Blood. Tears. Love. What's hidden behind the ice?

      Существование Трусовой — сплошное дерьмо.       Снег, дождь, град и по новой сыпятся с неба, барабаня по крышам, погоде откровенно плевать на тех, кто там обитают снизу. Все занятия Саши ровно с восьми лет это коллекционирование идиотских дней.       Да каждый её день такой.       Школа-компьютер-сон. Всё как по адову кругу. Постель твёрдо впивалась в лопатки и Саша вслух стонет от боли. Боль, тупая ноющая, да какая угодно — Саша устала от неё, эта гремучая, адская смесь которая жрала её изнутри, сначала нервы, потом мышцы, жадно поглощая внутренние органы.       Саше казалось, что в ней уже почти ничего не осталось.       Эти трещины, словно паутиной окутывающие потолок. Если это — паутина, то Саша уж точно мать-паучиха. И наверное Чёрная Вдова. Вечно ходящая в чёрном, с пребелой кожей и скучными, жидкими волосами.       Она была так непохожа на своих братьев.       Она просто не была мужчиной. И это отвращало. Отвращало что всё в их семье решалось таким способом — Саша нескладная, русая, хиленькая на ощупь и худая настолько, что видно очертание рёбер.       Отец-педофил всё надеется на Сашин страх, но он даже не понимает что он отключился сразу после самосохранения. Ты так похожа на мать — это хотелось выжечь-выскребать-выблевать. Саша ведь не такая как браться, хоть они то её и любили.       Вот только Саша их нет. Они ведь гребаные мужчины. Они не знали, через что Саша проходила в кошмарах наяву.       Её родственники надеются на страх, которого не было. Как и чувства собственной нужности.       Саша уверена, что на неё смотреть страшно, когда глаза начинают слабо жечь, а компьютер тихо трещит в углу комнаты. Саша уверена, ведь ей каждый день напоминают об этом — о её уродских, мешковатых вещах, а лице на которое смотреть уже тошно, о худощавом теле которое можно сломать одним махом.       Луна грозится убить Сашу, даже не зная, что убивать в сущности нечего. Хотя Малинин с садистским удовольствием напоминает ей об этом когда каблук слишком сильно сдавливает горло.       Хотя Трусова уверена — эта мразь просто не хочет стать соучастником убийства и опозорить своё «благородное» имя.       Илья Малинин. Тварь, которая должна сгнить в каком-нибудь сыром подвале, прикованным наручниками к трубам, чтоб каждый грёбаный день его били по лицу ногами и орали о его уродстве, чтоб орали о том как убого сидят на нём брендовые шмотки, кто-то должен окунуть его в дерьмо как это делает он сам.       Самое безобразное существо на свете, который вгрызается ей в глотку своим взглядом, стоит ей только появиться в поле его зрения.       Они ненавидят друг-друга до блядского жжения внутри организма, и кажется что только он может ненавидеть её, а только она ненавидеть его.       Это что-то такое от чего тянет опорожнить желудок в унитаз.       Хотя Саше похеру. Пусть делает то что хочет — выродок не получит внимания даже такой никчёмности как Саша. Хотя другие вряд ли могли видеть то что видит она.       И это так…       Бесит.       Другим не проглядеть всю ту грязь которая прячется за миловидной мордой, которая так всем нравится, даже когда эти гадкие руки переворачивают ей на голову очередную тарелку супа, ведь все смеются, наблюдая за тем, как жидкость скользит по её лицу, капает на одежду, течёт за шиворот…       Каждый       Грёбаный       День       Саша думает, что пока остальные живут, она — выживает. И единственная её крепость — это четыре стены, пол и потолок, которые та старается не покидать ни коим образом, ведь её же безопасность Саше важнее. Тут есть хотя бы шансы что дверь не выломают с очередным скандалом.       Пальцы врезаются в щеки, на автомате терзая и без того покарябанную кожу.        — Ничтожество.       Его голос, хоть парня сейчас нет рядом всё равно доводил до дрожи отвращения, даже когда он не рядом.       — Какое убожество…       Мразь. Грязная мразь Илья Малинин.       Саша ненавидит его до тряски в руках.       Саша желает ему скорейшей смерти.       Голова на автомате поворачивается в сторону дома напротив и Саша видит его спину, когда тот трепался с кем-то по телефону. Оскал сам собой дёргает рот.       Из всех проклятия именно это досталось ей.       Тварь Малинин.       Если бы парень услышал мысли соседки напротив он бы даже спорить не стал. Всё правильно. Все мысли этой уродки, которая с какого-то хера видела его насквозь.       Сучье отродье. Чтоб её.       Ему было мерзко думать, что год ожиданий переезда окончилось тем, что теперь он живёт чуть ли не в метрах от этой дряни. Малинин не знал откуда в нём столько грёбаной ненависти к девушки и не хотел знать — она его прожигала насквозь, доставала до горла и обратно. Значит это так надо.       Значит девка заслужила.       Это было всегда.       Было.       Есть.              И будет.       Она — кусок абсолютно омерзительных качеств облачённое в кожу, от её же нежелания жить ему тошно становится и он знал — она плюнет ему в лицо даже если к виску медленно прижмётся ствол пистолета и видит Бог — как же он её ненавидит. Эти бесцветные волосы, зелёные глаза, не как трава или зелень, далеко — бесцветные, невзрачные и этот рост, голос… почему она такая? Фу блин. Она слишком высокая для девочки, и они могли бы весить примерно одинаково, если бы… да жрать больше надо.       Но ему похер. Пусть хоть сдохнет от голода — хотя судя по коже осталось немного до этого.       