Blood. Tears. Love. What's hidden behind the ice?

      Ильины слёзы она ненавидела больше всего.       Единственное, за что она сказала бы спасибо, - Илья плакал тихо. Он не рыдал, не кричал, не бил матрас руками - его лицо было зарыто в её одежду, около шеи, и лишь дрожь говорила о том, что сейчас происходило - что с ним было что-то не так.       Саша сравнивает, тихо и про себя - и в сравнении плакал он не часто. Приходил он к ней не часто, заставляя слои ткани мокнуть под обилием влаги - но Саша помнит каждый раз, ведь его слёзы она не любила больше всего. Ненавидела больше всего.       У Саши "типа" через слова, говорить она совсем не умеет, что уж скрывать, но не может молчать каждый раз, когда видит хоть что-то отдалённо напоминающее на их лицах - лицах тех, о ком заботилась, кто приникал к ней, бормоча о боли и страхах, и Саша терпеливо слушала, и Саша говорила так много и так долго, сколько могла, напрягая весь свой небогатый словарный запас.       У всех проблем - много, проблемы нескончаемые, проблемы, боли, страхи, высота - все не перечислить, и все обхватывают лицо тонкими руками, закрывая глаза, глухо сотрясаясь под давлением ответственности - страхов много. Они - одни.       Через её руки прошли так много... Так много тех, кто был ей хоть как-то небезразличен. Эти люди - из прошлого, настоящего, будущего - Саша знает наверняка, это не остановится, это не изменится, никак не поменяется, ни сейчас, ни хоть через столетие.       Сашина данность - всех спасать, подставляя плечо, одновременно с этим оставаясь непонятой.       У этой Саши - отёки лицо и свисающие пряди вдоль бледного лица с явным оттенком синюшного под глазами. Синяки. Синяки скрывались тональным кремом, синяки замазывались, шрамы, раны, синяки - все можно скрыть, все можно залечить, но раны, что были изнутри, раны-рубцы, раны-лезвеные - вот их не скрыть ни бинтами, ни тоналкой, ни одеждой по длиннее и пластырями.       Эти шрамы не лечатся. У таких как она - нет.       Сашина спина еле функционирует, и в бок поворачиваться, кажется, раз за разом всё сложнее и сложнее. Саша подвесили в воздух и избили куском бревна, оставляя занозы повсеместно, напоминая о побоях, напоминая о том, что как не старайся кожу на кожу натянуть - нихрена у неё не получится, никогда не забудется осознание того, кто она такая.       Неудачница.       Неудачница.       Неудачница.       Н е у д а ч н и ц а       Люди вокруг ей важнее чем она - люди вокруг гибли, завивались, страдая, люди корчились в аду, и Сашу топили вместе с собой - но Саше плевать, Саше не хочется быть счастливой, Саша привыкла всё делать для них, Сашу так научили, Саша по другому не может и не умеет.       Она кожей чувствует их. Чувствует каждого.       Камила подкрадывается сзади - тихо и незаметно, мелкими шажочками. Глаза у неё - опухшие, и губы в кровь, до мыса искусаны. Взгляд у неё - степная пустошь, взгляд у неё - погасший огонёк, и руки. Её руки обхватывают за туловище, тянут в сторону, острый подбородок впивается в плечо. Слёзы. На её лице - слёзы, и снова эти глаза. Побитые, погасшие, которые преследуют её в кошмарах и наяву - эти глаза смотрели на неё, когда хозяйка была распластана на полу в маленькой ванны Пекина, а голова прижата к её животу - Камила тогда не плакала, Камила лежала, не живая-не мёртвая, а сейчас цеплялась за неё, как и тогда. Как каждый из них.       Она - то самое убежище, тот самый Ноев ковчег, куда все бегут, все прячутся, пережидая бурю, а после поспешно уходят, как только цунами, штормы и ветра проходят. Эти люди - иллюзии, эти люди - миражи, бесцветные, безвкусные, но Саша сдаётся, как только видит хоть каплю доказательств боли и мучений на их лице, сведённого судорогой.       Я не знаю       Ничего не знаю       Не зная кто я       Не понимаю, как я       Не знаю, что я       Я жива?       Саша жива - Саша дышит, по биологическим признаком она жива, она существует - она не мираж. Не исчезнет, не растворится. Не погаснет. Она тянется ко всем, принимает всех - настоящих и фальшивых, и её обнимают, её тянут на себя, то в одну сторону, то в другую, её разрывают, после - бья по рукам, выворачивая, а лицо трётся о лёд арены.       Иней разбросан меж пор её кожи.       Взгляд Софы - даже в слезах хитрый, прищуренный, но всё равно - это всё равно. На щеках покрасневшие пятна, а ладони, прожившие через многое ложатся на спину, сжимают худи, тянут вниз. Софа плачет, обхватывая мертвенно-холодными руками, громко матерится, скулит, даже сквозь ткань пытается Сашу укусить, но Саша всё равно боли то не почувствует.       Саша и так ничего не чувствует.       Её тело корёжит, покрывается мурашками, но Илья не замечает. Илья не замечает как и многие, а Саша варится, Саша варится в адском котле, Саша в голос кричит, но не слышит никто, не чувствует, не понимает.       Саше так сильно, по дурацки страшно.       