can't stand still

Время шло, но Чонсоб старался не думать об этом. На следующей неделе, после еще нескольких стандартных приключений, наступил день, который был слишком дождливым и несчастным, для поездки на велосипеде куда-либо. У них было достаточно еды, чтобы оставаться на месте. — Было бы неплохо провести день отдыхая, — пытался убедить Чонсоб их обоих, — Восстановить силы и как можно сильнее отвлечься от всего вокруг. Мысли Шоты, конечно, были совершенно в другом месте и именно такие, которые Чонсобу не нравились. — Давай осмотрим машины сегодня. После нескольких месяцев простоя им может потребоваться ремонт. — Ремонт? — с сомнением повторил Чонсоб, надеясь, что японское слово, которое имел в виду Шота, было чем-то менее суровым, чем его корейский перевод, — И что же именно мы будем делать? — Если нам нужно найти хорошую машину, то лучше начать поиски сейчас, — сухо ответил Шота, слегка улыбнувшись и пожав плечами. // Резвый маленький «Ниссан» матери Чонсоба тронулся с первой попытки, это не выглядело слишком воодушевленным, но Шота все равно был рад и заглушил двигатель, чтобы не задушить их газом в гараже. Похоже, машине все еще нужно было пройти «медицинский осмотр», это означало открыть капот и заменить масло. Пока Шота работал над этим, он обратился к Чонсобу с простой просьбой: канистра с бензином. Под столом стояла одна, которую отец Чонсоба использовал для газонокосилки, но японец сказал, что  понадобится больше, в идеале много, а если нет, то подойдут чистые пустые канистры. Вот так Чонсоб провел утро, неохотно врываясь в дома всех своих соседей, которые когда-то были достаточно богаты, чтобы иметь хорошо укомплектованные гаражи, и изо всех сил старался не заткнуться от запаха гниющей плоти, которую он улавливал из дома. В конце концов, он справился так себе — три канистры из-под бензина, все пустые и покрытые паутиной, и пять чистых стеклянных банок разного размера, но Шота, похоже, все равно был вне себя от радости, хлопнув засаленной рукой по плечу Чонсоба и потянув его за собой, для однорукого объятия. — Отлично. Хорошее начало, — тепло похвалил он его по-корейски, и, возможно, это было не искренне, но что-то в этом успокоило желудок Чонсоба, заставило его почувствовать тепло и счастье, несмотря на страх. Ему хотелось сказать Шоте, что он тоже хорошо поработал, но он был доволен тем, что промолчал и позволил объятиям задержаться. Рано утром, после того, как они быстро перекусили несвежей порцией сушеного манго, Шота смог еще раз продемонстрировать свои многочисленные таланты, на этот раз разбив окно машины, припаркованной через дорогу. Он открыл бак и слил его содержимое в один из недавно найденных контейнеров. Чонсоб немного нервничал, наблюдая, как Шота пропускает через отверстие кусок нарезанного садового шланга (он же не собирался пытаться выкачивать бензин таким образом, не так ли?), но вместо этого Шота отрезал второй кусок шланга, чтобы подать воду. Он намочил промасленную тряпку в грязной дождевой луже, чтобы обернуть шланг и обеспечить герметичность. Все, что ему нужно было сделать, это продуть один шланг, и поток пошел через другой — умно. «Вот почему Шота стал инженером», — с необъяснимым облегчением подумал Чонсоб. — Хорошо? Почему бы нам не устроить тест-драйв, чтобы отпраздновать это событие? — умолял Шота через переводчик, вопрос сопровождался призывной улыбкой. — Куда мы поедем? — Куда бы ты хотел поехать? Есть одно место. Честно говоря, Чонсоб не был уверен, что он надеется найти в своем старом университетском кампусе. Шота высказал идею о рациях, которые, вероятно, можно было найти в офисе службы безопасности кампуса. Чонсоб не подавал надежд, но он не собирался озвучивать это, когда Шота был так оптимистичен, и кроме того, кроме того...Чонсоб был любителем ностальгии. Увидеть одно из своих любимых мест в руинах либо поможет ему отпустить ситуацию, либо уничтожит его. Шота ехал медленно, несмотря на отсутствие пробок, смягчая тормоза на каждом углу и прислушиваясь к указаниям Чонсоба. Машина время от времени булькала и глохла, но двигатель все равно работал. Прошло около двадцати минут, и они въехали через устрашающе заброшенный въезд в кампус, даже не беспокоясь о парковке, просто подъехали к обочине и сразу же заглушили двигатель, чтобы сэкономить бензин. — Мы можем идти, — решил Шота, сияя и приглашая: — Покажи мне! Покажи мне все! — Э…конечно. «Это будет самое мрачное турне в мире», — подумал Чонсоб, которому пришлось бороться, чтобы вернуть голос из глубины своего горла. «Вот и студенческий центр», — серьезно подумал он, проходя через незапертые двери. Здесь была круглосуточная библиотека, где он возглавлял группы по биологии для младших классов, пытаясь получить дополнительную оценку у своего профессора. Вот кофейня, где он и его друг Интак вливали в себя эспрессо, готовясь к экзаменам по истории, разделяя облегчение от того, что они закончили медицинский факультет, а не исторический. «Кого волнует кучка мертвецов?» — ирония теперь не ускользнула от Чонсоба. Здесь находилась служба безопасности кампуса. Он знал это место с того момента, как потерял бумажник и в панике отправился его искать. Интак предложил проверить бюро находок, хранящееся около стола, и, конечно же, он оказался там. Чонсоб испытал такое облегчение, что чуть не заплакал, а Интак посмеялся над его