой мировой войне шиноби. «Я дам вам нести рюкзак!» — как великодушно, думает Какаши, шагая к Харуно по всё ещё мёрзлой земле, не успевшей прогреться от весеннего тепла. Она ощущает поражение, чувствует его вкус на губах, которые успели слегка пересохнуть от длительных просьб о помощи, но всё равно пытается выйти победительницей из этой ситуации — владеет ей, даже указывает и что-то разрешает. Такой лёгкий, ненавязчивый отблеск детства — непроходимое упрямство, нежелание признавать свои самые глупые, маленькие слабости (даже если эта слабость — всего лишь боязнь пауков). — Что, ж, малыш, — обращается к насекомому мужчина и берёт сумку в руки, просто-напросто аккуратно стряхнув его на землю, — убегай отсюда. — Да убейте же вы его, шиннароо! — отпрыгивает назад Харуно, словно обожглась об огненное пламя. — Я не могу убить паука. — Как это?! Вы можете легко перерезать горло человеку, но не можете позволить себе раздавить паука?! — То, что мне приходится убивать людей на заданиях, не значит, что мне нравится это делать. Тем более насекомые боятся тебя гораздо больше, чем ты их, — поясняет учитель, потеряв членистоногого из виду за разговором, но в ту же секунду находя его в очень неожиданном месте. — О Боже, Сакура… — внезапно затаив дыхание, тихо начинает Хатаке, глаза которого, кажется, расширились до максимума. Он протягивает руки к перепуганной девушке, которая чувствует подкатывающий к горлу ком, и просит всего лишь об одном: — Пожалуйста, стой тихо, я сейчас уберу его, — произносит Хатаке замершей ученице, присаживается на корточки и желает сбросить с левой штанины Сакуры самого страшного из противников девушек. Но не проходит и мгновения, как самообладание Харуно даёт очень большую трещину, и единственное, на что её организм оказывается способен в следующие несколько секунд — громкий и полный ужаса крик, заставивший всех птиц поблизости встрепенуться, улететь подальше, деревья — закачаться, а Какаши — кажется, оглохнуть. Жители Конохи наверняка на миг успели ошибочно подумать, что на их деревню очередной раз совершается нападение. — Знаешь, Сакура, это может быть новым скрытым оружием Листа, — наблюдая за скованной страхом куноичи, решает разбавить звенящую тишину Хатаке после неизвестной ему до этого техники «разрыва барабанных перепонок». Шиноби будто приросла в землю, став с ней единым целым, закрыла глаза и не собиралась открывать, пока опасность не минует. Ну, или пока не схватит инфаркт, избавляясь от всех проблем разом. — Не беспокойся, он испугался и убежал, — Какаши встаёт, глубоко внутри радуясь, что, скорее всего, самое сложное в этой миссии позади, но видит неподдельную безысходность на лице сокомандницы и рефлекторно кусает нижнюю губу — несильно, в раздумьях, словно решает загадку или пытается найти правильный ключ к шифру. Дурацкая привычка, от которой мужчина яро хочет избавиться (хотя под маской этого и не видно), проявляется именно в такие моменты — он, сложная задача и, скорее всего, девушка: ну так, чтобы не просто упираться в тупик, а быть в бесконечном лабиринте, где вообще нет выхода. — Сакура, ты можешь открыть глаза, всё в порядке, — он кладёт руку на плечо Харуно и, кажется, даже слышит её слишком частый, неугомонный пульс. — Я обещаю, — Какаши сжимает пальцы крепче — показывает, что говорит только правду, сделал и сделает всё, чтобы она чувствовала лишь спокойствие, — ты в безопасности. Больше к тебе никто не прикоснётся без моего разрешения, даже насекомые. Девушка пытается угомонить дрожь в конечностях, проглотить страх и довериться. Жуки всегда вызывали у Сакуры самые противные чувства: фантомное ощущение маленьких лапок на коже, боязнь укуса или того, что кто-то запрыгнет ей на лицо и доведёт до обморока в одну секунду. Именно