И он знать не знал, что Трусова ненавидит его идентично. Ненавидит что осталось силы в каждом слабом ударе её сердца. Ненавидит его кислотные глаза блевотного оттенка, русые волосы которые вечно растрёпаны и торчат во все стороны. Его губы которые вечно сжимаются у доски — не пухлые, не тонкие, вообще никакие.       Он — простая, серая масса, которая очень уверенно делает вид что у него нет никаких недостатков. Какиеизъянывычтоэтожея. Но они были. Саша видела шмотки разбросанные на его кровати. Мерзость. Высокий дылда, но и она не отстаёт, ведь по росту они почти одинаковы. Она в этом уверена.       Они ненавидели друг-друга за всё что вообще можно и нельзя — за соседство, за внешность, одежду, волосы, стиль жизни.       З а в с ё       Илье омерзительно сталкиваться с ней глазами.       Бесцветность и кислота.       Ха.       В их стиле.       Хотя какое «их»? Не было «их». Был Малинин и Трусова. По отдельности.       Трусова, с хера ли так рано? Мысленно спрашивает Илья, когда вечно опаздывающая и встающая поздно девушка резко подскочила на постели на час как раньше своего обычного графика и со звериной яростью начала вглядываться вперёд, сжимая подоконник пальцами. Илью даже чуть передёрнуло, но тот отвечает таким же свирепым взглядом и показывает Трусовой средний палец, чтоб поперёк горла встало.       Та кривит губы и Илья даже отсюда будто бы слышит это недорычание, которое слышит чуть ли не чаще обычных, человеческих реплик.       А Сашу трясёт, потому что эта мразь снова переодевается в до неприличия дорогую одежду и он опять смотрит в ответ.       Нахера.       Ты.       Сюда.       Смотришь.       Тварь.       Опять тупая злоба.       Опять жгучая боль.       Чтоб его.       Этого Малинина.       — Мне даже жалко тебя. Жалкое зрелище. — гадко тянет Малинин, и Саша глазами в его стреляет, не давая губам произнести то, что вертелось на языке.       — Ничего другого тебя не ожидала уж поверь.       Саше так хочется почувствовать это безразличие. Как к Луне. Как к остальным. Но нет потому что это мразь Малинин.       С ним всё опять идёт по одному месту.       — Сейчас жалкое зрелище это то, как ты пытаешься меня оскорбить.       — А, ну да. Оскорблённую жизнью не так легко унизить, могла бы и подыграть. — заканчивает он, втаптывая её в грязь.       Она ненавидела его.       Саша честно не переносила Илью Малинина.        Он — не тот за кого себя выдаёт, и Саше содрать все маски с его лица хочется. Саше так дико хочется, чтоб он страдал, чтоб мучился от боли, но он…       Она не понимала.       Она видела как он строит глазки остальным, она видела как Изабо, девочка с русым хвостиком, на две головы ниже его одним взглядом или словом могла заткнуть его, заставить задуматься. У Изабо — тонкие руки лекаря, от неё вечно пахнет мятным чаем и неприкрытая жалость и забота в глазах. От неё добро и искренность практически физически ощутимая, и Саша не понимала как, как она могла дружить с таким гандоном как он.       У Изабо — длинные ресницы и добрые глаза, но добрые именно, без капли лицемерия, которые смотрели на неё из-за угла, и спустя секунд пять раздавался тихий, глубокий вдох сожаления — Изабо смотрела со стороны, не спасая, но даже от такого у Саши где-то в груди медленно начинало оттаивать.              — Тебе не надоело? — Илья облокотился о парту, нервно щелкая ручкой, когда Изабо долго и в упор посмотрела на него. Первый урок алгебры сровно с проклятием, но ничего — уже на перемене можно будет сорвать злобу на Трусову.       Изабо не говорила — Изабо слышала и Илья уже был ей за это благодарен. Изабо не лезла к нему с расспросами, смотрела со стороны и то — с этого понимала и знала больше чем кто-либо другой.       — Нет. — чуть ли не раздражённо выплёвывает он и она вздыхает, откидываясь на спинку стула.       Просто Трусова мишень. Ниша пищевой цепочки.       И так легче.       — Слышь, Трусова! Я видела от твоей мамаши-наркоманки снова выходили. Очередные клиенты или снабжали наркотиками?       Ой Луняша не пытайся. Эта нацепит её фирменный мне-насрать-взгляд и с каменным лицом всё проигнорирует.       — Я с кем говорю, убожище?       Боли почти нет, когда висок с силой впечатывается в деревянную поверхность парты. С губ слетает лишь лёгкое, почти змеиное шипение.       — Угомонись. — это отрезвляет так, что даже Луна прекращает. Малинин смотрит не с беспокойством — а разочарованно, так, что моментальная усталость наваливается на неё всем своим существом.       — Не лезь, Илья. Не лезь или… — начинает Луна с самоуверенностью самого тупого человека на свете, и это её сгубит когда-нибудь, Саша откровенно надеется.       — Или что? — безразлично хмыкает Малинин. — Хватит уже, если учитель зайдёт будет херово всем. Для таких отбросов есть улица.       Это бесит. Сашу бесит всё его существо, и благодарить даже его не за что — чёртов выпендрёжник.       Эта ненависть их сгубит.       Саша чуть ли не брезгливо морщится разглядывая его спину, шевелюру, ровынй позвоночник и это… в высшей степени омерзительно.       Илье тошно от её взгляда. У него внутри сразу вскипает лавина ненависти, такая, что выплёскивается за края переполненного сосуда, который вот вот лопнет и затопит всё.       — Не смотри. Мне тошно от этого.       И он отходит даже взгляда не бросив, и Трусовой даже легче. Им смотреть даже друг на друга противопоказано.       Поверь. не. одному. тебе. тошно.       Столовая — мерзкое помещение. Грязное, задрипанное, с безвкусной едой но хоть тут поесть можно, а вернее — набить желудок до отказа чтоб хватило на целый день. Денег платить не было, но Саша просачивалась сквозь очередь и садилась в самый угол, лишь бы мелкий солнечный свет не падал на неё.       