драматизмом, толкнув его в плечо и предложив Чонсобу купить ему ужин в знак благодарности за его гениальность. Было почти невыносимо видеть это место таким пустынным, и все же Чонсоб был рад находиться здесь. Шота мало заботился о состоянии всего, что осталось позади: открывал ящики и шкафы, цокал языком, роясь в бумагах и припасах. Скрепки, скобы, ящик, полный незакрепленных батареек. За стойкой безопасности к стене был прикреплен запертый ящик, и Шота постучал по нему. — Здесь? — спросил он на японском языке, вероятно, спрашивая о рациях. Чонсоб пожал плечами, и, не задумываясь, Шота потянулся за скрепкой, чтобы взломать замок. Это заняло пару минут (и несколько шептанных ругательств, которые необъяснимым образом заставили Чонсоба улыбнуться), но когда замок открылся… Ключи. В ящике висели ключи, предположительно запасные, которые служба безопасности кампуса могла бы использовать на случай чрезвычайных ситуаций. Общежитие «А» — 101, 102, 103 и так далее. Чонсоб долго смотрел, прежде чем в его мозгу щелкнуло: «Интак-хён жил в этом кампусе. Я уже был в его комнате». Это было недолго, он заходил к нему чтобы поменять книги по дороге в химическую лабораторию, но Чонсоб вспомнил долгую поездку на лифте к восьмому этажу, вспомнил, как стоял в дверях и смотрел, как Интак роется в учебниках на своем грязном столе, вспомнил, как чувствовал себя странно застенчивым, увидев его неубранную кровать и боксеры на полу. «801, 802, 803». Недолго думая, Чонсоб схватился за ключи, выхватывая их один за другим и едва не забывая схватить телефон и объяснить по переводчику: — Пока мы здесь, я хочу забежать в комнату моего друга, это будет быстро. Просто посмотрю… — он сделал паузу, не зная, какое оправдание ему найти, и был уверен, что Шота заметил покраснение, расцветшее на его щеках. — Думаю, я бы хотел взять что-нибудь на память о нем, — закончил он неуклюже, с горящими ушами. В конце концов, возможно, это было правдой. — Ах. Хорошо, — сразу ответил Шота, выхватив телефон Чонсоба и спросив: — Хочешь пойти один? Я могу встретиться с тобой здесь через полчаса. — Ага. Звучит отлично, — было бы достаточно странно вообще находиться в комнате Интака, тем более, когда рядом с ним Шота, который бы смотрел, как он ищет…что? Он не был уверен, что именно он хотел там найти. Возможно, надежду на то, что там будет почти пустой шкаф и пропавший ноутбук — доказательство того, что Интак, по крайней мере, уехал с кампуса домой и встретил свою кончину в окружении семьи. От этой мысли его затошнило от горя, и он оттолкнул эту мысль, чувствуя себя плохо, пока шел дальше. У Интака была любимая куртка — зелено-черная фланелевая куртка на молнии с мягкой флисовой подкладкой. Однажды он накинул ее на плечи Чонсобу, когда им пришлось задержаться допоздна в лаборатории, а Чонсобу потом пришлось стоять на холоде в ожидании автобуса. Он помнил, как перешел от дрожи из-за холода к дрожи от запах одеколона Интака, и ему хотелось уткнуться лицом в ткань, не выглядя при этом сумасшедшим. Если эта куртка была там, Чонсоб хотел бы её забрать, и из-за этого он нисколько не чувствовал себя странным или виноватым. «Мы были друзьями. Он хотел бы, чтобы она была у меня». Конечно, общежитие было заперто. На этот раз Чонсоб не почувствовал ни колебаний, ни раскаяния в том, что разбил стекло главной двери, осторожно пролез через нее и нашел лестницу. Восьмой этаж, лифта нет. Чонсоб в самых лучших условиях запыхался бы, но он не осознавал, насколько мало у него было энергии, пока ему не пришлось остановиться не один, а два раза, чтобы опереться на стену и отдышаться. «Энергия Шоты при таком небольшом количестве еды и сна была действительно впечатляющей», — с горечью подумал он. Японец практически был создан для апокалипсиса, в то время как Чонсоб чувствовал, что выжил, скорее из-за жестокой шутки, чем из-за чего-то другого. И, конечно же, оказавшись на восьмом этаже, Чонсоб должен был найти подходящую комнату. К счастью, ему не пришлось открывать много дверей, прежде чем одна из них поразила его волной дежавю: номер 805, прямо рядом с кухней общежития. Он открыл ее и увидел странно знакомое зрелище: неубранная кровать Интака, груды белья на полу и незаконченное домашнее задание на столе. Его гардероб был широко открыт и почти пуст, хотя казалось, что его сосед по комнате взял домой гораздо больше вещей, чем Интак. «Наверное, у него была какая-то мысль, что он никогда сюда не вернется и что все это не будет иметь значения», — слабо подумал Чонсоб, делая несколько робких шагов внутрь, чтобы поближе рассмотреть то, что осталось. Ужасно толстый и тяжелый учебник по физиологии человека, тот самый, которым они шутили, что раздробят себе черепа и положут конец своим страданиям. Несколько цветов-оригами, вероятно, сложенных от скуки. Трудно было не улыбнуться при этой мысли. Он такой милый. Или он был таким. Поверх огромной стопки бумаг — полоска из фотокабинки, четыре отдельные фотографии Интака и еще кого-то. Это был парень, темноволосый, с кукольными глазами и заразительной улыбкой на лице. На первой фотографии они сидели рядом, а рука Интака обнимала его за плечи; на второй было сердце, сделанное их руками, их щеки слились вместе. На третьем снимке другой парень повернул голову и закрыл глаза, поцеловав уголок рта Интака. Это было так странно интимно, и Чонсоб почувствовал, как он