поэтому с Шино иногда работалось не с очень большим желанием: каким бы хорошим парнем он не был, но его техники приводили в ужас не только врагов, но и, как оказалось, своих. Харуно медленно, словно аккуратно продвигаясь по минному полю, открывает слегка влажные от проступивших в сильном порыве эмоций слёз глаза и наконец видит своего героя, на лице которого как обычно не читалось ничего, кроме вечного равнодушия. Но именно оно сейчас утихомирило сердце Сакуры окончательно: пусть сенсей думает после этого случая про неё всё, что хочет, но хоть не показывает — и на том спасибо. Она моментально покраснела то ли от злости на саму себя, то ли от стыда за глупую слабость, но всё-таки смогла выдавить из себя пару тихих слов: — Спасибо вам, сенсей-Какаши… — Я думал, что тем, кто сражался на войне, ничего уже не страшно. — Если честно, — Харуно выдыхает, сбросив весь лишний груз в виде тревоги, и продолжает, — я даже немного рада, что всё ещё боюсь насекомых. — Губ Сакуры касается лёгкая улыбка: хочется скрасить мрачное настроение, которое девушка сама и посеяла. Она огибает учителя и неспешно плетётся вперёд, оставив рюкзак лежать на земле. — Почему же? — догоняя куноичи, интересуется Хатаке, попутно забрасывая лёгкую сумку на плечо. — Мне кажется, что пока у меня есть обычные, человеческие страхи, во мне всё ещё осталась частичка той Сакуры, которая всегда плакала и не могла постоять за себя. Звучит странно, — Харуно отводит глаза, словно чувствуя стыд за сказанное, однако в душе радуясь тому, что их обет молчания наконец закончен, — но мне иногда не хватает этого. — Спугнуть всех живых существ в радиусе двух километров? — Хоть вы и мой сенсей, но вам я готова накостылять не меньше, чем Наруто, — с нотами опасности и игривости, присущей молодому, пристрастному к вечным приключениям поколению, произносит девушка, готовая прямо сейчас начинать. — Вы мне ответите за каждую шутку на той поляне! — Угрожаешь мне? — Скорее предупреждаю. — Значит, сегодня мне стоит спать более чутко, чем обычно. — Я хочу проучить вас, а не залезть ночью в ваш спальный мешок, — с тенью смущения говорит Сакура, но скрашивает ситуацию весёлой улыбкой. — Сакура, я знаю тебя, как никто другой. Мне не нужен Шаринган, чтобы предугадать твои действия. — Мой любимый цвет? — девушка вдруг застаёт Хатаке врасплох, сцепляя сзади руки и внимательно вглядываясь с некоторых пор в оба глаза сенсея. — Что? — Хмурит брови мужчина, отвечая на такой пристальный взгляд лишь искренним замешательством. — Вы сказали, что знаете меня, как никто другой. Так какой мой любимый цвет? — Эм-м… Синий? — наугад озвучивает Какаши, явно не желая цеплять на себя ярлык «лгуна». — Почему синий? — Ну ты… Э-э… Это любимый цвет Саске, — улыбается мужчина так, словно разгадал самую сложную загадку в мире, и чешет затылок в ожидании громогласных аплодисментов своей смекалке. — Да как вы смеете?! — резко срывается Сакура, до боли сжимая руки в кулаки. От неожиданности Хатаке инстинктивно хватается за кунай и принимает оборонительную стойку — Харуно точно доведёт его до белого каления, пока они завершат эту миссию. — Вы думаете, что все мои предпочтения крутятся вокруг Саске?! — Нет-нет, конечно, не думаю, — оправдывается Хатаке, подняв руки в жесте капитуляции: а что ещё делать, когда на тебя злиться девушка, способная оставить от тебя лишь щепки одним ударом? — Мой любимый цвет — красный! — Я понял! — А не синий, ясно?! — Да, да! Мне всё ясно, может, нам… — «немного успокоиться…?» хотел было закончить Какаши, но явно напрасно: обозлённая на весь мир Сакура, не желающая и слова слышать от человека, который в очередной раз ткнул её лицом в то, отчего она пытается отделаться, спешно плетётся вперёд и не собирается кого-то ждать. Теперь