И как же гадко было это всё…       — Привет. — Саша подняла голову — парень перед ней приветливо улыбался и ей вдруг стало не удобно — слишком много внимания к ней одной.       — Э-м-м… Мы знакомы?       — Неа. Я Марк. — какое ужасное имя, Боже. — Я подумал что мы можем…       — Трусова! Ты наконец нашла себе дружка! — его гадкий голос раздался из-за спины, врезаясь в плоть тупыми ножами. — Сколько заплатила?       Мразь.       — Я так смотрю на большее твоего мозга не хватило.       Они смотрят друг на друга в немой борьбе и внутри Ильи что-то вспыхнуло, яростью разрастаясь в геометрической прогрессии.       Гадкая ярость.       Ему хватает пары шагов чтоб достичь её. От мерзкой субстанции на голове уже не так тошно, но опять это всё медленно расползается по её волосам. Где-то в стороне слышится визг нового знакомого но Саша не смотрит на него — Саша смотрит на мразь Малинина, что почти обжигает, настолько близко находясь. Она видит как сужены были зрачки и как плечи вздымались — он злился…       И она не могла понять на что именно.       Не смотри на него.       Это ничтожество не заслужило чтоб на него смотрели как на человека.       — Что, сделал тебе скидку? Или кроме такого ничтожества как ты никто не позарился?       Ей почти нечем дышать от его близости. Кислород из лёгких будто бы выбило.       Он тварь с гадски красивой шеей и по-дурацки прямой спиной, с большими кислотными глазами.       Низ живота девушки мерзко скрутило и та, подскакивая вылетела из столовой, напарываясь на все столбы и углы.       Она почти ничего не слышит. Саше кажется, что она уже умерла.       Ледяная вода бьёт по лицу.       Мразь. Скотина. Сволочь.       Тварьтварьтварь.       Хочешь сломать меня, Малинин? Хер тебе, понял?       Это я тебя сломаю, поверь.       Илья Малинин самый настоящий дьявол. Сатана. Чёрт. Сущность, которая смогла пробить стены или что там в аду и сейчас облачаясь в тело парня портила ей жизнь.       Она должна, обязана терпеть его каждый день. Каждый грёбаный день своей никчемной жизни. В школе — постоянные кошки-мышки с этим существом, дома — голову поверни чуть в сторону и он опять лежит на кровати, и снова эта грёбаная шевелюра, снова это ужасное лицо.       Ей никогда не нравились подобные отпрыски ада. Высокомерные, самоуверенные, думающие, что им всё сойдёт с рук.       Бумеранг всегда летит обратно. Этого не изменить. Никогда.       Саша истерично смеётся, голову закидывая назад. Она смотрит на себя в зеркало и не понимает, зачем вообще существует.       «Такие как ты засоряют мир. Лучше сдохни и всем будет легче.» — Саше до омерзения смешно, ведь она соглашается с этим. Он говорит всё это вываливая всё болото своей жизни на одну неё, срывая всю злобу, а после размазывая очередную порцию еды на её лицу, и вдруг замирает от ощущения чужих волос на кончиков пальцев, еле находя внутри силы оттолкнуть руку и брезгливо встряхнуть со словами какая же она мерзкая, страшная, ужасная… Малинин кажется повторяется.       Но ничего.       Саша всё понимает.       Саша понимает и от злости раковину чуть ли не ломает — рядом с парнем апатии и холода уже нет — на первый план выходит злоба, которая так присуща обычному человеку, и она…       Она это так сильно ненавидит.       На первый план выходит ненависть и она кажется сожрёт обоих заживо.       Но им так откровенно насрать…       Кислота и невзрачность. Бесцветность. Смешно. Никакой травы и неба. Не достойны оба этого.       Его глаза — сплошная злоба и неугасимая ярость и Саша тяжело выдыхает когда эти длинные пальцы сжимают её шею и с особым удовольствием сегодня делают ей больно. Не в его стиле жалеть её, далеко, даже когда он чуть ли не лупит её о парту и врывается в волосы, в его уродских глазах ничего кроме злобы.       На неё никогда не будут смотреть иначе.       Только Изабо и тот парень с уродливым именем.       Марк. Или как там. Она уже забыла.       — С какого хера ты, уродина смотришь на меня так?! Отвечай, блядь! — очередное хваткое движение и Малинин резко отдёргивает руку, в панике смотря на неё — на ладони бутонами расцветает чужая кровь от ран на коже.       Саша слабо ухмыляется, смотря на минутное помутнение рассудка мучителя.       — Испугался? — хрипло спрашивает Трусова, на что хватка на волосах растёт — непонятно зачем главное — отстранить или держать близко-близко как какого-нибудь питомца.       Ну и правильно. Она и есть животное.       — Мечтай. Не смей на меня больше смотреть. Тошно.       — Давай хотя бы признаем что это уже не остановить.       Грех не согласится, когда Саша рычит в кожу а Илья словно отшатывается от неё, кривя губы.       — Вали к себе в канаву и прими дозу, у тебя походу от ломки крыша едет. Не смей даже приближаться ко мне, собака.       И на секунду самого на тошноту от себя пробивает.       Саша не знала когда именно началась привычка контролировать боль. Когда её голос стал тише, тише, а потом и вовсе пропал. Она не знала когда начала её терпеть но точно знала что никогда не ощущала её так чётко как сейчас.       Носок лакированной туфли бил под рёбра, окурок зажжённой сигареты вжали куда-то около сонной артерии и она уверена — шрам останется на всю жизнь. Уверена так же как и в то что у неё кажется разбит нос, висок и лоб а под щекой образуется лужица кровь смешанной со слюнями. Рюкзак Щербаковой, приспешницы Хендрикс попал в голову, когда размытый от боли взгляд медленно прошёлся по силуэтам.       — Даже не дыши в его сторону…       Одна фраза выбивается из контекста и режет Сашу на куски.       Зачем ты напомнила о нем…       Горло дерёт очередным криком. Саша так отчаянно пыталась избежать грёбаной реальности, но это… это… это так сильно било под дых что сомнений никаких не оставалось.       С первого дня этой убогой школы Саша была целью. Жертвой. Луна с забавными косичками превратилась в отвратительную тварь Хендрикс у которой отец работал в госдуме, и все жалобы директора успешно были игнорированы. Все знали что это просто бессмысленно. Все замолчали. Видимо у них произошёл такой осмысленный диалог, что вообще всё пробрало.       Вот только сейчас Трусову дерёт омерзением. Прошло одиннадцать гребаных лет. Ничего не изменилось. Саша — жертва, ниша в пищевой цепочки и груша для битья, Луна — всё так же цеплялась за своего папаню.       Мерзость в олицетворении.       Саша лежит без сил, с растерзанной глоткой и одеждой, переводя взгляд на бетонную стену, о которую оперившись стояли двоя — сука Малинин сложил руки на груди и смотрел, когда как Изабо чуть опустила голову к плечу и губы её дрогнули в усмешке. Но этот гнида нет — слишком много злобы и ненависти в нем плескалось. И это её бесит. Мразь не смотрела на неё — даже искоса.       — Нравится? — вдруг громко спросила Хендрикс, волком глядя на Малинина. — Слышала, вы там с ней зажимаетесь. Ну и как?       На секунду все затихает.       — Что?       — Спать с ней, вот что! Сколько вы уже там? Отвечай!       — Луна, угомонись. — грубо одёргивает её Изабо, и такая кроха как она делает шаг вперёд, и Саша видит как сжимаются её кулаки. Вся троица девок тут же тушуются и она безмерно благодарна ей хотя бы за это.       — Она не встанет сама.       — Да пусть хоть подохнет, мне похуй.       Голоса словно из-под толщи воды. Саша слышит не всё, что уж говорить о смысле, хотя не факт конечно что он там был. Её оставили. Кинули. На съедения собакам и таким же мразям. Ей кажется что стоит ей поднять взгляд и встретится с этим глазами — её отрубит окончательно и больше она в себя не придёт больше никогда. Саше хочется кричать, выть, скулить, но она не может ничего абсолютно.       А грязная кровь всё текла и текла.       А потом доносятся шаги.       Ушли.       Отвратительно.       Отвратительнее только слышать как слетает её имя с губ этого придурка с ужасным именем.       «Илья сказал что ты тут, господи, поднимайся!» и Сашу дрожь пробивает. Малинин сказал. У неё перед глазами темнеет.       Мир ошибся в настройках человека, потому что Малинина человеком точно назвать нельзя.       Это не человек.       Илья Малинин грёбаный монстр.       Ей почти омерзительно ощущать эти ласковые руки на себе и слышать его грёбаный голос который тихо просит подняться, пытаясь помочь. Ему кажется вообще всё равно как Саша все эти увечья получила — да и она бы не сказала и просто мысленно благодарила за помощь.       Сейчас волновало другое. Нужно было как можно скорее отрывать себя от гадостной привычки под названием Малинин. Возможно, искать другую. Может алкоголь и наркотики, это и то не так смертельно как-то что делал он. Саша не стала бы жаловать его даже врагам — ведь он действовал на неё смертельно. Она бы с радостью не стала бы с ним знакомится, не хотела бы его знать и дожила бы в излюбленном состоянии апатии и бесчувствия до конца своих дней и как же это бесит. Все вот это. Саше не нравится чувствовать себя человеком, лучше уж грязной сукой, из-за чего отталкивает руки парня от себя и морщится.       Грязно. Неприятно. Не трогай.       И Илью это вымораживает идентично. Жить с ней по соседству, почти слышать её дыхание и то как слабая лампочка освещает контуры её уродского тела. Она точно уродлива. Иначе никак. А этот подонок, столько злобы и яда в нём не было никогда с первой встречи с ней, необъяснимая ненависть потому что пластмасса. Мальчишка фальшивка, неужели она настолько тупая чтобы не заметить? От него несёт притворством и гнилью. Или Трусовой вообще насрать, лишь бы он её пустоту заполнял?       Хочется ткнуть эту дуру об парту носом, разбить голову, лишь бы глаза у неё открылись и она снова смогла увидеть людей насквозь и перестала с ним ошиваться. Идиот любил наводить свой порядок, пересел к ней за парту, вцепился в его будни и не хотел уходить, улыбаясь своей гадкой, гадкой улыбкой ей. Самому мерзкому существу на планете, язык и руки так и чешутся схватить за копну волос и хорошенько дёрнуть, заставить посмотреть, но она всё смотрит на него и улыбается.       Он желал ей смерти.       Чтоб она вышла у него из головы.       Сашу тянут на дно.       Воды затягивают в себя, наполняя лёгкие через рот, проникая внутрь, тело — дёргается в конвульсиях и желании всплыть на поверхность, вдохнуть поглубже, проснуться в край, но ничего подобного — она камнем идёт ко дну, ничего не чувствуя, ничего не осознавая…       Страшно.       Больно.       Ей страшно.       Глухая тишина обволакивает её, ноги — явно кто-то держит крепкой хваткой, но плевать. На губах — странная полу-усмешка полу-улыбка, она была готова смириться, готова утонуть, ведь это того стоило…       — Трусова!       Паника растёт внутри, тишина коконом окружающая её резко рвётся, когда голос наполняет всё вокруг. Он опять всё портит. Ей совсем не хочется, но резкое давление на талии, запястьях, шее, которое сейчас вытягивает её наверх, и давление на ноги пропало — кто бы её там не держал испугался и кажется ушёл.       — Пусти…       Её не слушали.       Руки в панике хватаются за матрас, барабанят по пространству, лёгкие от нежелания жить жгут. Щеки пылали от слёз, которые всё текли и текли. Саше хотелось кричать. Малинин был в её кошмаре. Приехали.       Он не дал ей умереть, уйти на светлое дно. Его руки, обхватывающие её горячие до невозможности, клеймом выжигали своё место на её теле, словно она действительно принадлежала ему, а эти грёбаные глаза, кислотные, невыносимые, широко раскрывшееся и панические… прямо как сейчас, смотрящие через оконную раму, и когда взгляды пересекаются в них что-то с треском ломается.       Илья Малинин не должен так смотреть.       Он монстр.       Монстрам не положено так.       Ему хватило ровно секунды чтоб шарахнуться в темноту комнаты, будто его спалили за чем то неприличным и Саша усмехается, насмешливо растягивая губы.       И что это было?       Ты орала.       И ты решил что меня убивают?       Пошла нахуй, Трусова.       Она — глупо улыбается и выдыхает, когда глаза слабо горят.       Он — сидя на полу комнаты подложив под себя руку ещё долго смотрит на сообщения, после чего медленно прижал экран к губам.              И оба никогда не признаются что улыбаются каждый раз.       Малинин был подобен отраве.       Непонятно как в таком теле может помещаться столько яда и каждая капля давала сбои в нервной системы, заставляя судорожно биться в апатии.       Они оба совсем не стойкие.       У каждого из них всё сжимается при виде другого и стена, которая была построена на омерзении, слабости и ненависти разваливалась казалось с каждой минутой всё больше.       Он — ничтожество во плоти. Она надеется, что это будет давить на него всю оставшуюся жизнь. Она хочет сдохнуть только чтобы он кричал, орал до исступления и звона в ушах о том какая же она мразь и убожество, о том как хочет чтоб она прошла все круги ада разом.       Чтоб он орал а потом взахлёб рыдал. Потому что могильная плита ему никогда не ответит.       У Ильи руки крупно трясутся, пока тот вжимает дрянь в стену, врываясь пальцами в кудрявые волосы, и с диким желанием выбить из этого Карка всю дурь, когда как его голос шепчет:       — Стяни Маску, Малинин.       О, у Ильи не было масок. Его лицо — полная искренность, ни намёка на фальшивость. Почему? А она всегда перед глазами. Рядом с ней быть фальшивым не получается. Малинин врёт так часто что видит в этой лжи искренность, а если его реально спросить — правда? Ты правда такой? — он не ответит.       Я не знаю.       Я понимаю кто я.       Я не знаю как я.       Тварина Кондратюк. Змея подколодная.       В подушку вырывается крик. Истеричный, вместе со спазмом и слезами.       Ему так страшно…       Илюш, всё хорошо?       Да, мам, всё отлично.       Вот, слышали? Всё отлично у него! Просто отъебитесь от него все блять, все люди нахуй в этом грёбаном мире!       Эта тварь села к ней. Села и каждый раз чуть ли не издевательски смотрит на Малинина так, словно он что-то ему должен, незаметно касается рукой локтя, волос, а затем бедра, явно показывая что может зайти дальше, и у Ильи чуть ли не панические подозрения что однажды в окне дома по соседству он увидит то, отчего глаза будут гореть адским пламенем, а кулаки безжалостно колотить в стену в иступленной ярости.       Снять маску, Марк? Да что ты? Их у Ильи так много что он не понимает какую снять первой.       В голову ему не приходит марать руки о такое ничтожество как он, да, у него нет совести но у Ильи есть принципы, ему незачем бить, орать, устраивать сцены, но так вот блять просто вышло.       Поцеловал.       В щеку.       Внутри у Ильи закоротило, мозг начисто отрубился, занятый перевариванием увиденного.       Да ну нахуй.       Заслужил.       Мозг отключился, и на волну настроились инстинкты, когда Илья бил и бил, держа за шкирку, бил и бил, пиная ногами, ногтями вцепляясь в волосы, лицо, грудь, разрывая кожу в надежде убить, разорваться, покалечить… Ярость заставляла трясти и бить со всей грёбаной силой что было в теле и дикими, истеричными криками, и он даже не знает сколько раз угрозы о том что он сделает ему если ещё хоть раз увидит её рядом с ней, потому что как. он. посмел. вообще. к ней. прикасаться.       Заслужил.       Сука.       Сука к которой ты подбежала. Сука, которую та оглядывала с напущенным недоволнением. Илье было больно до невыносимости, в груди пекло, глаза — жгли от непролитых слёз, лицо и шея исцарапана этим придурком который оказывается драться по-мужски даже не умел, а она смотрела на него так осуждающе что всю следующую неделю Илья делал вид что и Трусовой тоже не существует.        Что она мертва. Для него, в сущности, да.       Тошнит от твоего голоса.       Тошнит от твоего взгляда.       Тошнит от твоего лица.       Тошнит от тебя.       Саше почти что обидно когда Марк говорит что незачем парится. Марк. Такое уродливое имя. Картавый, мерзкий голос, мерзкая щетина, мерзкое всё. Он — не веснушечный, говорит слишком умно и целомудренно. Много сил ей нужно чтоб разубедить себя в том что временами она не слушает его, а пытается уловить хрипловатый, через чур эмоциональный голос из глубин класса или столовой.       Не смотри выше рук.       Не смотри выше рук и он потеряет смысл.       Он потеряет, но взгляд теперь цеплялся за слишком красивый бицепс и пальцы, на которые Саша раньше не обращала внимание. Он стал нужным до тряски в руках, так, что кажется вдохни они один воздух и всё в этом мире исчезнет, разорвётся.       