нагревается так же сильно, как, должно быть, Интак на этой фотографии, но это было ничто по сравнению с четвертым и последним кадром, в котором Интак повернулся, чтобы поцеловать парня в ответ. Это казалось почти нереальным, и разум Чонсоба на мгновение пытался найти другое объяснение: на самом деле они не целуются. Они просто друзья. Это был несчастный случай. Но это не так, их губы были сомкнуты, и то, как глаза обоих были закрыты на последней фотографии, как рука Интака была поднята, чтобы коснуться щеки другого парня…все это было так сознательно и так непоколебимо романтично. Чонсоб внезапно задумался, знали ли об этом родители Интака. Ему было интересно, как долго Интак боролся с ощущением себя другим, и в каком возрасте он нашел достаточно мира с самим собой, чтобы начать встречаться с другим парнем. Он задавался вопросом, глупо и эгоистично: «Мог ли я сказать ему? Догадался бы он, что я безнадежно в него влюблен? Или он просто познакомил бы меня со своим парнем, и тогда мы втроем могли бы стать друзьями? У меня могли быть друзья-геи, о боже, я упустил свой шанс». Когда колени Чонсоба упали на пол, возникла тупая, далекая боль, но у него не было сил попытаться встать на ноги. Избежать боли было невозможно, это пустая трата энергии. Чонсоб не был уверен, как долго он простоял там на коленях, тихо рыдая, закрыв лицо руками. Время растаяло, казалось несущественным под тяжестью всего остального. Следующее, что он осознал, был очередной перерыв в тишине: шаги в коридоре, медленные и неуверенные, а затем голос Шоты, зовущий: — Чонсоб? Чонсоб? Чонсоба захлестнула новая волна стыда, ноэтого было недостаточно, чтобы подтолкнуть его встать. Он чувствовал себя слабым, таким слабым. — Чонсоб… ах...— на этот раз голос Шоты был близок и затих, когда он вошел в дверь и взглянул на трясущееся тело Чонсоба, свернувшееся калачиком и прислонившиеся лбом к деревянному полу. Наступила неловкая тишина, которую Чонсоб даже не мог осознать, а затем тело Шоты упало на колени рядом с ним, нежное прикосновение его пальцев смахнуло волосы корейца с затылка. — Прости, Чонсоб. Пойдем. — Я-я...— голос Чонсоба надломился, ему пришлось остановиться и попробовать еще раз, — Я не хочу. Я хочу…Я хочу чувствовать его здесь, — он хотел продолжать поиски в комнате до тех пор, пока еще несколько Интаков не выпрыгнут на него и не успокоят боль в его сердце. Но в любом случае без переводчика Шота его бы не понял, поэтому, конечно же, не ушел. Вместо этого он тихо сидел и гладил Чонсоба по волосам, время от времени успокаивая его прохладными тыльными сторонами пальцев, касающимися его неприятно горячей кожи. Тишина была болезненной, ничего, кроме жалкой икоты Чонсоба каждые несколько секунд, когда он пытался, но не смог перестать плакать. — Я хочу умереть. Я бы хотел умереть, — наконец выдавил Чонсоб, его голос дрожал. Нельзя было сказать, понял ли Шота его слова, не глядя ему в лицо, а Чонсоб не мог заставить себя сделать это, ни в коем случае, но он не говорил, не призывал корейца забыть об этой мысли. Шота легонько потянул Чонсоба за плечи, чтобы заставить его встать, и все для того, чтобы он мог использовать рукав и вытереть слезы с щёк Чонсоба. Это было приятно, горько-сладко, и вдруг корейцу пришло нежное осознание… «Я люблю его. И я надеюсь, что он выживет», — это была не поверхностная щенячья любовь, которую он испытывал к Интаку, или глубокая и вечная любовь, которую он до сих пор испытывал к своей семье, но даже в этом случае, — «Он выживет. Он должен. Он намного сильнее меня». — Чонсоб, — ​​осторожно повторил Шота через несколько минут. Некоторое время он молчал, его прохладное прикосновение мучительно отсутствовало, а затем он проговорил на своем неуклюже произносимом корейском языке: — У тебя жар. Пойдем. — У меня нет температуры. Я просто…плакал, — неохотно пробормотал Чонсоб, каждое слово, покидающее его рот, казалось тяжёлым и требующим усилий. В горле у него было болезненно пересохло, и даже язык стал тяжелым, он нахмурил брови м наконец, достаточно храбрый, чтобы открыть глаза он взглянул на лицо Шоты, бледное от беспокойства. Тот вздохнул, еще раз нежно взлохмачивая волосы. — Да. Ты болеешь. Какой же я глупый…— пальцы Шоты медленно двигались, заправляя длинную прядь волос за ухо Чонсоба. Этот простой момент настолько расслабляющий, что глаза корейца снова закрылись. Шота произнес короткую речь по-японски, а затем за дело взялся переводчик, жестяной и искусственный: — Мне не следовало так долго держать тебя снаружи под дождем. Это моя ошибка. Давай отвезем тебя домой, чтобы ты мог отдохнуть и поесть. Дождь…Чонсоб почти забыл, как они вместе работали над машиной в поисках канистр с бензином в сырую, холодную весеннюю погоду. Это было похоже на прошлую жизнь, совершенно отдельную от всего, что произошло с тех пор, как Чонсоб поднялся по лестнице в комнату Интака. — Это не твоя вина. Я уже был не очень здоров, — признался Чонсоб хриплым шепотом, вытирая последние слезы и пытаясь заставить себя встать, хотя все его конечности ощущались как приготовленная лапша. Он закрыл глаза и открыл рот, собираясь сказать Шоте, что он может просто оставить его и может быть, он просто умрет так, как предназначила ему вселенная, со смертельной лихорадкой, но затем он почувствовал, как рука соскользнула под его спиной и еще одна вокруг сгиба коленей, и Шота