Blood. Tears. Love. What's hidden behind the ice?

      Олимпиада.       Илью она обожгла так, что восстанавливаться нужно будет долго. Долго молчать, прятать глаза, в которых пряталась чёртова обида на Федерацию, которая не поставила его в американскую квоту.       Как так? Он же серебро заработал, пробил сотку по короткой, четыре квада в произвольной программе, как так вообще?       Не справедливо.       Илья не хотел так думать. Не хотел думать, что он мог бы там выступать, среди сильнейших, не хотел думать, что он мог бы общаться с ними, фоткаться, смеяться. Илья не хотел думать, что он вообще мог войти в пятёрку лидеров. Илья не хотел думать, что он мог быть там с Нэйтаном. Илья не хотел замечать эти сочувствующие взгляды старшего на себе. Илья просто-напросто не хо-тел.       Илья не хотел думать, что если бы он поехал, он бы мог спокойно пообщаться с ней.       Ночи - самое страшное. Ночи это то, когда всё то, что ты прячешь так глубоко в глубине себя вырывается наружу. У Ильи всё это сопровождалось сорванными криками в подушку до головокружения. До того, что хотелось всё бросить и просто завернуться в одеяло и так и остаться в кровати.       Не хотелось буквально ничего.       Олимпиада.       Для всех спортсменов всё заканчивалось одинаково - Олимпиада никогда не меняется. Неважно, по какому виду спорта. Это то ощущение, когда ты там, в точке кипения, а потом, когда смотришь на сдвигающие твоё имя строчки, всего один вопрос: "А что, собственно, дальше?".       Что же будет после Олимпиады? Неужели после Олимпиады ничего нет?       Что они сделают? Счастливо улыбнуться и выдохнут с полной грудью? Уронит голову на ладони, расплачась?       История извечно доказывает, что никогда такого не будет. Мечты, к сожалению, не сбываемы.       Илья не выходил на улицу. Илья не ходил в гости, как это было до этого. Илья лишь изредка ходил посдавать зачёты в школу, получать тройки-четвёрки, и на этом всё. Потом возвращался домой, кидал вещи на пол и валился на кровать, смотря в стену. Думал. Много-много думал.       Обида. Дурацкая, глубокая, детская даже.       Хотя в принципе то и есть ребёнок.       Когда Илья после Олимпиады сравнил результаты свои на Чемпионате США, и результаты олимпийской тройки, то телефон невольно выскользнул из рук. Он бы был третьим. Он мог обойти Юдзуру. Он мог обойти Юму.              Илья был готов убиться головой об стену. Третий. С таким контентом он бы стал третьим! Он бы взял медаль, чёрт возьми!       Ничего не успокаивало.       Тяжело.       Илья ничего и никому не говорил. Вообще. Татьяна наверное понимала сына, понимала его состояние, но понимала, что сейчас справится с этим Илья должен сам. Никто ему в этом не сможет помочь.       И Илья пытался справится. Не получалось.       Мужское одиночное он так и не смог нормально посмотреть. Через силу заставил себя посмотреть Нэйтана, ставя окончательную точку, что сам он - не там. Не там. Не смог. Не показал. Не поставили.       Илья ставил на паузу, выключал. В итоге смог досмотреть только через несколько дней. Настрочил в директ другу поздравление из каких-то базовых фраз, потому что не большее не хватало эмоций. Его самого не хватало.       Нэйтан наверное понимал. Из-за этого не говорил про ощущение программ, не говорил про медали. Говорили в основном про отвлечённые темы - про погоду, про прыжки, вот, аксель начал перекручивать, про девочек говорили.       Ну не мог Илья хотя бы раз за созвон не спросить: "Как там Саша? Виделись?". Нэйтан и это понимал. Отвечал. Говорил, что хорошо, что вот, гуляли недавно, что готова на пять квадов. Илья неосознанно улыбался - вот у кого должно всё получится. Илья о Сашином золоте думал куда с большим энтузиазмом, чем о золоте Нэйта. А Трусова его безусловно, должна была забрать.       Дай Илье волю - он бы стену завесил её плакатами и фотографиями. Дай Илье волю - он бы не отлипал от пересмотра её чертовски невозможных программ. По сложности невозможных, по красоте невозможных.       Саша не была женственной. Саша не была про нежность. Саша была про рискованность. Саша была про испепеление одним только взглядом и фигурой по мужскому типу. Про волевое, силовое катание.       Илья этим восхищался. Илья на это смотреть мог без остановки.       Илья добивался этого чёртового Пекина не только ради выступлений. Просто он наконец-то хотел нормально познакомиться с Сашей. Пообщаться. Интервью её засмотрены чуть ли не до дыр, Илья уже с закрытыми глазами разбирался, какие темы с Трусовой лучше не затрагивать, а о каких - наоборот.       