Они потонули в огнях сценического света

Сигаретный дым исчезал, растворяясь в ледяном воздухе. Чёрные волосы созданные из самого мрака, приковала меловая ушанка, которая блестела, будто была сделана из снега. На этот раз, фиолетовые глаза взирали свет вечерних зданий, по периметру или отдельно украшенными гирляндами. Со стороны казалось, меланхолично и чуть тревожно было его настроение. Окликнув парня, тот спокойно обернулся, будто знал, что именно тут и именно сейчас появится актер. —Приветствую ещё раз, — голос незнакомца не выдавал никакого волнения. —Я искал вас. Хотел лично поблагодарить за букет, — в отличие от его собеседника Николая одолевало беспокойное чувство. —Ох, не стоило, это всего лишь небольшой приятный жест от меня. Разве вам не часто дарят букеты? Гоголь погрузился в раздумья. Он перебирал возможные варианты ответов, но так и не нашел нужного, ибо сам не знал что на такое ответить. —Как ваше имя? —вымолвил наконец беловолосый. —Федор. —Прекрасное имя, Я-Николай, —улыбнувшись сказал он. —Я наслышан о вас, —парень стал рассматривать лицо Николая. Аметистовые глаза пронзали юношу, словно медные холодные кинжалы, смиряя и оценивая его взглядом, от такого внимания стало не по себе, но всё же, у собеседника сощурившего глаза нарисовалась легкая довольная ухмылка. —Николай, свободен ли ваш вечер, может мы бы могли отправится в бар? Гоголь подняв брови от такого смелого и неожиданного предложения, продолжал смотреть на Федора, а потом только добавил: —Почему бы и нет? Знаете, я сегодня и так планировал туда пойти. Федор зашагав, искоса глянув на парня, затем мысленно отметил «Я снова оказался прав» С отчетливым щелчком, двери машины с надписью «Такси» открылись с обоих сторон. Из них уверенно наступая на мокрый асфальт вышли двое парней. За то время, пока машина ехала до бара успел пойти снег. Снежинки ложились на черное пальто с шерстяным воротником обрамлявший тонкую шею своего хозяина, и там же растворялись. У второго же парня, снежинки летели на его косу, слепленную будто из снега. Не уж то Снегурочка собственной персоны? Фиолетовые и синие лучи от вывески бара, падали на лица юношей, очерчивая таким образом силуэт их лиц во мраке ночи, освещенные дополнительно лишь лунным светом. Открыв дверь Достоевский пропускал Николая при входе в бар. Усевшись наконец поудобнее за барную стойку, те закали два стакана виски на двоих. —Ну что ж, —начал беловолосый отпивая параллельно спиртной напиток, —Как часто вы бываете в этом месте? Оно довольно популярно, лично я, часто сюда наведываюсь. Федор, украдкой посмотрел на собеседника, отпил, а затем ответил: —Не сказать что так уж часто, я не любитель выпить. Николай был удивлен ответом, ибо парень сам пригласил его в это место. —А не расскажите, чем вы занимаетесь, кем работаете?—просил на этот раз Николай. —Ох, я перевожу книги с иностранных языков, а так же играю на виолончели в симфоническом оркестре. Николая данный ответ приятно удивил. Парень был творческой личностью, что не могло не понравиться Гоголю. После отпитого глотка алкоголя, черноволосый резко спросил: —Позвольте поинтересоваться, есть ли у вас девушка? Николай был слегка изумлен сим вопросом, но отнес его к чистому любопытству собеседника. —Нет… А у вас? — не теряя такой хорошей возможности спросил так же беловолосый. —Слава богу, что ответ мой будет подобен вашему, — Федор легко глянул на парня, наблюдая за его реакцией на данное утверждение.