слегка хмыкнул, поднимая Чонсоба с кровати в свадебном стиле. — Shigamitsuite kudasai Чонсоб понятия не имел, что это значит, и у него не было сил думать об этом. Инстинктивно его пальцы вцепились в плечо Шоты, и хотя он помнил, что до сих пор не нашел ту заветную куртку, ради которой карабкался по лестнице, все равно чувствовал себя в безопасности. Он не осознавал, насколько силен Шота, и от осознания этого ему стало еще хуже, потому что он не мог быть сильным ради их обоих. Но в тот момент он был. Достаточно сильный, чтобы нести Чонсоба вниз по восьми лестничным пролетам, достаточно сильный, чтобы довести его обратно до машины, даже не остановившись, чтобы отдышаться. Внешний воздух был шоком для Чонсоба, настолько невыносимо холодным по сравнению с жаром его тела, что он прижался лицом к шее Шоты, ища утешения, очень радуясь тому, что он не один. Его поставили на ноги, пока Шота открыл дверцу машины, и он сел самостоятельно, хотя и возился с ремнем безопасности, руки тряслись, в то время как Шота пристегивал его и аккуратно раскручивал ремень, чтобы он удобно прилегал к груди, Чонсоб почувствовал новый прилив лихорадки и странное чувство облегчения, когда он выпалил: — Шота, ты думаешь, что это наконец-то случилось, ты думаешь, что я наконец умру…? Шота не ответил, и Чонсоб поймал себя на надежде. // Конечно, Чонсобу не так повезло. К тому времени, когда они вернулись в школу, его все еще трясло, он потел, но был в состоянии стоять самостоятельно, казалось, что он еще не близок к смерти. Шота ввел его внутрь и помог лечь в постель, но японец не дал себе ни минуты, чтобы сесть и расслабиться. Вместо этого он приготовил Чонсобу чашку чая и когда кореец ждал, пока она остынет, Шота открыл лапшу быстрого приготовления и добавил в нее банку овощной смеси. Когда еды было мало, это казалось совершенно ненужным, но от этого запаха у Чонсоба заболел живот от голода. И все же…его тошнило, он был слишком обеспокоен, чтобы есть, и хуже всего было то, что он понятия не имел, как это объяснить. «Шота, несомненно, подумает, что я сошел с ума», — мрачно подумал он. — Здесь. Ешь, ешь, — тихо убеждал Шота через переводчик, вручая ему в руки стаканчик лапши, — Это полезно. Тебе нужно есть, чтобы набрать вес! — он широко улыбнулся и, наконец, на мгновение присел на край кровати. Его лицо сияло, но плечи все еще были опущены: «Измученный или обескураженный», — подумал Чонсоб, — «Наверное, оба варианта, как и я» — Ты тоже поешь, — прошептал кореец, ища в карманах телефон, чтобы яснее передать свою мысль: — Мне не нужна вся эта еда. Я не съем это. Пожалуйста, поешь, Шота. — Ах… после тебя, — через мгновение ответил Шота, покачав головой, когда Чонсоб попытался вернуть ему чашку. — Я съем твои остатки. Пожалуйста, сначала поешь побольше. Ты недостаточно ешь и сильно худеешь. Чонсоб не стал спорить, взял деревянные палочки для еды и начал ковырять овощи в чашке, но когда Шота снова встал, чтобы отрегулировать термостат, Чонсоб воспользовался этим как возможностью впервые за долгое время осмотреть тело друга. Его телосложение казалось худощавым, маленькие плечи, отсутствие бедер, но, честно говоря, это было немного страшно, то, как ему приходилось затягивать ремень вокруг талии вдвое, чтобы джинсы не спадали, — Мы оба слишком худые, — мягко заметил Чонсоб, что только рассмешило Шоту. Кореец не был уверен, что это был повод для смеха. Шота спросил что-то по-японски, что-то, чему Чонсоб не уделил достаточно внимания, чтобы обдумать, а затем переводчик пояснил своим холодным, роботизированным тоном: — Ты нашел вещь своего друга? — это была странная фраза, и она поразила Чонсоба прямо в сердце, он слабо улыбнулся, издав небольшой гул отрицания. — Я слишком расстроился, чтобы искать ту куртку, которую хотел. Но я нашел его фотографии, и ты никогда не поверишь…— Чонсоб замолчал, отставив еду и проверив карманы пальто, тихо проклиная себя, когда он не нашёл то, что искал. Конечно, он забыл взять фотографии, хотя, возможно, это было и к лучшему. Он решил просто оставить этот вопрос, — Со мной все будет в порядке. Я просто эмоционален. Пожалуйста, не волнуйся, беспокойся о себе. — Я волнуюсь, — неуклюже ответил Шота по-корейски, и Чонсоб задумался, не повторяет ли он просто, как попугай, слово, которое не до конца понял, однако он так тихо моргнул, его глаза сияли, и Чонсобу хотелось снова заплакать. От одной этой мысли у него заболела голова. Прохладные пальцы Шоты на его потном лбу не позволили ему слишком резко впасть в эти мысли, голос  японца был тверд, когда он добавил: — Ешь больше. Будь сильным. Никаких споров не было. Чонсоб проглотил еще несколько кусочков еды, хотя его желудок просто свело судорогой, а затем он тихо отложил остатки в сторону, надеясь, что Шота просто съест их, вместо того, чтобы подталкивать его продолжать есть. Он не хотел говорить это вслух, но у него было зловещее ощущение, что мозг отключил его тело и это было еще одной причиной развязать Шоте крылья и позволить ему улететь. // Дни постепенно становились теплее. Вскоре отопление стало практически ненужным, а температуры их тел было достаточно, чтобы согреться по ночам. Дни становились длиннее, и Шота, в свою очередь, начал просыпаться раньше, он часто вставал к тому времени, когда Чонсоб просыпался, и если он спал долго, то Шота уходил искать пищу без него, оставляя