Дай Илье кто-нибудь тест о Саше и её интересах - это был бы единственный тест в его жизни, в котором он бы ответил на все вопросы.       Как в том стендапе прямо.       За исключением одного но - Саша Илью вообще не замечала. В упор.       Она не была подписана на его инстаграм. Она никак не комментировала его каскады. Хотя нет, был один раз. "Он меня впечатлил ещё до каскада четыре-четыре" - Ну чтож, круто! Впечатлил, но не удостоил даже какой-то подпиской в инсте. "Жаль, что он сделал раньше меня".       Плохо. Плохо-плохо-плохо.       Илья не хотел ничего космического. Напиши Саша ему банальное: "Красивый аксель" он бы уже прыгал бы до потолка. Но ничего не было. Не было даже каких-то попыток.       Саша будто игнорировала его.       Единственный вариант был - то что она злилась на него. И это было ещё страшнее и ужаснее.       А потом случилось это. То, чего он так сильно боялся. Когда в интернете стали появляться их фото. Трусотюков. И Саша... Саша счастливая. После яростных слёз, на которые смотреть невозможно было.       Лиза, вихрем ворвавшаяся в его комнату застала его скрюченным на полу, с порезанными пальцами, меж ошмёток разорванных плакатов, в судорогах бившегося об пол.       Ему тогда чуть не вызвали Скорую.       Это было ужасно - сровно с тем, что отбирают любимую игрушку. Лишь немые крики, красные глаза и как же так? Неужели совсем? Совсем никак?       После случился Чемпионат Мира.       Хоть на него Илья должен был поехать. Никаких знаков Саша не пыталась подать, лишь всё-таки подписалась на него, из-за чего Илья на полном серьёзе решил что пора бы и на четверной аксель заходить. Но казалось - из жалости это. Словно в лицо бросили банальное: "На тебе, отвяжись уже."       Саша должна была ехать на Чемпионат Мира. Илья не понял почему, но ему вдруг стало страшно.       Илья тренировался до упаду, потому что понял - падать ему на Чемпионате этом точно нельзя. Ну вот вообще никак и никуда. Точно не при Сашке.       Когда приехали в Монпелье - Илья в Саше Сашу не сразу узнал.       Трусова широко улыбалась всем, кого встречала, ходила под руку с Марком, смеясь с его шуток, вполне себе дружелюбно общалась с Аней. Когда тим-США доехало до базы Чемпионата, их встречали многие. Хлопали по спине, плечам, что-то говорили. Илья скромно и боязливо улыбался в ответ, глазами рыскал по лицам.       Замер. Саша стояла, прислонившись к столбу, расслабленно смотря на них.       Даже не на них. Прямо на него.       Ноги деревенели. Бесконечная усталость сваливалась на плечи, когда совсем ещё мальчик лежал без сна, часами смотря в стену, иногда по тупому молотя подушку руками, и не имев возможность уснуть он выходил на улицу, затыкая уши наушниками и думал-думал-думал, смотря вверх, на звёзды.       Это всё было в его голове. Проигрыши. И падения.       Страшно.       Он мысленно перемещал к далёким звёздам, облетая кометой, видел вращающиеся вокруг Солнца планеты, следил за развивающийся цивилизацией - там, не здесь. Они, это всё предстало перед глазами, когда он сидел на скамье, тяжело согнувшись, демонстрируя свои достижения.       Он думает, что они возможно и смогли выстроить свой мир из справедливости и добра. Где не было голодных игр и желания убивать, грызть за победу. Вместе выстроить космос.       Эта лавка стала ему отдушиной. Единственное место, где он мог забыться - лишь на время, да. Но хоть как-то. Где никто не терзал его, не подбадривал, не смотрел как на изгоя.       Где уходили мысли о том, что ему тут не рады и не будут рады.       Ведь здесь, на Земле, к сожалению, всё было не так. Здесь была боль и страх. И угнетённость. Ничего уже этого не изменит.       Ему всё кажется, что на него смотрят с ненавистью и презрением. И Илья честно их понимает.       Илья ведь один.       Да вот только когда полная луна озаряла прорастающую траву, у Ильи появилась компания. И это был единственный человек, что не заставлял его чувствовать себя противно и отвратительно - скорее даже наоборот.       Хоть что-то здесь приносило покой и умиротворение.       Сейчас Саша не пыталась выёживать из себя смех и истеричную улыбку - лицо у неё осунувшееся, и длинные ладони с изящными пальцами накрывали прикрытые глаза, думая о своём. А может даже и мысли у них схожи. Может она так же думала о дальних звёздах?       Но он не спрашивал. Зачем тревожить её разговорами? Итак всё ясно.       