The Watchdog's Paradox

Страшно. Чем ближе к комнате командира, тем сильнее улетучивается запал Энди, вся его храбрость и хвалёная решимость. Инстинкт самосохранения, почти никогда не имевший власти для его любопытной натуры, теперь выстукивает отбойным молотком: «и-ди-от», «и-ди-от». Голос кажется знакомым. Энди неловко замирает у двери. Ровно в паре шагов от радиуса детекторов, встроенных в дверной механизм. Энди, кажется, даже не дышит, не моргает, вообще не может пошевелиться. Он казался сам себе таким смелым, его всегда называли таким смелым, сам его долг репортёра обязывал его быть смелым, но… …там командир, а рядом с командиром он робеет, как последняя Ищейка. Он всё ещё помнит его надрывный дребезжащий голос на записи, хотя что-то ему подсказывает, что больше он кричать не будет… не сегодня. Но легче от этого не становится, наоборот: в груди сжимается тоскливо и больно, потому что Энди не нужно иметь гений командующего, чтобы понимать — это не «хороший» знак, тут вообще нет ничего хорошего. Всего несколько шагов, всего пара слов — насколько это может быть сложно? Энди жмурится и отчаянно ругает себя, почти ненавидит. У него никогда не было проблем с коммуникацией, так что сейчас не так?! Он слишком хорошо знает ответ. И не только он. Карман формы снова тихо вибрирует, и Энди вынимает телефон, почти не чувствуя пальцев. [Чувак, ты меня знаешь: я за любой движ, кроме голодовки, я с тобой и в лаву, и в плазму, но сейчас твой нескромный оператор говорит тебе, что это плохая, мать её, идея!] [Я в курсе, что ты по нему сохнешь, переживаешь и всё такое, но не подставляться же! Не прибил тогда — прибьёт сейчас! Оборудование мы, если что, заменим, а вот тебя — нет!] Энди перечитывает последнюю строку несколько раз, не сдерживает печальную улыбку. Глубоко вдыхает, медленно выдыхает, поднимает взгляд на дверь перед собой. Слегка хмурится. И набирает ответ, почти не глядя.

[Удали весь сегодняшний материал. Просто поверь мне. Так надо.] [Я вернусь. Спасибо тебе за всё. И... прости.]

Он не дожидается ответа: отключает телефон. В голове мелькает мысль, что после всего надо проставиться Джейку за пережитый им стресс, но сейчас у него дело важнее. На этаже всё так же тихо, как было с момента, когда он вышел из лифта: ни препирательств начальства, ни криков несчастного выгульщика Капитана Тима, ни даже рок-музыки из спальни Хейтера. Ничего хорошего это значить не могло и, как догадывался Энди, Большого Босса на корабле вообще не было. Это к лучшему, хотя даже если бы был… …Энди всё равно переживал за Пиперса больше, чем боялся его. Глубокий вдох, шаг вперёд, шорох автоматической двери. Тишина. — Сэр?.. Он опускает голос почти до шёпота, но всё равно кажется себе непозволительно громким; он робко делает ещё пару шагов в полумрак комнаты. Он мог бы подумать, что здесь никого, но внимательный глаз быстро ловит до боли знакомый силуэт: командир сидит на кровати, болезненно ссутулив плечи, и на первый взгляд кажется Энди ещё… меньше, чем он выглядел обычно. И это не вызывает ничего, кроме чувства горечи и совершенно бесхитростного сочувствия. Пиперс почти сразу реагирует: рвано вздрагивает и садится ровно, нарочито расправляет плечи. Он не оборачивается, но в его напряжённой позе сразу видна привычная напускная твёрдость. И раздражение, конечно. Как без этого. Что-то подсказывает Энди, что командир не будет спрашивать, каким образом он выбрался из офиса: он бы, наверное, скорее удивился, если бы смог надолго его удержать. Ситуация почти комичная, но Энди совсем не смешно. У Энди едва пол из-под ног не уходит от страха, и что самое ироничное — страха даже не за себя. Он не видит его лица, может лишь предположить, что он чувствует, но у него никогда не получится даже представить, о чём он думает: более того, он бы никогда не стал притворяться, что понимает. Он — заноза, дурак, но… не настолько. Не настолько же? — Сэр, — повторяет Энди чуть громче, не выдерживая; делает маленький шаг вперёд. И дёргается, вставая по струнке, когда слышит его голос. Тихий, хрипловатый, уставший, но очень твёрдый. — Уходи. Энди тяжело сглатывает пульсирующую где-то под горлом обиду: ещё живую после его слёз в запертом офисе. Он понимает, что откровенно нарушает границы, что плюёт на субординацию, что он действительно не должен здесь находиться, и что всё происходящее — не его ума дело, репортёр он или нет, но… …но разве это действительно всё, что командир