какую-то приготовленную еду и воду. Чонсоб предпочитал такое утро. Он не был уверен, была ли это физическая проблема или психологическая, но его аппетит пропал, и он не мог заставить себя есть. Он был несчастен, апатичен из-за недоедания и подавлен из-за того, что был слишком слаб, чтобы быть по-настоящему полезным. Тем не менее, он старался изо всех сил сделать счастливое лицо и оказать какую-нибудь услугу. Поездить на велосипеде по разным местам в поисках бензина — это было началом. Во время одной из вылазок ему удалось найти интересную книгу в магазине и он отдал её Шоте, чему тот, казалось, был очень рад и благодарен, поэтому Чонсоб не стал упоминать, что он зашел в магазин только для того, чтобы положить в карман одну из электронных сигарет, которая выглядела так запретно заманчиво в стеклянном футляре, предназначенном только для взрослых. Когда-то, будучи сыном врача, курение казалось ему таким глупым решением, но если Чонсобу осталось жить всего несколько недель или, может быть, даже дней, какой вред в том, чтобы хоть немного приглушить боль для себя? Однажды ночью, в начале апреля, по шатким расчетам Чонсоба, когда Шота осторожно открывал консервированные яйца с сомнительной датой, он снова поднял эту тему: — У нас почти достаточно припасов, чтобы уйти. Еда, вода, бензин. Я думаю, нам не помешало бы немного больше воды, но воду, наверное, легко найти. Чонсоб на долгое время закрыл глаза, устроившись на матрасе и думая, что сказать. Он размышлял об этом несколько дней, гадая, когда же начнется этот разговор, но так и не пришел к решительному решению, как сообщить Шоте плохие новости. — Чонсоби, иди поешь. Они хорошие, — пригласил Шота без переводчика, казалось бы, не обращая внимания на изнуренное молчание Чонсоба. Этого было достаточно, чтобы открыть глаза, как раз вовремя, чтобы увидеть, как Шота сунул в рот вторую половину яйца, маринованного в сое. — Я не очень-то голоден, — пробормотал Чонсоб, слегка улыбнувшись, и добавил: — Тебе следует их съесть. Тебе нужна сила. И вообще...Я не хочу идти с тобой. Я хочу остаться здесь. — Что? — брови Шоты тут же поднялись, и он, забытый, поставил открытую банку с яйцами на стол. — Почему? Чонсоб…— казалось, он почти забыл, что кореец не говорит по-японски, потому что он произнес шквал торопливых слов, которые Чонсоб не мог разобрать, прежде чем полез за телефоном, чтобы спросить: — Ты же знаешь? Не думаю, что в Сеуле ты встретишь выживших. Оставаться здесь, значит напрашиваться на катастрофу. Чонсоб помолчал несколько секунд, приводя в порядок свои беспорядочные мысли. К тому времени, как он нашел ответ, Шота уже несколько секунд держал телефон у лица и, казалось, немного с нетерпением ждал ответа, — Если хочешь, чтобы я был честен, Шота, я думаю, куда бы мы ни пошли, везде будет катастрофа, — прошептал он наконец, — Я не думаю, что мы выживем в зависимости от того останемся мы или уйдем. И если тебе все равно, я лучше вернусь в свой дом и останусь там. Тогда, если я умру…по крайней мере, я буду там, где мне комфортно. Ни в машине, путешествуя по заброшенному континенту, ни в северокорейском лагере для военнопленных. Брови Шоты нахмурились, когда он спросил: — Как ты думаешь, в Северной Корее еще кто-нибудь остался? Ты думаешь, они сдержали пандемию? — казалось, он никогда не задумывался о других вещах, которые тяжело давили на разум Чонсоба. Таких, как Интак, и что он, вероятно, не был бы так напуган, если бы был проклят выжить. Как Кейта и уверенность Чонсоба в том, что Шоте было бы лучше пережить апокалипсис вместе с ним. Как его мать, которая разогревала для него ужин после долгого дня и задавала банальные вопросы о его дне. — Ты все еще болен. Вот уже несколько недель ты нормально не ешь, — настойчиво продолжал Шота, в его глазах читалось беспокойство, — А что, если тебе понадобится лекарство? Конечно, если кто-то жив в Северной Корее, по крайней мере некоторые из них будут врачами. Если мы объясним, что произошло, они смогут помочь тебе. — Я не готов рисковать. И кроме того, если мы проедем сотни километров и так и не найдем врача или хотя бы другую живую душу, я просто буду тянуть тебя назад, Шота. Вероятно, ты мог бы выжить намного лучше в одиночку. — Что? Черт, ты серьёзно...— переход на японский язык был таким откровенным и неожиданным, что Чонсобу стало почти плохо, и он снова закрыл глаза, чтобы не видеть лица Шоты, когда тот отказался от еды и подошёл ближе, — Ты правда это имеешь в виду? Ты предпочитаешь остаться здесь и умереть, чем уйти? — проговорил он в переводчик. — Полагаю, что так. Ага, — Чонсоб моргнул и открыл глаза, внимательно глядя в темный потолок и полностью избегая взгляда Шоты, — Здесь умерли все, кого я когда-либо любил. В конце концов, я тоже умру, и…думаю, я хочу, чтобы это произошло у меня дома, в моей постели. — Fuzakenaide! Что бы ни говорил Шота, Чонсоб мог сказать только по его тону, что он был не совсем счастлив, кореец решил проигнорировать это и продолжил: — Я хочу, чтобы ты выжил как можно дольше, потому что я думаю, если кто-нибудь достаточно силен, чтобы сделать это, так это ты. Возьми машину моей мамы, возьми всю еду, которую мы собрали. Мне это не понадобится. Это ты идешь на неизведанную территорию, я просто не могу пойти с тобой, потому что не могу верить в то, что выживу. Переводчик перевел все это на японский с