Они просто сидели в тишине. Один на один, ощущая чужое, но непонятно почему такое родное тепло. Просто думали о тяжести в душе, о тяжёлых воспоминания, иногда обмениваясь горькими взглядами, понимая, что каждый хотел сказать, что донести.       Он так и не смог догадаться, что всё это время на самом деле было маской, пришитой к коже. А на самом же одним изгибом губ и дрогнувшей бровью она дала понять, что так же как и он мучается, лёжа в кровати, мотаясь из стороны в сторону, иногда изгибая шею, стараясь избавиться от спазма. До самого утра, до рассвета. Чтоб повторить роботизированную программу дня.       Но ведь... когда-то же это всё закончится? Организм должен вырубиться?       Но на следующий день они вновь встречаются на скамье. Вновь сидят до самых первых лучей рассвета. Вновь помогают друг-другу принять нецветную реальность, развязывая узел изнутри. Словно стали друг-другу недостающей частью мозаики, наконец соединившись.        Квады не правили их жизнью. Была ли жизнь вне ледовой арены?       Русские, американки, японки - все старались перегрызть друг друга, добраться до золота, прыгнуть выше головы, но куда им до ракеты Саши, которая знает сто пять способов, как удобнее разогнаться и набрать высоту?       Она ведь сейчас с ним. Здесь. Сидела с Ильёй ночь за ночью, час за часом, не обращая внимание на периодически заливающие окружность дожди. Просто скрещивала руки на груди, даже не пытаясь защититься от холода, словно самоистезала себя за ошибки.       Хотя какие тут ошибки? Какие у неё, у такой яркой звезды как она, могут быть ошибки? Она всё делала правильно.       В отличии от Ильи.       Но, в одну ночь она не выдержала. Саша не выдержала, когда они встречаются под звёздным небом, вновь скрестив руки на груди, вновь прикрыв глаза, а после - дёрнулась влево, уткнулась головой ему в грудь, гулко разрыдавшись.       Горько. С тихим воем ему в одежду, царапаньем дерева, лишь бы отель не услышал. С горячими слезами, что стоили тысячи часов тренировок.       Илья только и мог, что обескураженно прижать её к себе, нелепо обнимая, пытаясь обогреть и успокоить. Не собирался он лезть к ней в душу - совсем нет, если будет желание - она расскажет сама, он знал. Всё равно, итак всё было понятно.       Всплеск её эмоций продолжался недолго - Саша сильна. Волевая, сильная, невозможная, за эти качества Илья так её полюбил. Она не плакала - вставала на трясущихся ногах и работала, несмотря на ненависть собственной Федерации. Илья ведь знал - она русская. Он - тоже. Это - политика, никуда уже не деться от неё - а она, рязанская девушка, выросшая в глуши, устроившая абсолютный разгром в этом несчастном спорте.       Которые по мнению критиков ранее только тройные скоро и будет прыгать.       Саша была великой спортсменкой. Одной из тех, кто переворачивает мировоззрение человека, но сейчас ей нужна была помощь. Она показала ему свой страх - ему, недо-взрослому, столкнувшись по случайности, тихо плакала. А потом спала у него на груди.       Уснула.       Наконец-то Саша уснула. Не на пятнадцать минут, вскакивая с кровати, судорожно озираясь - хоть на пару часов. Не выключаться на ходу от переутомления и усталости психики. На неудобной лавке, в объятиях чужака для неё, который был и этому рад.       Могут ли они вновь зажить заново? Выбросить часть этой, бесполезной истории неудачников? Может, всё же есть лазейка, или лучик в этой темноте?       Илья очень хотелось верить.       И Илье очень не хотелось возвращаться на лёд.       Следующую ночь она провела вновь с ним. Вновь плакала. И вновь спала, свернувшись калачиком, обхватив руками колени, положив голову ему на бёдра. Он, вытащив плед из рюкзака осторожно укутал её, невольно гладя по волосам.       Она была такой... спокойной в эти моменты. Домашней. Настоящей. Её лицо выглядело расслабленным и умиротворённым, наконец то, хоть на время. Саша действовала на него подобно тому доказательству, что всё будет хорошо. Рано или поздно.       Они справятся. Всё смогут.       Наконец спал и Илья. Провалился в дрём, где не присутствовали образы падений, трескающегося льда и слёзы боли на глазах. Там не было вообще ничего, кроме тьмы. Только отдых, за которым следовала капля сил.       Здесь, на этой скамье, просыпаясь в объятиях друг друга раз за разом они начали ощущать ещё сильнее, как отличались. Как отличались от других, остальных.       Они всегда ведь сами по себе. Всегда белые вороны в этом мире. Даже тут, когда тренера у него - родители, а с Тутберидзе Саша с юного возраста, зная все заковырки режима.       Они были чужаками.       