хочет ему сказать? «А чего ты ждал?» Энди поджимает губы, виновато отводит взгляд. Молчит секунду, две, три. А потом вдыхает ещё раз. И решает не сдаваться. — Я просто хотел сказать… Мы удалили весь материал за сегодня. Вообще весь. Ничего из этого не… — Мне всё равно. Вон. Командир даже не оборачивается, его «вон» — как пощёчина, и Энди вздрагивает, как если бы его действительно ударили. Хотя… лучше бы ударили. Но Пиперс никогда не поднимал на него руку. Когда кипел от ярости, когда кричал на него, когда ловил там, куда ему нельзя — делал выговоры, назначал дополнительные дежурства, иногда резал зарплату, но физически… ни разу. Нет. Энди не знает, почему вспомнил это именно сейчас, однако именно эта мысль вдруг даёт ему силы и отчаянную, глупую, совершенно безрассудную — но всё-таки надежду. Не на то, что он не будет бессильным хотя бы сейчас. На то, что у него есть хотя бы шанс заставить Пиперса слушать, и если не сейчас — то никогда, это ему понятно очень хорошо. Сердце бешено колотится, как не колотилось даже при подготовке к интервью с Хейтером; Энди прекрасно помнит, чем, чёрт возьми, закончилось интервью с Хейтером, но он не собирается уходить, даже не попытавшись. Только не сейчас. Он собирает всё то, что так хотел сказать и так отчаянно не мог, и в очередной раз открывает свой невыносимый, не затыкающийся рот: — Сэр, я хочу, чтобы Вы знали, я… — Энди. И он цепенеет. И слова снова жалко застревают в глотке. И едва собранная смелость крошится на части. Только одно существо во вселенной способно произносить его имя так, чтобы одновременно напугать до чёртиков и заставить покорнейше внимать всему, что он услышит после. И он внимает. Как испуганный солдат. Как преданная Ищейка. — Ещё одно слово, и ты уволен. У Энди холодеют кончики пальцев; командир звучит по-настоящему раздражённо и по-настоящему серьёзно, и Энди почти не сомневается, что в этот раз это действительно не пустая угроза. Стена между ними не просто осязаема, он почти чувствует, как её шипы впиваются ему в руки. Несколько бесконечно долгих секунд он просто стоит, не сводя с командира широко распахнутый глаз. Глупый, жалкий, но… …он прекрасно видит, как Пиперс нервно впивается пальцами в собственное предплечье, насколько упорно он не оборачивается, и даже его голос — даже он лишён прежней бурлящей энергии, способной заставить трястись даже опытного (по меркам Ищеек) офицера. «Он начал орать только после того, как утащил тебя в офис. Как будто… Не хотел, чтобы оно тебя задело. Или вроде того». Энди мог быть наивен, глуп, безрассуден; он даже мог заниматься глупостями с точки зрения великой и рациональной пользы, но кое-что в этой жизни он всё-таки знал, и знал очень хорошо. Все Ищейки — уникальные, особенные, совершенно разные и этим по-настоящему прекрасны. А ещё они все — совсем чуть-чуть, в самой глубине души — действительно одинаковые. Но произносить вслух даже очевидное бывает очень страшно и очень трудно, особенно когда все твои инстинкты оглушительно вопят о том, что надо уходить; ему дан прямой приказ, и пускай Энди не впервой их нарушать… он никогда не делал это настолько нагло, настолько прямо. И ему страшно. Всё его существо сводит от этого страха. Если он ошибётся прямо сейчас, то больше никогда его не увидит. — Вы любили его? …Собственный голос кажется чужим: слишком спокойный для такой ситуации, слишком ровный и слишком мягкий; у Энди, как у истинной Ищейки, всё — немного «слишком». И у Пиперса, как у точно такой же Ищейки — тоже. Всего несколько мгновений, и он всё-таки оборачивается. Медленно. Как неживой, как робот или кукла; наверное, ему самому было бы проще, будь оно так. Но он не может обмануть себя, свою природу… или Энди. Только не сейчас. Один его взгляд, один вид на его глаз — и у Энди всё внутри переворачивается от безнадежного непонимания того, как в одной Ищейке физически может уместиться столько отчаяния. Энди впервые так нагло идёт против прямого приказа, и впервые же это оказывается правильным решением. Командир ошарашен и обезоружен настолько, что, кажется, впервые не может подобрать слов; он выглядит болезненно беззащитно, и Энди понимает: сейчас или никогда. Он в несколько решительных шагов пересекает невидимую границу от двери до кровати, не обращая внимания ни на убранство комнаты, которое было ему так любопытно, ни на портрет Хейтера — в психологии для такого должно быть название, но Энди так плевать. На что ему не