—Впрочем, не думаю что дама бы сумела отпустить меня в столь поздний час, так ещё и одного. Ревность бы во всяком случае взяла вверх… —говоря это Достоевский устало отвел глаза в сторону, будто считал, что говорит максимально очевидные вещи, а затем перевел взгляд в потолок договаривая. Так они проболтали о том-о сём большую часть вечера, рассказывая о своей увлекательнейшей жизни. Время уже близилось к ночи и как бы оба парня не обещали сами себе то, что выпьют не много, увы, обещание улетучилось и те были уже достаточно пьяны. Язык начал заплетаться, а мысли принимали неправильных ход, то пропадая, то вовсе, становясь непристойными. Так разговор парней о том как иногда бывает холодно в Петербурге, каким то образом перешел в обсуждение их достоинств в фигуре. —Ваши брюки не плохо смотрятся на вас, думаю я догадываюсь почему…—вдруг заметил Федор —Ну и каковы ваши догадки? —У вас довольно привлекательные ноги, а если точнее-ляжки, —облокотившись на руку, ничуть не стесняясь объяснил черноволосый, вместе с этим поглядывая вниз на ноги Николая. Николай совсем не ожидав такого ответа рассмеялся, но потом понял, что новый приятель не шутит. Лицо его залилось алой краской, не хватало только противного свиста, чтобы сравнить его в данный момент с кипящим чайником. Федор увидев такую милую картину, ухмыляясь продолжил дразнить: —Вам ли не тесно в таких брюках? Они так облегают… —Парень уже казалось совсем не контролировал себя. Его рука потянулась к ляжкам и стала их поглаживать. В этот момент Николай растерянно взирал в аметистовые глаза, затем чуть нахмурив брови закусил нижнюю губу, когда рука потянулась к низу живота. —Федор… думаю вам стоит остановится. Давайте не тут, —его щеки горели, а губы опухли от силы их сжатия. В штанах стало ещё теснее. «Идиот» —промелькнуло в голове у Николая. Парень последовал его просьбе, только следом подхватил его под руку, и выйдя из бара, они поймали такси. Сев в машину, Гоголь ничуть не сомневался в своих предположениях об их ближайшем времяпрепровождении, впрочем, мозг его был одурманен рядом сидящем парнем, который обняв того за плечи, словно надзиратель уставился на юношу. Того же пробирало мурашками от горячего и столь томного дыхания Достоевского Находясь уже в парадной дома Федора, тот легким движением руки открыл дверь, приглашая актёра кивком головы пройти. Переступив порог, Николай осмотрел прихожую. Ничего не обычного не присутствовало. Небольшой коридор который вел в остальные комнаты, с лево во весь рост зеркало, а на против, комод над которым была прикреплены пара крючков для одежды. —Вы с таким интересом рассматриваете, то как тут все обустроено. Извиняюсь, но я вынужден прервать вас, — немного с насмешливым тоном проговорил Федор. Тот уже потянулся к губам Николая и намеревался беспощадно впиться в чужие уста, но вдруг стремительная рука кое-какой особы, останавливает его положив ладонь на грудь, говоря таким образом притормозить. —Хах, ну уж нет… —коварная улыбка нарисовалась на лице беловолосого, давая понять, что плохо положение его приятеля. Гоголь хватает Федора за плечи, таким образом контролируя его тело поворачивает и толкает его. И вот, парень сидит на белом комоде словно украшение, с приподнятой бровью и вопросительно глядит на Николая. Тот, уменьшает расстояние между ними до минимума, и дразняще нависает на Достоевским, при этом всматриваясь в его чернильные зеницы. Дыхание черноволосого учащается с каждой секунды, а возбуждение нарастает. Вместо того чтобы начать с губ, Николай предпочел забавляться с бледной шеей ее обладателя. Длинные прелюдия были в его вкусе, а особенно нравилось смотреть на возмущённые и изнемогающие от желания, но одновременно переполненные похотью лица. Гоголь целовав данную часть тела, оставлял багровые пятна, будто брызги крови от совершенного Федором преступления. Теплое дыхания на равне со вспышками боли от небольших укусов нежило шею, заставляло хотеть все больше, все чаще. Достоевский плотно сжав губы старался не