таким холодным, ничего не выражающим голосом, и Чонсоб только надеялся, что Шота поймет. Тем не менее, он приготовился к новым спорам, к какой-то ответной реакции, незаметно сжав кулаки и скрестив руки на груди, как мумия в саркофаге. Вместо этого — тишина, нарушаемая лишь скрипом койки, когда Шота сел на матрас рядом с ним. Они были в тупике: тишина Шоты, казалось, приглашала Чонсоба говорить дальше, а тот упрямо отказывался сдвинуться с места, и все это было нарушено не словами, а движениями, каркас кровати стонал под ними, когда Шота лег и передвинулся на кровать Чонсоба, в сторону, чтобы обернуть его, как подушку для тела. Рука лежала на его груди, нога обхватывалась за бедра, лицо прижималось к шее Чонсоба, дыхание дрожало, словно он был на грани слез. — Я лежал рядом с ним и держал его, пока он умирал. Я не знал, что еще делать, — Чонсоб мог слышать только предыдущие слова Шоты о Кейте, мягкие и скорбные. «Было ли это так?», — задавался он вопросом, неужели Шота держал своего парня именно так и чувствовал, как жизнь выгорает из его тела? При мысли об этом Чонсобу стало трудно дышать, его горло болезненно сжалось, и ему хотелось что-нибудь сказать, чтобы прояснить ситуацию. Но, возможно, ему и не нужно было это, потому что Шота знал Кейту восемь месяцев, а Чонсоба он знает еще меньше. Шота прекрасно справился бы и без него. // В тот день, когда Шота ушел, на улице было по-настоящему тепло. Солнце действительно припекало кожу Чонсоба, в траве была грязь, и где-то вдалеке он мог различить звук одинокой рано встающей цикады. Погода должна была поднять ему настроение, потому что это означало, что Чонсобу больше не придется полагаться на обогреватель в кабинете директора, чтобы не замерзнуть по ночам, но он чувствовал чувство меланхолического страха, помогая Шоте загрузить машину. На самом деле, это было меньшее, что он мог сделать. Он дал ему все, что мог, всю еду, кроме риса, который нельзя было есть сырым, самая теплая одежда, часть которой была украдена из комнаты отца Чонсоба, насос для шин, который они нашли в гараже, и все необходимое для импровизированной замены масла, а также галлоны бензина, стратегически спрятанные в багажнике. По расчетам Чонсоба, этого было бы достаточно, чтобы провести его через Северную Корею, если это было безопасно. Шота оставил Чонсобу рис, горелку Бунзена, оба велосипеда и японско-корейский словарь. Чонсоб на самом деле не чувствовал, что ему нужно что-то еще, но все же было что-то крайне болезненное в том, что Шота в последний раз закрыл багажник, а затем повернулся, чтобы крепко обнять Чонсоба. — Пошли...— тихо пробормотал Шота в ухо корейца, это была последняя попытка принуждения. Чонсоб обнял его в ответ так крепко, как только мог, и сделал вид, что не услышал его. — Спасибо, что ты был здесь со мной, — прошептал Чонсоб, хотя он знал, что Шота не мог понять большей части этого. Ему хотелось бы объяснить без переводчика: как Шота дал ему еще одну возможность быть самим собой с другим живым, дышащим человеком, как он заставил Чонсоба осознать, как много себя он потратил впустую, пока мир был еще жив. «Меня могли бы полюбить, и я мог бы полюбить себя. Ты — все, чем я никогда не позволял себе быть, и я думаю, что это прекрасно», — как ни странно, в этот момент ему пришло в голову, что он мог бы поцеловать Шоту, только быстро, но он этого не сделал. Просто еще одно сильное, сильное объятье. Они больше ничего не сказали друг другу. Шота сел в машину, и Чонсоб немного надеялся, что двигатель не запустится, но он, как и ожидалось, взревел, японец глубоко вздохнул, чтобы успокоить нервы. Он взглянул на Чонсоба через окно со стороны водителя, закусил губу и через мгновение опустил ее, чтобы дать последнее обещание: — Я вернусь за тобой, когда найду кого-нибудь. «Тебе не обязательно это делать. Я, наверное, умру», — это было то, что Чонсоб хотел сказать, но по какой-то причине он не смог набраться смелости, вместо этого он слабо улыбнулся, утвердительно мыча и кивнул, что не выглядело ни в малейшей степени убедительно, — Будь осторожен, — тихо пробормотал он, а затем по-японски, в память о старых временах, — С тобой все будет в порядке. Шота улыбнулся, тихо повторив их любимую фразу, — Daijoubu, — много смысла заключено в одном аккуратном слове: я в порядке, ты в порядке, всё в порядке. Чонсоб не совсем понимал, что Шота имел в виду, говоря это, но расшифровка уже не казалась важной, поскольку машина уже начала отъезжать. Чонсоб смотрел, как задние фонари мигают по дорожке, навстречу падающему полуденному солнцу, через неровности дороги и мелкие дождевые лужи, до открытых школьных ворот, а затем проехав за угол они исчезли. Сердце Чонсоба сжалось, но он старался не позволять себе этого чувствовать. Без Шоты он мог бы переехать, поехать домой. Он преодолел свой страх грабить дома вокруг него, а это означало, что у него было много припасов. Круглосуточная работа дровяной печи больше не будет приоритетом весной и летом, больше не придется просыпаться от дрожи. Может быть, он воспользуется идеей Шоты и разобьет огород во дворе. Возможно, он поднимется наверх и ляжет в еще заправленную постель своих родителей, как он делал это, когда болел в детстве. Возможно, ему передалась часть силы Шоты, может быть, даже самая маленькая молекула, и он смог копать глубоко внутри себя в поисках самодостаточности. Не