она даже рада гробовой тишине, которая наверняка наступит после такой эмоциональной сцены: наконец внешние голоса затихнут и перестанут произносить треклятое имя Учихи вслух. Это продолжается уже целых четыре месяца. Четыре месяца ежедневных вопросов о Саске, последующих царапающих душу воспоминаний и обид на всё живое, у кого до сих пор складывается ассоциативный ряд «Саске — Сакура» и наоборот. Харуно даже не знает, к кому ощущает больше пренебрежения — к себе, прокручивающей подобные дурные мысли в голове, или к людям вокруг, нежелающих читать невербальные знаки о том, что она просто-напросто устала. Устала от того, что каждый считает своим долгом вспомнить о временах, когда её мысли были забиты одними поцелуями с Учихой, которых, к счастью, не произошло. Больше чем чувствовать себя ментально хорошо, Сакура хочет одного — обрести новый, уникальный образ в глазах окружающих, который и в помине не будет приводить их к мыслям о парне на «С». Она каждый день спасает жителей деревни, сражалась на войне, убила одного из членов Акацуки — что ещё ей нужно сделать, чтобы вырваться из образа глупой девчонки? А самое уничтожающее, разбивающие вдребезги — это то, что даже близкие не могут принять её выбор и до сих пор искренне верят, что это всего лишь шок от вещей, внезапно навалившихся на хрупкие женские плечи. «Я же не могу начать уважать себя, правда же, — думает девушка, — я могу только страдать по мнению всей Конохи». И только Сакуре удалось глотнуть немного воздуха свободы, только она успела перешагнуть за край деревни, где её не знают и уж точно не будут донимать, Какаши внезапно ударил её под дых, выбивая остатки самообладания, давно висевшего на волоске, и напомнил — где бы ты не была, а твои огрехи будут ступать за тобой следом. Сакура вмиг отстраняется от спешащего за ней мужчины, игнорируя своё имя, выкрикнутое несколько раз, и наконец замечает, что густой лес, скрывавший за высокими кронами деревьев весеннее солнце, остался позади — теперь им предстоит идти несколько часов по голой, не совсем безопасной долине. Харуно не имеет большого желания сражаться сейчас, случайно встретив по дороге слишком храбрых разбойников, поэтому решает не сбавлять темп, чтобы дойти до пункта привала — небольшую рощу, в которой можно расположиться на ночь и не беспокоиться о врагах — как можно скорее. Здесь менее живописно, более открыто — совсем не так, как нравится Сакуре: ростки молодой травы даже не собиралась прорываться из-под влажной земли, не пахнет свежестью — только влажностью после прошедшего недавно дождя, а от прожигающего спину взгляда Какаши просто-напросто не спрятаться, потому что поблизости не растёт ни одно дерево. Куноичи даже не оборачивается, упорно бредёт вперёд, уверенно держа осанку и поднимая подбородок настолько высоко, что Хатаке сразу понял: оскорбил он её совсем не на шутку. Мужчина внешне не особо выказывает этому инциденту важности, шагая с привычной маской безразличия на лице, но про себя всё-таки задаётся вопросом, почему Сакура отреагировала настолько остро, что не собирается сказать ему и слова до конца миссии, наверняка даже если бы от этого зависело спасение Хатаке. Или, может, даже до конца всей жизни, зная, какая Харуно чувствительная. Какаши не пытается задавать вопросы, выгораживать себя или преуменьшать значение его опрометчивости: прекрасно знает, что всё без толку перед обиженной женщиной, хоть падай на колени и слёзно моли о прощении. Мужчина должен был предвидеть подобный исход его слов, должен был просчитать всё на несколько шагов вперёд и перед упоминанием Учихи вспомнить то самое выражение лица Сакуры, когда Саске снова разрушил её детские мечты и разбил сердце очередными бредовыми действиями. Выражение, на котором не