Под ногами стонет снег, царапины и синяки оставленные пащенком которого привела в дом женщина, по случайности ставшая её матерью. Тело мелко дрожало от невыносимого холода, а осенняя тонкая куртка со средней школы ну совсем не грела, и этот холод совсем скоро грозился сбить её с ног.       И Илья совсем не удивляется когда фигура перед ним валится на колени.       Это произошло так ожидаемо. Слишком. Избитая жизнью, искалеченная поступками отца и матери, истощенная бедность девушка точно где-то бы упала на дороге, никаких сомнений не было.       Упадёт. Умрёт ещё. Мне потом не отмоешься. — оправдывает себя Малинин, натаскивая на уши шапку вылетая из дома под тихий смех сестры и строгий взгляд матери, пробирающий до костей.       Губы сжимаются, когда в пяти шагах от неё появляется он. Малинин. Тот, кому выгоднее уйти чем остаться. Меньше проблем.       Она хочет, чтоб он ушёл. Она не хочет слышать его мерзкий голос.       — Встала. Подъём, я сказал. Ничтожество, да поднимись ты, Трусова! Сдохнуть от холода?! Ты серьёзно? Что за бред! Ты не можешь умереть так по тупому! Саша! — её тянут изо всех сил, и это всё лихорадка, ей он никогда не нравился, а чувствовать эти тёплые руки и потираться о горячую шею тем более.       Это всё лихорадка.       Да.       — Вставай. Давай. Саш… Давай вместе. — Саша почти что ничего не разбирает из сказанного, но он не даёт ей умереть, он противится и спасает как может, тот человек, который каждый день желает ей смерти.       Единственный человек, который как оказалось готов был спасти её.       — Херовый из тебя врач, Малин…       — Да замолчи ты, дура. Я доведу тебя до окна а там ты ляжешь в кровать и всё. Ты слышишь меня?       Бледные глаза смотрят будто сквозь него и Илью это до чёртиков пугает. Каждый год, каждый чёртов год и на каждую издёвку Саша отвечала яростным выпадом и злобным взглядом исподтишка, но сейчас она болталась в его руках безвольной куклой с неживыми глазами и тяжёлым дыханием. Это пугало до слепого ужаса. Как и тогда, когда утром его пронзил крик и он не думая о своём комфорте и о том что в комнате будет холодно распахнул окно, спросонья думать не получалось и всё изнутри лезло наружу, а голову терзал крик наполненный болью и отчаянием.       Каждый её крик отзывался гулом в его голове. Он не хотел больше слышать их.       И сейчас…       Сейчас лучше бы она кричала.       Холод пробирался сквозь куртку и Илья хотел побыстрее дотащить её до окна чтоб избавить себя от ощущения грёбаной ответственности за её жизнь и состояние. Чтоб её. Илья уже всерьёз думал спустить все накопленные деньги ей на нормальную одежду а не рваньё в котором ходила девушка, лишь бы эта тварь сдохла на его глазах от старости, а не от простуды мать его!       Это невыносимо тяжело. За сегодня они нарушили слишком много установок и теперь они не просто мразь Малинин и ничтожество Трусова, это именно они. Что-то приятно кольнуло в груди, что захотелось сразу выжечь из себя за ненужностью. Мерзость какая.       Закрытое окно её комнаты показалась какой-то дебильной шуткой сверху. Илья почувствовал, как тяжелеет от паники его голова. Он не хотел переть её до двери ведь знал, что и её и его прибьют на месте, а закапают прямо в мёрзлой земле.       Думай. Думай думай думай…       Он в первые не знал как поступить. У Ильи всегда был выход. Он сам себя ы этом убеждал. А сейчас… сейчас что?       И кислотные глаза в панике бегали по чужому окну. Дышать стало всё труднее.       — Иди домой. — слабо пробормотала девушка.       — Нет. Нет не пойду. Ты замёрзнешь и… сдохнешь будет много шума. Никому этого не нужно. Просто замолчи, я придумаю что-нибудь.       Ему никогда не нравились русые.       Она никогда не любила людей.       Её ладонь легла на щеку, разворачивая так чтоб лбы столкнулись друг с другом.       — Иди… домой. Малинин. Немедленно. Илья… прошу тебя.       Слишком много. Слишком много откровений, горячих стычек, прикосновений, всего. Слишком много этого… личного. Ему кажется что если кто-то сделает хоть шаг то всё рухнет. Но не сегодня. Сегодня Илья медленно делает шаг назад и повинуется ей, направляясь к себе домой, тут же зашторивая в комнате все шторы. Хватит с него. Она должна исчезнуть.       Хотя бы из его головы.       Это пятница кажется, если голова не ошибается и наверху копошится сестра, мама о чём-то разговаривает с папой, когда Илья вслух стонет от боли грудной, переворачиваясь. Ему кажется, что на него давят стены комнаты а воздуха нет совсем. Вокруг столько людей, которым нет до него никакого дела, и Илья привык.       Илья привык выживать самостоятельно.       Нужно открыть окно. Но тогда что? Он увидит её?       Да похрен. Вчера не считается. Вчера просто было помутнение. Пусть хоть мёртвой там лежит.       Как только рука одёргивает шторы ладонь чуть ли не обжигается о ткань, а сердце гулко бьётся в груди. Илья всматривается в чужой дом, но там всё тихо, вгоняя в странный трепет.       Ещё спит — ей незачем подниматься так рано. Незачем пытаться закрашивать синяки под глазами. Незачем носить линзы потому что очки носят только лохи. Никто у него не спросит что за джинсы? А где старые? Ты набрал что ли?       Малинин родился в обществе где если не будешь следовать за стадом тебя заклеймят как изгоя. Где если ты не слушаешь определённую музыку назовут старомодным неженкой, но как её слушать то если правда не нравится? Где если ты читаешь и учишь всё что нужно называют заучкой. Где видя несправедливость люди качают головой и проходят мимо, думая, что кто-то другой поможет.       