говоря ни слова, потому что теперь некому было это услышать. Чонсоб вернулся внутрь, чтобы собрать все необходимое обратно в рюкзак. Поездка домой на велосипеде вызывала странную ностальгию, особенно зная, что Чонсоб не вернется в школу. «Именно этого я и хотел» — напомнил он себе. Тоска по поводу переезда раньше ощущалась за много миль, но резко все изменилось, и он внезапно порадовался тому, что остался. «Нужно кое-что почистить дома», — оцепенело подумал он. Много чего нужно привести в порядок. Это займет у него остаток дня, а может быть, и больше, если ему повезет. Ему нужно было сделать что-то бессмысленное, чтобы отвлечься от рушащегося вокруг него мира. Чонсоб крутил педали так быстро, как только мог, по знакомой дороге, видя, как его дом становится все ближе и ближе, на самом деле, он был почти у цели, почти готов выехать на подъездную дорожку, когда заметил, каким чистым и голубым выглядело небо за домом, не скрытый обычным переплетением ветвей деревьев. «Должно быть, дерево упало во время недавнего наплыва весенних гроз» — рассудил он, но затем начал потеть, когда заметил, что ветки торчат с крыши в небо. «Нет, нет, нет, оно могло упасть в любом направлении! Почему оно должно было упасть именно так?!» — его ноги дрожали, когда он уронил велосипед на тротуар, забыв о вещах. Если ему повезет, то сломан будет только верхний этаж. Честно говоря, он мог бы обойтись без своей спальни, а ванная все равно была непригодна для использования. Но нет. Это была гостиная, холодная, пыльная и мрачная, с затонувшим диваном, вечно темным телевизором и стойким запахом плесени на коврах. Завернув за угол на кухню, он осознал всю степень повреждений: потолок полностью обрушился над раковиной, пол был завален опавшими листьями и мусором, и, что самое разрушительное, дровяная печь рухнула, превратившись в груду мусора и пепла. Именно здесь мать Чонсоба пекла все его праздничные торты с тех пор, как он был в подгузниках. Именно здесь он научился держать нож и нарезать овощи на ужин, а также жарить мясо на плите под бдительным присмотром отца. Именно здесь он открыл письмо о зачислении в университет и заплакал в плечо матери, как маленький ребенок. Он сделал неправильный выбор, и уже было слишком поздно, у него было короткое, смешное видение того, как он крутит педали в машине за Шотой, кричит, чтобы тот остановился. «Позаботься обо мне. Не дай мне умереть». «Я сделал неправильный выбор», — вторил мозг Чонсоба. Плохой конец. Больше ничего нельзя было сделать. Поэтому он позволил себе рухнуть, доковылял до грязного матраса и отодвинул в сторону одеяла, куски дерева и гипсокартона, чтобы свернуться калачиком и потеряться. Он плакал сильно, настолько сильно, что у него почти мгновенно заболел живот, и приходилось бороться за каждый вздох. Когда сквозь боль его тело смогло двигаться, Чонсоб медленно сел и подтянулся к краю кухонного стола. Он сел на один из деревянных стульев и, все еще затаив дыхание, осматривал разрушения вокруг себя. Его взгляд упал на полуразрушенную полку у раковины, но каким-то чудом бутылка «Crown Royal» просто опрокинулась на бок, не разбившись. Она была еще наполовину полна, Чонсоб хотел позволил себе пару праздничных глотков. Шота был тем, кто использовал этот метод, чтобы заглушить любую боль, которую он чувствовал. Он неуверенно поднялся на ноги, но целеустремленно прошел по линолеумному полу и в рекордно короткие сроки открутил тугую металлическую крышку. Губы Шоты были здесь, подумал он необъяснимым образом, выпивая столько виски, сколько могло принять его тело, и всего несколько секунд спустя он обнаружил, что его рвет в раковине. «Я думаю, что любил его. Да, в этом есть смысл». Чонсоб чувствовал себя странно холодным и онемевшим, пока бродил по развалинам дома, чувствуя себя бесцельным и глупым. Наверху царил хаос: он смог добраться до своей спальни, но после этой комнаты пол просто заканчивался путаницей ветвей и отрезвляющим пространством лилового неба, проглядывающего сквозь обрушившийся потолок. Чонсоб вошел в свою комнату, вяло перебрал всю одежду, которая ему больше не нужна, рассмотрел странно обыденные вещи на своем столе и решил, что ничего из этого ему больше не нужно, потому что все эти вещи больше не казались ему своими. В гостиной он открывал и закрывал фотоальбомы, смотрел на полку со старыми, брошенными DVD-дисками. В гараже повсюду все еще валялись инструменты и куча барахла. Переднее колесо его велосипеда небрежно валялось на полу. Одна из канистр с бензином был забыта и пуста. Земля, жидкость для зажигалок, средство для удаления ржавчины. Веревка. Чонсоб взял ее и прикинул, какой она примерно длинны. Сколько веревки понадобится, чтобы завязать петлю? По правде говоря, Чонсоб не знал, где её можно повесить. Лучшим местом была бы стропила в гараже, но добраться до неё он не смог бы без стремянки, которой у него не было. В школьной хозяйственной комнате должно быть хорошое место. Возможно, одно из этих мест выдержит его вес. «Я больше не вешу много», — на самом деле говорить вслух было бессмысленно, но это делало все гораздо более реальным. «Покончу со всеми своими проблемами и большей частью проблем Шоты», — подумал он с уколом отвратительного сарказма, беспорядочно сматывая веревку и прижимая ее к груди, отправляясь обратно на улицу. «Велосипед мне не нужен», — решил