было ничего, кроме боли и слёз. Однако возвращение в деревню после битвы было тяжёлым временем для всех: война зацепила каждого без исключения, заставила посмотреть на мир по-новому и задуматься о смерти, как о неминуемом явлении. В первую неделю Какаши даже взглянуть не мог на своих бывших учеников: Наруто делал вид, что не слишком беспокоится об отсутствующей руке, будто в этом нет ничего страшного, Саске доживал последние дни в Конохе в тюрьме, Сакура неустанно работала в госпитале, латая пострадавших, а он сам остался один, в четырёх стенах собственного дома, запертый со своими чёртовыми мыслями, которые не покидают его до сих пор. Пугающие до дрожи, заставляющие лакать алкоголь бутылками и глушить вырывающийся вой отчаяния, они проникают в голову Какаши и оккупируют его мозг так, чтобы не осталось места ничему хорошему, потому что учитель заслужил. По крайней мере, так считает сам Хатаке, которому пришлось сделать многое, чтобы стать тем, кто он есть сейчас. Сидя дома после строгого приказа Цунаде не высовываться и хорошенько отдохнуть, Какаши, вместо чтения книг, просмотра телевизора или прогулок на свежем воздухе, ежедневно копался в недрах сознания и всё глубже погружался в себя. Лучезарная улыбка Рин то и дело мелькала в воспоминаниях, пока рука неизбежно тянулась к холодному сётю, последний взгляд Обито он замечал в отражении зеркала, после чего старался унять дрожь в руках и продолжить бриться, а иногда перед глазами всплывал образ отца, который стоит на кухне, очищая рыбу, и уставший от всего Хатаке просто наблюдал, не желая мешать иллюзии его разума, сыгравшего с ним такую злую шутку. Почему это случилось именно с ним? Почему он потерял столько близких людей и не смог их защитить? Мужчина задавался этими вопросами миллионы раз, но никогда не находил ответ, всё больше забывая о настоящем и погружаясь в прошлое с головой. Наверное, потому что так легче: наконец-то не нужно скрываться за маской безразличия, кутаясь в уют тёплых обрывков памяти. Это игра, в которой невозможно победить, способ справиться с насущными проблемами и не сойти с ума, единственная надежда, что осталась после потери Шарингана, без которого Какаши теперь не может быть снова Копирующим ниндзя, пугающим врагов во всём мире. Похоже на расплату за каждую собственноручно отнятую, угасшую жизнь, владелец которой больше никогда не поговорит с родными, не сможет съесть любимое блюдо или прогуляться к озеру — не сможет абсолютно ничего, потому что так того захотел Хатаке, хладнокровно вонзивший кунай в чужое горло или использовавший чидори на очередной жертве. Какаши никогда не ощущал себя Богом — скорее праведником, расставляющим всё на свои места, но и такой слабости, которая сковала его тело после потери скрытого оружия, он не чувствовал никогда. Будто в руках у него был не просто подарок Тоби, а целый мир, который вмиг стал хрупким и развалился на тысячи осколков, разлетевшихся в разные стороны. Их нельзя собрать, скрепить и склеить — Хатаке остаётся только смотреть на них издалека, сожалеть обо всём и пытаться жить с мыслью, что он больше никогда не сможет предугадать чьи-то действия, как бы этого не хотел. Единственное, что Какаши остаётся — проглотить сомнения и принять морально ослабевшее внутренне «Я», которое постоянно безысходно кричит и умоляет не брать на себя ответственность за кого-то близкого, кто снова погибнет из-за его беспечности. Кого-то вроде Сакуры, которая до сих пор не взглянула в сторону Хатаке даже спустя полчаса непрерывной ходьбы. До самого позднего вечера, когда сумерки стали сгущаться, а яркий месяц — освещать дорогу уставшим путникам, шиноби не обмолвились и словом: каждый размышлял о своём, наблюдая за несменяемым пейзажем в виде одиноких деревьев и