Но не помогают, потому что всем другим наплевать.       Как наплевать Илье.       Каждый из них подохнет. Рано или поздно.       Но даже если сдохнет Трусова, он вспомнит о ней. Хотя бы через неделю.       Она отравой въелась под кожу.       Изабо Левито кроха с голубыми глазами но стальным характером. Та, которая жила по принципу: «Умей казаться равнодушным, когда в душе совсем не то».       Девушка что волнуется о парне как о собственном брате. Девушка, которая первая заметила как порог ненависти медленно стирался, и то как один из них принял поражение а другая бараном продолжила упираться.       Тупая, что не понимает и слепой, который понимает но не видит.       Изабо ждала, когда Илья поставит точку.       Но пока выходили лишь запятые.       Илья просто не понимает что из его приказа сидеть дома было ей не понятно. Но она припёрлась сюда. У него в груди щемит уязвлённое чувство собственного достоинства и то что его проигнорировали. Вчера он подобно собаке-повадырю предал свои моральные ценности и сколнился перед девчонкой, он уступил.       Он подвёл себя. А она…       Бесит.       — Жалеть будешь.       — Не играй из себя святую! — кинул через плечо Малинин.       Тарелка ударилась о затылок на этот раз слишком сильно. Осколки полетели на пол со звоном, а пальцы вцепились в острые крошки застрявшие в волосах.       Кровь уже не страшна. Испачкается — похер.       Кислота пьянит не хуже алкоголя. Бесцветность отравляет.       — Какое из слов «сегодня сиди дома» тебе не понятно, заразная псина?       Саша молчит.       Илья не ждёт ответа.       Просто Трусова — упрямый баран.       Кровь!       Я позову учителей!       Трусова, надеюсь ты сдохнешь!       — Пошли.       — Ты херовый врач.       Говорит и всё равно плетётся за ним, игнорируя тошнотворную массу, стекающую по голове. Это не было нормой. Всё это с ним должно было прекратится. Его руки которые с гадской заботой обрабатывали раны на голове. Эти его слова о её никчёмности.       Всё это. Хватит с неё. Пусть он выветриться у неё из головы.       Нужно прекратить смотреть на него такими глазами. Малинин — всегда враг. Был. Есть. И останется.       Кто-то спросит, какого это, иметь что то с ним?       Она ответит — это жарко. Потому что губы у него горячие и ленивые в поцелуе, пьянящие, как и чан с ядовитой кислотой.       Кто-то спросит, какого это, быть с ней?       Он ответит — больно. Она — отрава, раковая опухоль которая разрастается в нём всё сильнее, и срезать всё никак не получается.       Иногда мир идёт на перекос.       И это нормально.       Кому-то разбивают сердце, и его личная Вселенная с грохотом разрушается. Какая-та её часть. Из-за подонка который не принял отказа женщины начинают ненавидеть мужской пол. Из-за стервы которая лишь улыбнулась когда он застал её с другим мужчины становятся агрессивными и замкнутыми. И так по кругу.       Чтоб один разбитый разбил другого. А другой пошёл к третьему, повторяя процедуру. И так до бесконечности. Это не остановимо.        Человек — апофиос грехов.       Salagia.       Superbia, Avaritia, Luxuria, Invidia, Gula, Ira, Acedia.       Гордыня, алчность, похоть, зависть, чревоугодие, гнев и лень.       Это уже не изменишь, и путь в ад заказан каждому за что-либо из этого. Люди — нечто, рождённое на свету, служащие во тьме. И Илья уже хочет плюнуть Богу в которого не верит в лицо.       Всё равно путёвка в тартары ему уже заказана. За то что он устроил её Трусовой.       Мир не крутится вокруг тебя — тогда вокруг кого?       Пока вы не влюблена — вы центр вашей Вселенной. Это уже потом, когда появляется враг от которого начинают потеть руки и потряхивать коленки можно сдвинуться, уступая место под солнцем другому. Но только если сами захотите.       Когда-то написали первый любовный роман с идеальными личностями без изъянов и тут же пошёл самый настоящий культ. Того, что нужно исправлять партнёра. Что нужно не идти на компромиссы а сгинать человека на свою сторону. Чтоб сглаживать все острые углы, ломая все принципы человека и все индивидуальности.       Но потом цель достигнута — партнер идеален. Избитый, никакой, но кого это волнует?       Но судьба — великолепная сука, потому что когда ты хочешь всю жизнь потратить на себя и свои ценности, а потом выходит Саша-блять-такая-Трусова и свет меркнет перед глазами, и всё это сдвигается в сторону разом. И это всё так жестоко и по идиотски, что хочется плакать. Ошибка его матери родить его таким. Таким… с умением любить, чувствовать.       Лучше бы он наглотался таблеток и сдох. Чтоб не мешаться у Луны под ногами когда она будет избивать её. Чтоб кто-то сильнее бил её тарелкой по голове.       Чтоб она жалела что выбрала эту тварь Кондратюка.       Эта ненависть кажется превратилась в слепую ярость, когда он усмехается, видя как её лицо встречается с полом. «Видишь? Он только визжать и умеет. Я бы заступился, сама виновата. Я лучше».       Саша всё губы сжимала, не желая принимать очевидное, а внутри всё болело и выло, ведь теперь даже рука не поднималась чтоб размазать по её волосам очередную порцию супа, заставляя бесцветные глаза полыхать гневом.       Ему сниться она.       Как её ледяные руки лежат на его шее, перекрывая кислород а глаза смотрят с грёбаной злобой и ненавистью.       Ты виноват.       Я мертва из-за тебя.       И с ужасом приходиться осознавать что просыпается он от собственного крика и сшибая шкаф, полки цепляется руками за подоконник, всматриваясь в соседнее окно, где горит свет и выдыхает.       