Будь они бы другой национальности - возможно всё бы пошло иначе. На них не смотрели косо. Не обсуждали, осуждали за спиной. Лучше или хуже было бы - не важно. Главное, что по другому.       Он хотел уйти. Хотел уйти с места, где перестал ощущать себя нужным, где как бы он не старался - всё равно будет кто-то лучше него, и все эти рекорды - яйца выеденного не стоят. Но не знал он, куда податься.       Он хотел уйти.       Она хотела закончить.       Они хотели всё забыть. И просто жить.       Единственное, что его удерживало - была Саша. Он не мог уйти, пока она тут, борется за непринятые, непонятые идеалы. Не хотел, чтоб она еле спала, а после тащила ноги на каток, еле моргая от недостатка сил. Да и сам он привык засыпать вместе с ней, на этой скамье, когда говорить и не хочется.       Мы можем всё закончить.       Скажи мне, и я последую за тобой.       Он всё сделает - сам знает. Он бросит школу, бросит семью в стране, которую не понимает, бросит несчастный спорт, реально засядет за учёбу, найдёт работу, он сможет сделать это всё - для неё. Ей нужно было сказать, просто дать понять, кивнуть, он уедет отсюда, из никому не нужного Монпелья и начнёт всё заново.       Может она и не любит его - хрен с ним, он будет любить за двоих. В паре всегда любит кто-то больше, кто-то меньше, жертвуя собой ради друг-друга, и он был готов. На что угодно. Он, возможно, даже хотел с ней семьи, - не такую, как у мамы с папой, он не будет тащить детей на каток, и не будет заставлять быть там, где ему не нравится. Может, он просто рано повзрослел, но он знал, чего хотел именно сейчас. Быть с ней. До конца.       До победного.       Это было ярче. Их молчание было ярче, когда переплетённые мизинцы и касания губ её затылка стало иметь смысл более, чем тысячи эмоциональных фраз.       Когда два коротких кивка двадцать пятого марта показались решением всего.       Их ведь место было не здесь. Не сейчас. И не потом.       Эта скамейка возле отеля была началом. Началом уже их истории, тернистого, но почему-то он уверен - правильного пути. Он сует в чемодан всю одежду, ничего не оставляя, хватая сумку за лямку зная то, что пока ему видно звёзды, и пока одна из них сбежавшей слезой по щеке пообещала остаться с ним, у них всё получится. Остальное уже казалось мелочным, второстепенным.       Они справятся. Сделают всё, как надо. Он знает это.       Сейчас просто оставалось всё самое трудное - сделать первый шаг.       "Ты понимаешь, что ты делаешь?" - глухо спрашивает тогда отец, когда Илья в последний раз оглядывает номер. - "Ты понимаешь, что рушишь свою жизнь безвозвратно?"       "А это разве жизни?" - резко спрашивает он, поднимая голову, смотря на старшего. - "Это не жизнь, пап".       Марк стоял перед ними, со скрещенными руками на груди, Саша сдавленно охает, пытаясь выбраться, сказать, что ему показалось, но Илья не даёт, резко сжимая её руку, намереваясь пойти до конца, обрывая всё, что связывало их. Ещё дольше затягивать водоворот обмана и уныния он был не в силах.       Глубоко вздохнув, она тупит взгляд в землю, даже не стараясь ничего сказать, что ему показалось, что это не то, что он подумал - всё правильно он понял и подумал. Он был прав во всём.       Они стояли друг напротив друга, и Илья видел, как его лицо искажается, наливаясь кровью, он видит, как в нём закипает настоящая ненависть. Его рот открывался, явно в желании произнести, что он думает о двух личностях перед ним, а сложенные руки сжимали и разжимались в кулаки, напрягая мышцы.       Безмолвие заразило всё здесь под корень.       Когда из-за дверей раздался яростный грохот, а после ругательства Ани, Марк на миг перевёл взгляд в ту сторону, после же - вновь уставившись на них, зло харкнув в траву слюной и отправился в сторону крика, к Щербаковой, больше не препятствуя. Отойдя в сторону. Может, не хотел омрачать себе существования скандалом, или таким образом сделал последний подарок на день рождение Саше - не важно.       Крепко сжимая их руки, Илья не знал, что будет дальше, и что их ждёт. Не знал, как справиться со всеми трудностями, просто понимал, что до тех пор, пока она с ним - нет ничего невозможного. И когда она вдруг осторожно целует его, зелёными глазами даря последнее благословение в новый путь, он осознаёт, что прожил годы не напрасно.       Не напрасно. Ради себя. Ради неё. Ради них.       Осталось лишь до боли скрестить пальцы и двинуться к ограде комплекса, оставляя прошлое, что уже ничем не связывалось с ними. Оставляя прошлое, принимая будущее. Новое будущее, которое будет таким, каким они его сделают.