выдавать стоны, что очень печалило юношу с косой. Тот поставил себе задачу, во что бы то не стало вырвать из парня такие желанные и сладостные звуки. Запустив руку под бело-фиолетовый кафтан, Николай поглаживал грудь, постепенно перемещаясь ниже к талии. Нежность граничила с грубым сжатием некоторых участков кожи, что так обжигало и вводило в ещё больший транс. В такие моменты из Федора вылетали лишь глухие стоны либо же тяжелые вздохи. Всё же сняв рубашку-кафтан с Достоевского, Гоголь прильнул губами к груди парня, лаская и покусывая его соски. На этом моменте сдерживать стоны стало невероятно сложно. Федор одаривал блаженными звуками Николая, тем самым нежа его уши. Колено длинноволосого всё время упиравшиеся о комод меж ног Федора,ощутило твердый предмет. Незамедлительно, колено начало тереться, что добавляло ещё большего удовольствия. Поднявшись вновь к шее, юноша продолжил оставлять алые метки на коже белой, словно холст. Отстранившись, Гоголь оглядел пылкое полуголое тело парня, а после взирая в его глаза-столь манящие, опьяненные похотью и неистовым желанием, расплылся в довольной улыбке, оголив белые, как снег зубы. Второй же парень томно наблюдал, ожидая продолжения его действий. Внезапно, Федор поднялся и подхватив за предплечье беловолосого повел в спальню. Дверь в комнату была на распашку, поэтому не включая света, юноша повалил Николая и навис над ним. Достоевский пылая расстегивал рубашку беловолосого, чуть ли не рвя её. Вскоре сняв с себя и Николая еще и брюки, они оказались вовсе нагими. Федор довольно оглядел тело парня. Оно полностью открывалось его взору, что так дурманило его разум и тянуло низ живота от одно лишь прикосновения к нему. А беловолосый юноша еле заметно дрожал и тело его накрывали мурашки. Федору казались чрезмерно соблазнительны тонкие ключицы и аккуратные плечи усеянные редкими родинками. Соблазну подвергалась и шея, в прошлом чисто белая, но сейчас точечно покрытая гранатовыми засосами и укусами, а так же она была, судя по всему, самой чувствительно частью тела парня, ибо именно при её ласках, член парня вставал колом. Всё же, Достоевский был вне себя от радости, ибо партнер его был, как он считал, неземной красоты. Беловолосый протянул руку к Федору, поглаживая и изучая пальцами его торс, а затем переместился к его члену. Чуть ли не в наглую он достал его из под нижнего белья и начал в умеренном темпе водить рукой вверх-вниз. Теплая ладонь сжимавшая орган доводила до дрожи, а пальцы царапающие головку дразнили, из за чего из неё текла естественная смазка. От сих действий член юноши так же был чертовски тверд, и казалось, Федор был готов кончить в эту же секунду. Но Николай прикусив губу, вслушивался в приглушенные стоны Федора и после ехидно проговорил: — Ох уж не думал, что смогу довести вас до такого состояния… Приблизив рот к половому органу, Николай, без какого либо предупреждения и всяческих прелюдий, заглотнул член по самое его основание. Жаркое дыхание парня и серебристые волосы приятно щекотали живот. Достоевский надрывно промычал. Затем этот стон вылился в разнообразную палитру других стонов и вздохов. Язык Николая ласкал Федора, обвивая его член и исследуя каждый миллиметр. Парень намотал белую косу своего друга себе на ладонь, таким образом он помогал все глубже заглатывать, и вовсе, имел возможность контролировать юношу. Данная власть приносила ему наибольшее наслаждение. Откидывая голову назад Достоевский вовсе не сдерживал своих стонов, то характерно мыча, то разрешая себе открытые и достаточно громкие звуки в виде протяжных гласных. Гоголь явно знал толк в таких вещах, поскольку чуть ли не довел юношу до оргазма, но увы. Подняв издевательский взгляд на черноволосого, он прикусил