Может, она и сама виновата. Саша же никогда не жаловалась, никогда не кричала, никогда не била стену ногами. Саша глотала слёзы, и она даже боится, что скопившаяся влага станет раковой опухолью, разрастаясь, обращаясь в полноценный рак. Саша не плакала, не плакала одна, ведь тогда она сама - свидетель, а это ещё хуже.       Она не жалуется на падения и тренировки - с ней плохое часто случается. Это её перманентное состояние.       Другим в разы хуже.       Изабо выходит из тени. Изабо - кроха с пушистым хвостом, с продрогшими плечами и заломанными пальцами. Под глазами у неё - мешки, а подушечки пальцев исписаны узорами ран лезвий коньков. Саша поднимает голову, смотрит встревоженным взглядом зелёных глаз и Левито падает перед ней, хватается за колено и гулко рыдает в штанину, срываясь на кашель и крепкую хватку ногтей. Сашу подмывается опустится перед ней, укрыть сильными руками, прижать к себе и долго-долго шептать о её таланте, о том, что это период, что всё это надо переждать, и тогда всё получится.       Саше хочется в это верить.       Следом шла Эмбер. Она стоит - дальше всех, она стоит - поодаль. Эмбер - старше, Эмбер - сильнее, Эмбер - непоколебима, но судьба жестока так же, как и с остальными - судьба эта измывается, судьба - ломает, разламывая. Помощь ей нужна не так сильно, как другим - она научилась справляться сама, жизнь научила таковому. Саша ей не нужна, а Эмбер не нужна Саше. Может, из-за этого Саша так ей симпатизирует.       Ни к кому. Ничего. Ровно ноль.       Гленн сдвигается с места, и изящные пальцы смыкаются на её локте. Саша смотрит в её глаза в упор, не ощущая ничего.       Хэин. Человек, который занимает второе место в этой графе - фигуристка, ставшая призраком, как в той её программе. Лицо у неё - давным-давно преобразившееся, похудевшее, даже словно бы... исказившееся. Сердце и кожа у неё - одна сплошная кровоточащая рана, которую зашить всё никак не получается - ведь Хэин валит. Хэин валит, не справляясь с нагрузкой и хрустальные, стеклянные слёзы раз за разом льются по бледным щекам, когда руки обхватывают её шею.       Саша сгибается. Саша не дышит. Саша дрожит, но Илья не ощущает, лишь слушает слова, которые срываются с её губ, становящиеся всё громче и громче, обращённые уже ко всем в этом помещении.       Жаль.       Жаль.       Жаль.       Жаль.              Простите.       Слёзы у Саши на глазах не льются - не лились никогда. Ни перед кем, даже перед Ильёй.       Илья тогда - кладёт ладони на лебединую шею, смотрит в глаза, и говорит-говорит. Говорит, что защитит. А Саша улыбается. Саша улыбается, потому что, чёрт возьми знает, что не сможет он, как бы не старался.       Ведь главный враг и злодей для неё - она сама.       Смог бы он защитить её от неё же?       Вот и Джун. Он красив - как из дорамы вышел, да вот волосы встрёпаны, и губы дрожат. При неё он не плачет - Джун, кажется, не плачет вообще. Влага не скользит по его лицу - но состояние у него не лучше от слова совсем. Грудная клетка с усилием воли поднимается и опадает в приступе паники, глаза туда-сюда бегают и дыхание. Громкое. Сбитое. Саша встречается с ним глазами, и черноволосый медленно сплетает их пальцы, крепко держа за руку, не задевая стоящую рядом Хэин.       Её глаза на мокром месте - Саша не дышит, Сашу душат, Сашу душат эти призраки, которые тащат на дно, и она позволяет это сделать. Её убивают так, что, кажется - в последний раз. Да вот только нет. Это её жизнь - прошлое, настоящие. И будущее.       Мне жаль.       Мне жаль.       Жаль.       Очень жаль.       Это я во всём виновата.       Я.       Одна я.       Но я не могу это остановить.       Её голос всё тише.       Илья отрывается от её плеча, еле разлепляя влажные ресницы, жмурясь, стараясь разглядеть её лицо. Кулаки у неё - сжаты, и лицо... искорёженное, неживое, нечто страшное. Маска, смешенное с нутром и глубокими травмами изнутри. Илья глухо вздыхает, вытирая слёзы тыльной стороной ладони и расставляет руки. Пальцы под давлением хрустят, и Саша не знает, что делать, принимать ли это, зачем ей это, но осторожно ложится головой на его грудь, когда ухо ясно слышит удары его сердца.       Илья живой.       Он здесь.       Их тут нет. Никого нет.       Капли падают с её ресниц. Одна, два, три. Они - крупные, они - кожу разъедают, и ей хочется ударить себя по лицу за слабость, но ладони тяжёлые, не шевелятся, не двигаются, как не пытайся.       Её ненависть имеет прозрачный оттенок.       Её ненависть влажная на ощупь.       Руки парня осторожно гладят по спину и волосам, уже не позволяя себе проливать слёзы. Не позволяя показывать, что сейчас ему плохо.       Потому что, кажется, только что он осознал.       Он осознал, но ей не легче. Она слышит кричащие, умоляющие голоса из-под низа и падает на колени, она прогибается и уши хочется закрыть - лишь бы не слышать. Одни объятия ей никак и никогда не помогут, не спасут её от того, что ждёт её после пробуждения.       Кажется она рано или поздно умрёт от своих же рук, что уже давно сжимаются на её горле.