Чонсоб, ничего, кроме веревки и виски, которое он пил на ходу. Наконец он понял, почему люди становятся алкоголиками. Было холодно, начался дождь, пальцы Чонсоба не просто болели, а онемели. Боль от этого бодрила и помогала ему сосредоточиться на текущей задаче. Придя в школу он обратил внимание на лестницу, прислоненной к дальней стене, словно приглашение и на потолке была открытая балка, уже усеянная крючками, на которых держались различные инструменты. Идеально. Конечно, было немного грустно думать о смерти в такой унылости, а не дома, которому он принадлежал, но он предполагал, что в долгосрочной перспективе это не будет иметь значения. Вот и все. Дыхание Чонсоба дрожало, когда он повесил веревку, потянул за петлю на конце и почувствовал, как она затянулась вокруг его запястья. Неплохо, неплохо. Однако ему пришлось отрегулировать высоту, просто чтобы убедиться, что его ноги не касаются пола. Ему не хотелось делать это дважды. «Всего один пинок, лестница исчезнет, ​​и я тоже. Это должно быть быстро. Моя шея должна сломаться. В противном случае…», — он почувствовал новый приступ тошноты, пытаясь представить, каково бы было висеть там и задыхаться, а затем быстро выбросил это из головы. «Я должен сделать это. Я могу либо умереть быстро, прямо сейчас, либо умереть медленно и страдать», — прошептал Чонсоб, его слова сливались в невнятную речь. «Задохнуться лучше, чем так жить», — Эти слова заставили его поверить, дали ему решимость накинуть петлю себе на шею. Он закрыл глаза. Покачнулся. В коридоре звук чего-то падающего на пол нарушил тишину, и живот Чонсоба инстинктивно сжался, а затем последовали уверенные, безошибочно узнаваемые шаги и далекий звук голоса Шоты, — Чонсоб! Где ты? Рыдание вырвалось изо рта Чонсоба прежде, чем он смог его проглотить, его руки в панике пытались ухватиться за веревку. Даже в таком состоянии ума, пьяный и в бреду, он знал, что не может так все закончить, если это означает, что Шота увидит еще одно мертвое тело. «Уйди», — хотел он умолять, — «Спасись, живи без моей ноши, я уже слишком долго жил», — но Чонсоб услышал, как шаги Шоты участились, приближаясь, соблазненный звуком его плача, и все, о чем он мог думать, это сдернуть с себя петлю и спуститься по лестнице. Нет, Шота не мог знать, насколько близко он подошёл, не мог видеть окончательное доказательства слабости Чонсоба. Чонсоб поспешил из помещения и чуть не столкнулся с Шотой в коридоре, сердце колотилось и дыхание было затруднено, с другой стороны, Шота не выглядел ни капельки обеспокоенным, а лишь растерянным, с широко открытыми глазами, ожидая объяснений Чонсоба. Его челка была беспорядочно завязана на макушке в хвост в виде пальмового дерева, и по необъяснимым причинам на нем была обернута огромная военная куртка, на которой было вышито имя Пак Чону. — С тобой все в порядке? — просто спросил он по-японски, схватив Чонсоба за плечи и притянув его ближе, чтобы осмотреть его на предмет травм, — Поранился? Где ты ранен? Чонсоб? Чонсоб не мог объяснить. Не было слов, чтобы описать ту боль, которую он чувствовал, или то, как близко Чонсоб был к тому, чтобы покинуть этот мир, или как он был счастлив снова почувствовать на себе теплые, сильные руки Шоты. Он необъяснимым образом подумал о том сне, который приснился ему несколько месяцев назад, о поцелуе с Интаком, и о том, как он собирался покинуть этот мир, даже не познав этого чувства в реальной жизни. Он ошеломленно подумал о бутылке виски на кухонном столе, о горьком жжении алкоголя, о губах Шоты. И прежде чем он это осознал, Чонсоб точно понял, что такое поцелуй. Тепло, чувственность, бабочки в животе и покалывание в спине, небольшая щетина на небритых щеках Шоты под его ладонями. «Лучше, чем во сне», — озадаченно подумал он, и на один душераздирающий момент Чонсоб был очень счастлив, что все еще жив. «Я выжил ради этого, только ради этого». Шота отстранился после нескольких мгновений растерянности, он не чувствовал отвращения, которого боялся Чонсоб, но морщина на его бровях определенно не выглядела счастливой, — Yottemasu ka?— спросил он, как будто забыв, что его невозможно понять, и когда Чонсоб остался без слов, чтобы ответить, Шота протянул руку и осторожно вытер слезы со щек большими пальцами. — Прости, Шота. Мне жаль. Мне очень жаль. Пожалуйста, не уходи, мне жаль. Мне жаль. Шота покачал головой с грустной, пустой улыбкой, явно предназначенной для утешения, — Нет, нет, нет. Все нормально. Давай отдохнем, Чонсоб. Уже поздно, — он положил руки Чонсобу на плечи, мягко помогая ему развернуться и идти обратно в их импровизированную спальню, и когда Чонсоб вздрогнул, вдруг осознав, насколько холодно ему было, Шота не терял времени даром, снял с себя новую куртку и обернул ее вокруг корейца. — Ты вернулся за мной, а я только обременяю тебя. Господи, мне так жаль. Шота слегка фыркнул и Чонсоб услышал понимающую нотку в его голосе: — Извини, я не говорю по-корейски. — Ты можешь сказать, что я облажался, не ври только для того, чтобы мне стало легче. — Извини, я не говорю по-корейски. Даже в самые тяжелые моменты в Шоте была дерзость, которая согревала Чонсоба от груди до кончиков пальцев. «Даже мертвым», — в бреду думал Чонсоб, — «даже, если бы я превратился в пыль и парил в каком-нибудь безжизненном уголке большой вселенной, я нашел бы какой-нибудь замысловатый способ скучать по нему».