клубящихся облаков, что иногда нагло перекрывали солнце, уже зашедшее за горизонт. Прохладный воздух заставляет Сакуру, ускорившую шаг до места привала, ёжится, но в то же время остужает её чрезмерный пыл, из-за которого она так неуважительно накричала на своего бывшего преподавателя, что наверняка не хотел давить на больное и просто-напросто осёкся. Она опустила взгляд в пол, чувствуя, как к щекам прилила горячая кровь, и теперь молчит совсем не из-за гнева, так терзающего душу несколько часов назад. Харуно накрыла волна отвратительного чувство стыда, в борьбе с которым девушка с позором проигрывает и даже больше — оказывается скованной в плену. Когда идеальное место для отдыха неожиданно появляется перед ними, Какаши осматривается: вокруг никого, кто мог бы напасть исподтишка. Тихо, но не слишком — шум деревьев, где-то вдалеке ухает сова, наверняка высматривая утратившую чувство самосохранения мышь, и безостановочная песня сверчков, которые только-только проснулись и не собираются умолкать. Хатаке решает, что здесь всё-таки можно будет провести безопасную ночь, но опередившая его Сакура уже стала собирать ветки для костра, который наконец согреет их от холодного ветра и даст побыть пару часов в относительном тепле. Может быть, она научилась читать мысли, пока тренировалась у Пятой? Какаши снимает рюкзак, после бросив на пол, и с помощью двух свитков и распечатывающей техники, которой часто пользуется Тентен в долгих походах, оказывается с двумя спальными мешками в руках. Он аккуратно раскладывает их возле огня, который успела развести Харуно, садится на свой и передаёт девушке один из заранее приготовленных контейнеров с едой. — Спасибо… — смущённо произносит девушка, принимая аккуратно сложенные внутрь самодельные онигири, над которыми она так корпела перед отправкой на миссию, и пару кусочков аппетитного омлета Тамаго. Следом Какаши протягивает ей палочки, и Сакура, почувствовав манящий запах еды, замечает, насколько проголодалась после такого долгого дня: урчание её живота не скрылось даже от Хатаке, не спешившего снимать маску для приёма пищи. Но как только сидящая в позе лотоса Харуно попыталась съесть рисовый шарик, положив тот в рот, она поняла: кусок в горло ни за что не полезет, пока её совесть перед Хатаке не будет чиста. Куноичи набирается сил, вздыхает и под треск пылающих веток всё-таки делает первый шаг, и тихо произносит: — Извините… — Сакура… — одновременно с девушкой говорит Какаши, перебивая её. Харуно наконец поднимает взгляд, с верой в чудо глядит на напарника и непроизвольно поджимает губы: может быть, мужчина вовсе не обиделся на неё из-за такой дурацкой выходки, и она перестанет краснеть ещё больше, чем сейчас? — Нет, Сакура, это я обязан извиниться. Я должен был подумать о твоих чувствах и не говорить того, что сказал. — Нет-нет, это я была не права! — чуть громче, чем хотела, выпаливает девушка и ставит контейнер слева от себя. — Я не хотела вымещать злость на вас, честно, — более спокойно продолжает она, взяв контроль над эмоциями: — но… Пульс Сакуры учащается, стоит лишь подумать вновь об этой злополучной истории, которая никак не может дать ей покоя. Живот начинает неприятно крутить, будто бы она только что слезла с какого-нибудь скоростного аттракциона, а жажда — мучить, что определённо доказывает: этот гештальт всё ещё не закрыт. Девушка оглядывается по сторонам, словно уверяясь в том, что следующие сказанные слова останутся только между ней и Хатаке, и переступает через себя, сцепив холодные пальцы в замок: — Могу я вам задать вопрос…? — Конечно, можешь, — пытаясь вновь поймать взгляд Сакуры, который та вновь устремила вниз из-за надуманной неловкости, отвечает мужчина. Какаши это слегка забавляет: он никогда так много не