плевать, так это на командира. И на собственную веру в то, что никто, неважно, как он себя ведёт, не заслуживает быть один в моменты вроде этого. — Ты… — «Я», — Энди сложно, но он улыбается. Потому что чувствует, что так надо. — Я знаю, сэр. Можете не продолжать. Он обходит его кровать, останавливается напротив и — так уж получается — смотрит на командира сверху вниз, отчего тот сразу же неприязненно съёживается и злобно щурит глаз. Энди знает это выражение: рост — больная тема, и стоит хоть кому-то на неё надавить, как Пиперс ощетинивался и очень колко оборонялся. Он обессилен, но готов обороняться даже сейчас. Даже против того, кто ниже по званию и вообще не несёт угрозы. Энди от этого очень тоскливо. Он видит, как напрягаются руки и колени командира, как он пытается собрать остатки своих сил, чтобы урезонить обнаглевшего солдата, как он готов привычно выгрызать для себя уважение… …и насколько же это необязательно, ведь Энди делает то единственное, что сейчас в его силах: переходит на понятный для завоевателя язык. Садится на колени. И Пиперс ошарашенно замирает. И его вдох безнадёжно срывается. Его глаз распахивается широко-широко, он таращится на Энди непонимающе, почти испуганно. И Энди отвечает ему совершенно особенной улыбкой, которую никогда не дарил даже своей любимой аудитории. Он чувствует, что командир на грани, и всё равно не может налюбоваться на то, насколько он красивый даже таким. Он хочет это выразить, он должен это выразить. И в этот раз говорить легче: стоит лишь вдохнуть, и всё идёт само. Как в прямом эфире. — Сэр… Можете уволить меня, если хотите, или наказать любым другим способом, какой сочтёте нужным, только… выслушайте. Хорошо?.. Он совсем переходит грань: поднимает руку и бережно касается напряжённой ладони командира. Он прекрасно понимает, что за то, что он сейчас творит, его и правда вышвырнуть мало: это не просто «нарушение субординации», он забывает про неё, как про концепт. Но иначе не может. Не сейчас. Пиперс едва дышит. Кривит лицо и щурит глаз в немом и очень отчаянном вопросе, поджимает губы, едва фокусирует взгляд на Энди. Не понимает. Не верит. Видимо, пытается подобрать рациональное объяснение, и, видимо, проваливается — раз за разом. Но пока он пытается договориться со своим разумом, Энди слушает сердце. Он гладит кончики его подрагивающих пальцев, а затем совершенно бессовестно подхватывает его ладонь и тянет на себя. Целует сначала костяшки, потом тыльную сторону; закрывает глаз и преданно жмётся лбом, пытаясь сказать всё, что хранил внутри, даже без слов. Как же давно он хотел это сделать. Он чувствует, как дрожит рука командира, но проходит секунда, две, три — а он не пытается её отдёрнуть. И надежда вспыхивает в сердце Энди так ярко, что он едва не задыхается. Но не позволяет себе забыть, зачем пришёл. — Тш-ш. Я понимаю, сэр. Хоть и… не могу представить, насколько Вам было тяжело, и насколько Вам больно прямо сейчас. Но это не делает Вас слабым. И никогда не делало… Вы — живой, не больше, и не меньше. Живой, и… потрясающий. Молчание. Нечитаемое, напряжённое молчание; Энди понимает — если остановится и задумается об этом, то никогда не сможет закончить. И поэтому он не даёт себе передышку. Но решается приоткрыть глаз, встретиться взглядом со своим командиром. И шепчет на одном дыхании, не в силах ни оторваться, ни подумать о чём-то ещё. — Знаете… Вы заслуживаете целую вселенную. А если он этого не понимает, то это только его проблемы. Он позволяет своему голосу соскользнуть в чуть более жёсткий тон на последних словах, но то лишь осадок старой злости: он не ненавидит их повелителя, но есть вещи, которые даже он не может ему простить, и состояние Пиперса — одна из них. Он понимает: Пиперс не хотел, чтобы до этого дошло. Пиперс вообще не хотел, чтобы хоть кто-то из Ищеек видел его таким. Но что сделано, то сделано, и Энди видит: командующий в отчаянии зажимает рот второй рукой, подрагивает, прикладывает все усилия, чтобы держаться, но… Его глаз полон слёз, и их как его ответственности и его боли — слишком много. Энди порывается подняться, потянуться ближе — простой рефлекс глупого эмпатичного существа; Пиперс успевает заметить и остановить его рваным движением свободной руки. Даже в таком состоянии он — в первую очередь командир. И Энди слушается. Возвращается на место. Но его руку не отпускает. «Я здесь». Он гладит её кончиками пальцев нежно, трепетно; плевать, что всё через