член и отстранился, так и не закончив сей процесс. Достоевский хмуро взглянул на Гоголя, но решил всё же продолжить, только уже в чуть другой форме. Положив парня на спину, он раздвинул ноги своего приятеля и положил одну из них себе на плечо. Черноволосый решил вводить в него постепенно свои пальцы, дабы не причинять боли юноше. Палец вошел и с губ Николая сорвался болезненный стон. Брови нахмурились, а глаза растерянно забегали. Хотелось извлечь из себя инородный объект, но тут он начинает двигаться. Откинувшись назад, парень словно змея стал извиваться, пытаясь хоть как то совладать с необычными ощущениями. Федору вновь представилась приятная очам картина. Горячее тело терзалось в приятных муках, то выгибаясь, то стонало так, что казалось на утро он потеряет голос. Дойдя наконец до трех пальцев, беловолосый уже сам понемногу насаживался на них. Мыча имя своего товарища, Федор склонился к уху Гоголя и произнес: —Николай, чего же вы медлите? Скажите, о чем вы так грезите и я сделаю это. Лицо Достоевского было спокойно, лишь после данных слов на нем нарисовалась предвкушающая коварная ухмылка Произнести эту фразу было физически очень сложно для Гоголя потому, как Федор не переставал двигать рукой, соответственно чувства переполняли беловолосого парня и он чуть ли не как рыба глотал воздух. — Федор!.. — Я весь во внимании. — …Пожалуйста, войди в меня наконец!..Довольно пыток… — кое-как процедил актер. Федору нет нужды повторять несколько раз, поэтому без всяких колебаний он последовал мольбе. Он вставлял член постепенно, давая свыкнуться с, пока, не приятными ощущениями. Ощущение приятной заполненности и эйфории охватили тело и разум Николая. Затем, Достоевский вставил до конца, из-за чего Гоголь выгнувшись в спине, громко простонав имя парня. К слову, Гоголь был вовсе не скуп на выражении своих чувств, поэтому спальня наполнялась приятными слуху звуками. Но соседи будут явно не в восторге от данного действия. То ускоряясь, то сбавляя темп намеренно таким образом дразня Николая, Федор любовался исказившимся от приятных ощущений лицом. «Видел бы сейчас Коля себя..» — мысленно усмехаясь проговорил в мыслях черноволосый. Глаза беловолосого закатывались от удовольствия, а тело совсем не слушалось и горело, будто внутри него точно пожар. Опухшие розовые губы Николая, столь сладостные и пьянящие, то образовывали тонкую полоску, то отделялись друг от друга, пока Николай позволял себе немые стоны. Вмиг их накрывали чужими губами кусая, из-за этого на языках обоих парней чувствовался резкий металлических привкус. Затем он спускался к излюбленному участку тела-шее. Та была чуть влажная от капелек пота. Целуя ее, стоны Гоголя учащались, сердце билось чаще, а возбуждение всецело поглощало обоих. Достоевский вбивал того в кровать и предпочитал держать Николая за шею, тем самым практикуя легкое удушение. В глазах беловолосого то темнело, то снова появлялся лик этого демона. Удушение граничило бок о бок с нежностью и щекотанием кончиками пальцев талии Гоголя. Вновь, толчки усиливались и шлепки присоединялись к сопровождающим звукам скрипа кровати и томных вздохов. — Федор, прошу, давайте закончим это. Буду польщен, если это произойдет мне внутрь — еле как выговорил юноша, при этом не упуская шанс, покрасоваться своей едкой улыбкой. Наконец, Федор кончил, излившись Гоголю в самое его нутро, а тот через несколько секунд себе на живот. Отдышка настигла их, а собственное сердцебиение лишало возможности слышать. Позже, они по очереди приняли теплый душ. Их мысли были неясны, ибо усталость за руку с расслабленностью после душа, одолела их. Эта ночь была явно изматывающей для обоих, поэтому они заснули, казалось, непробудным сном зарывшись в друг друга.