смущал Сакуру просто своим присутствием всего лишь за полдня. — Вы смогли простить Обито? — вопрос, как пощёчина, прилетает Хатаке прямо в лицо, отчего он нервно сглатывает, мысленно погружаясь в атмосферу своего такого родного, но в то же время полного одиночества дома, где задумывался об этом тысячи раз. — Я чтил память Тоби на протяжении многих лет, которые провёл в полном неведении о том, что на самом деле он выжил и задумал погрузить весь мир в вечный сон, — каждое последующее слово даётся Хатаке с трудом, однако благодаря натренированному, хорошему самообладанию дрожь в голосе остаётся незамеченной для внимающей каждому предложению девушке. — Он пытался убить меня и моих друзей, что тоже не делает его хорошим человеком. Когда я узнал обо всём, я и подумать не мог, что найду в себе силы простить того, кто собирался уничтожить всё живое. — Но вы всё-таки простили его? — с надеждой на отрицательный ответ спрашивает Харуно, чувствуя, как в сердце вонзаются миллионы тонких игл: значит, она действительно плохой человек? — Мне понадобилось время, чтобы всё как следует обдумать. Я взвешивал плохие поступки Тоби с хорошими, представлял себя на его месте, задавал вопросы, на которые пытался найти ответы… — Глубоко вздохнув, Хатаке снисходительно пожимает плечами и, старательно выбирая слова, произносит: — И я понял, что тот Обито Учиха, который однажды спас мне жизнь, никуда не исчез. Он прятался за своей маской, но всегда был, есть и будет, потому что наши узы настолько крепки, что я не готов от него отказаться. Тоби — часть моей истории. И, кстати говоря, если б он тогда не пожертвовал собой, я бы никогда не попробовал твои вкуснейшие онигири, — честно говорит Какаши, улыбается и прикрывает глаза, желая слегка разрядить до этого таку́ю напряжённую обстановку, что хотелось даже выпустить немного пара на первых попавшихся соперников. — Спасибо, — посмотрев на учителя, благодарит Сакура. — Но я не могу, понимаете…? Почему-то, когда я думаю о Саске, я сильно злюсь, будто он никогда и не был моим другом. — Я понимаю, — слова охлаждающим бальзамом ложатся на душу Харуно, которую так давно мучили подобные мысли. За прошедшие месяцы ещё никто не сказал ей, что бушующий внутри неё шторм — норма, а не отклонение, заслуживающее психологической помощи. — Саске — очень противоречивый человек, который совершил много глупостей. Если у тебя есть силы простить его, то прими всё, как есть. — Настроение девушки вновь опускается, стоит ей услышать подобный совет в десятый раз, но после, когда Хатаке произносит последнюю фразу, она с недоумением вглядывается в яркие языки пламени, которые так и норовят погаснуть из-за порывов завывающего ветра, замерев: — А если нет, то перестань терзать себя и пойми, что он не заслуживает такую девушку, как ты. — Что…? — отрешённо, будто слыша слова под толщей воды, переспрашивает Харуно. — Сакура, ты достойна парня, который ни разу не пытался тебя убить, — поддерживает ученицу Хатаке, которая явно уже давно позабыла о хорошем обращении со стороны мальчика, к которому испытывает симпатию. — Ты достойна внимания, заботы и искренней любви, которая не будет заставлять тебя плакать. — Вы правда так думаете? — девушке важно это услышать, даже намного важнее, чем тираду об Учихе: спрятавшись в скорлупе своих страхов, Сакура никогда не задумывалась о том, что её спутником жизни может быть кто-то иной. В воображении при слове «свадьба» всегда рисовались белоснежное платье, которое она будет целую вечность выбирать с девочками из других команд, много приглашённых гостей, улыбающиеся друзья и самое главное — мужские руки на её обнажённых плечах, когда она последний раз посмотрит в зеркало перед выходом и начнёт волноваться. Перед бракосочетанием жених не