перчатки — они оба чувствуют. «Я рядом». Он опускает взгляд, чтобы не смущать командующего; не говорит больше ни слова, даёт ему время. Он не оттолкнул его, не выгнал — и уже за это Энди бесконечно благодарен, и уже этого достаточно. Того, что Пиперс делал, и того, что он из себя представлял, всегда было достаточно. Энди не двигается и почти не дышит, весь обращается в слух, в ощущения: то, как подрагивает рука в его ладони, как Пиперс пытается дышать, как сквозь его самоконтроль всё-таки пробиваются рваные всхлипы. Энди не видит, но может представить, как он закрывает лицо и до боли стискивает зубы, одновременно не понимая и ненавидя. Его. Себя. Собственную физиологию, сносящую ему крышу при каждом слишком ярком впечатлении. Энди может распознать такие мелочи лишь потому что он такой же: он украдкой вытирает собственные слёзы, дышит тихо, но глубоко, хотя воздуха всё равно не хватает. Но это не имеет значения. Они сидят так всего несколько минут, хотя по ощущениям — вечность. Пока Энди не чувствует удивительно мягкое прикосновение к щеке; ловкие и властные пальцы соскальзывают к его подбородку, слегка приподнимают его голову. — Посмотри на меня. И Энди смотрит. И Пиперс даже не выглядит злым. Очень уставшим, раздосадованным, потерянным, но только не злым. Он смотрит на него долгим-долгим нечитаемым взглядом, словно пытаясь просканировать, вычислить его истинные намерения. Но его расчёты разбиваются на первом же уравнении, ведь в задаче без неизвестных вычислять банально нечего. Поэтому он спрашивает вслух. — Как это понимать, солдат? — Как пожелаете. Энди хихикает неловко, но искренне и абсолютно для Пиперса невыносимо; Пиперс цыкает себе под нос и закатывает глаз, и Энди не может не улыбаться. Потому что это уже чуть больше похоже на их сердитого и строгого командира. — Надо было тебя вырубить, — он недовольно щурится, но не отталкивает, и даже руку не отстраняет. — Или подпереть чем-то дверь. Хотя зная тебя и твою проблемную задницу… — Журналисты — что тараканы, сэр. — Идиот ты, Энди. Конченный. А не журналист. «Ваш идиот», вертится на языке довольное и чуть-чуть ехидное, но Энди не наглеет… настолько сильно. Вместо этого он едва ощутимо ластится к руке командира и едва не теряет равновесие, когда тот всё-таки её убирает. Складывает ладони замком, задумчиво опускает на них голову, и Энди покорно ждёт. До тех пор, пока на него не кидают ещё один хмурый взгляд. — Долго будешь сидеть у меня в ногах? — А... Виноват, сэр! Энди неловко ойкает и торопливо вскакивает; командир поднимается следом, привычно складывает руки за спиной и выпрямляет спину. Но Энди не видит в этой позе того дьявольского напряжения, и поэтому выдыхает спокойно. Всё позади, по крайней мере пока что. — Сэр, то, что я говорил… — Я тебя слышал, Энди. — Если Вам нужна по… — Ты много на себя берёшь. — Н-нет, я про то, что… — Ещё раз: я тебя слышал, и ты много на себя берёшь. — …Понял. Простите. — Прощаю. Энди виновато съёживается, но последнее слово звучит непривычно мягко. Он моргает один раз, два, три — думает, что ослышался. Но командир уже отвернулся, и Энди не решается уточнять. Он протягивает было руку, но ещё одно резкое движение его ладони — и он останавливается. Понимает. «Не надо». Он делает неловкий шаг назад. Потом ещё один. Ему не хочется, всё его существо тянется в противоположную сторону, но он не настолько выжил из ума… пока что. Он чувствует, когда нельзя. Он сегодня достаточно накуролесил. — С-спокойной ночи, сэр. — Иди уже. И да, — Пиперс коротко оборачивается, слегка хмурится. — Ни слова о том, что здесь произошло. Это понятно? Обычно такое сопровождалось угрозой, но не в этот раз: в этом просто нет необходимости. Энди сразу стирает с лица улыбку и кивает. — Даже не думал, сэр. Он в таких вещах абсолютно серьёзен. И лишь у двери он останавливается ещё раз, колеблется несколько очень долгих секунд, но находит в себе смелость вякнуть напоследок: — Если что, я… я буду на посту. Вот. — Последний раз повторяю, пошёл во… Но когда Пиперс снова оглянулся, его встретил только тихий хлопок двери и пустота. Он моргнул раз. Моргнул два. Несколько мгновений просто растерянно смотрел на место, где только что стоял этот несчастный придурок. Вдохнул как можно глубже и мысленно сосчитал до десяти, как делал всегда, когда ему нужно собраться с мыслями. Мысли не хотели собираться. Тело поддержало саботаж. Ответ на свой первый вопрос он так и не получил.