должен видеть невесту, однако Саске, наплевав на традиции, зашёл бы, стал успокаивать, нежно поцеловав макушку, пытаясь не растрепать идеальную причёску, и вселил такую уверенность в их крепкую любовь, что после девушка бы не задумываясь ответила заветное «Да». Но, может быть, эти руки должны принадлежать совсем другому человеку? — Конечно, ты же моя ученица. — Какаши слегка наклоняет голову влево и рассматривает Сакуру в тусклом свете горящего пламени. На лице играет небольшой румянец, который она старательно пытается прятать в выбившихся прядях розовых волос, а благодарный взгляд снизу-вверх сейчас кажется совсем наивным, словно Хатаке — умело использующий флейту крысолов, который приворожил девушку всего лишь парочкой нот. Харуно слегка сутулится, трёт руки друг о друга то ли из-за прохлады, то ли из-за внутренних переживаний, а сердце, стук которого Какаши слышит даже на расстоянии полуметра, стремится вырваться из груди. На самом деле это пугает: если в жизни Харуно действительно отсутствовал пример прилежного мужчины, то всё становится на свои места. Она окунается в мечты, как и любая молодая девушка, а после плавает в океане фантазий ровно до того момента, как её волной ударяет об острые скалы, что называются реальностью. И Какаши больше не может смотреть на то, как Сакура страдает: столько лет, проведённых рядом, делают девушку не просто близким человеком, а частью семьи, за которую он отдаст жизнь, даже не задумываясь. — Вы лучший учитель, Какаши-сенсей, — тихо говорит Сакура, с души которой пал огромный камень, до этого стремительно тащивший её на дно, и поворачивается, чтобы вновь взять еду и наконец перекусить. Однако когда девушка возращается в исходное положение, она замечает пустой контейнер напарника, с удивлением вскидывает брови и смотрит во все глаза: — Да как так быстро?! — Я же лучший, — поясняет Какаши и слышит лёгкий смешок Сакуры, который мигом согревает их обоих ещё больше, чем разведённый костёр. И так, в приятной атмосфере, разговорах и совместных воспоминаниях шиноби прошёл целый час, который, положа руку на сердце, можно приравнять к полноценному сеансу с квалифицированным специалистом: оба забыли о личных трагедиях и потерях хотя бы на какое-то краткое время, которое повели в спокойствии и умиротворении, в чём так нуждаются их истерзанные души. Но всё хорошее имеет конец, поэтому измотанные от дороги ниндзя ложатся в свои спальные мешки, желают друг другу спокойной ночи и крепко засыпают, готовясь к раннему подъёму под лесной шум, который мысленно переносит их домой, в родную деревню.

***

Почти потухший огонь тлеет долго, но в предрассветной темени кажется, словно он совсем не горстка подожжённых веток, а целое маленькое солнце, слепящее глаза неспокойно спящей девушке. Она то и дело переворачивается с боку на бок, пытаясь найти удобное положение, однако кошмар, завладевший её разумом, не может разжать костистые лапы и отпустить, потому что после белой полосы в виде приятного вечера всегда идёт чёрная — та, что заставляет покрыться холодным потом и непроизвольно сжимать кулаки из всех сил. — Сакура! — отдалённо слышится через пелену сознания таким знакомым, чуть хриплым голосом. — Сакура, проснись! Харуно подскакивает на месте, чувствуя дрожь во всём теле, и распахивает заспанные после пробуждения глаза, в которых всё расплывается. Через несколько долгих секунд она адаптируется к относительной темноте и разглядывает пса с повязкой на голове, смотрящего на неё с неподдельным ужасом. — Паккун?! — беспокойным голосом спрашивает девушка, пытаясь увериться, что действительно проснулась. — Сакура, Какаши нужна твоя помощь! Он тяжело ранен! Пошли за мной! Сакура впервые после войны ощущает, как сердце со скоростью света уходит в пятки.