Она жива. Он ни в чём не виноват.       Просто он никогда не узнает что от крика пришёл в ужас не только он.       Илья никогда не узнает, с каким ужасом Саша всматривалась в стоящую фигуру у окна.       И ей правда хочется чтоб этот кусок дерьма перестал рыдать так, что доносилось даже до неё.       Саша знала что виновата, что Илья переступил тогда через себя. Но она Саша. Она никогда это не примет. А что толку?       Он всё продолжит её сжирать, обгладывая кости.       Илью знобит, трясёт. Илья умирает. Кошмары преследуют его две недели и каждый божий день он кричит от ужаса, после так и не может уснуть. Окна открывается и он высовывается наполовину прямо под холодный ливень, пытаясь просто убить себя, подохнуть, заразиться чтоб умереть напротив её окна.       Это уже не остановить. Оба прекрасно знают.       Холодные губы.       Стоп.       Цепкие пальцы на горле.       Стоп.       Мёртвые глаза.       СТОП       — Идиот, лезь обратно!       — Не смей… Не смей блять приближаться ко мне, дотрагиваться до меня, ты, ничтожество… Не смей даже дышать со мной одним воздухом!       Парень оставляет её по ту сторону окна и та продолжает смотреть на него. На его кислотные, ужасные, испуганные, прекрасные глаза от которых тошнит.       — Хватит.       — Нет, это ты хватит! Исчезни! Просто сдохни! Уйди! Уйди! Уйди!       Саша не понимала его. Трусова блять просто не понимала его.       — Вали к своему гандону! Он любезно тебе всё сделает, защитит, выслушает, сопли вытрет, я же так не смогу!       Нет, сможешь. Как минимум заставляешь смеяться, уткнувшись в оконную раму, жмуря глаза.       Смешно? Нет. Два до чёртиков уставших и сломанных человека выясняют кто больше виноват в их проблемах.       Илья просто ждёт что мир разведёт их по разным местам. По разным кругам. Она — так и останется никем и умрёт в канаве, он — станет какой-то крупной шишкой, будет смеяться, иногда плакать, и это всё из-за того что он. выиграл.       Больно.       Сильнее обычного.       — Всё сказал?       — Меня тошнит от тебя. Сломайся блять. Ты никому не нужна тут, просто сдохни и освободи территорию. — ему не стыдно. Она доставила ему столько проблем, сколько ни один человек не смог за всю его жизнь.       — Тебе станет легче, если я скажу что ты мне нравишься?       Ноги подкосились и тот отошёл от окна на шаг. Нет. Нет. Она не посмеет. Она не посмеет полностью разрушить остатки былой, величественной вражды. В груди ничего нет. Он её ненавидит. Точка.       — Мне станет легче когда твоя рожа перестанет появляться у меня на пути, — и он резко зашторивает окна и Саша даже облегчённо выдыхает, прижимаясь лбом к стеклу.       Они не знают, что с ними происходит. Это как проклятие. Она просто вот так стоит по дождём, слушая, как он ворочится на постели, а он не может уснуть ведь знает — она до сих пор там. И оба ничего не делают. Просто давят в себе желание.       Саша чувствует его присутствие. Его дыхание и тепло тела. Саше кажется, что она сходит с ума. В этой жизни ей нужно одно — спокойствия и Ильи мать его Малинина, хотя это в принципе несочетаемые понятия. Русый до белого каления доводит одним своим видом, а когда очередной суп за шиворот течёт ей кажется, что все в этом мире становится на места. Его змеиный язык обводит контур губ и Саша машинально повторяет. Она знает что это значит. И это совсем не круто.       Когда он подходит к столу Марк тушуется. Но сегодня что-то не так — голова чуть наклонена к плечу, и иной раз бы он испустил что-то колкое и больное, чтоб душу рвало, но сейчас же смотрит прямо на неё, словно не замечает рядом сидящего парня. С других столов кричат, чтоб он не стоял, ведь это так привычно, но тот слишком спокойно смотрит на еду.        — Супа сегодня нет. — притворно грустно вздыхает парень. — Надеюсь не против каши?       — Ничего страшного. Так даже лучше.       — Хочу чтоб тебе было хуже. — недовольно морщится Илья.       — Ладно, уступлю, сделаю недовольный вид.       — Спасибки.       Изабо со стороны только усмехается, когда каша и тарелка вместе с ней впечатывается в затылок Марка с такой силой, что разбилась. Тот — вскакивает, вереща, и Илья брезгливо губы кривит.       Как же это… в его стили.       — Этого достаточно, чтоб причинить тебе дискомфорт?       — Я смотрю вся твоя марзотная натура на месте.       Илье смеяться хочется от подобной нелепости, но он лишь на шаг ближе подходит и кладёт ладонь ей на голову, сгребая волосы, вздыхая, легонько обводя впалую щеку большим пальцем.       Саша не может ненавидеть Изабо, по той причине что она с Ильёй кажется словно брат с сестрой и это странно. Она завидует даже из-за того что даже у него такая поддержка есть — а у неё нет.       Марк искусственный. А Илья-я-бешу-тем-что-дышу-Малинин как никто другой живой. И его никто перестраивать не пытался в отличии от Трусовой, у которой захочешь перестраивать — не разберёшься что где.       В Илье есть огонь.       Марк даже целуется искусственно, и Сашу от этого блевать тянет. Губы сухие. Руки холодные и влажные. Совсем неуклюже и непонятно, он живой там или нет. В этом поцелуе ничего нет. Ей мерзко. Он отстраняется, улыбку тянет, а Саше забыть всё это хочется словно дурной сон. Но это… Марк целовал её. Туда, где чуть ли не пошло и горячо мазали губы Малинина. Как он вообще смеет?       Даже с этим парнем. Даже с этим парнем в голове один лишь тот растерянный, наполненный надежды взгляд Ильи в тот день. Она — еле улыбку давит из себя и Марк берёт это на свой счёт.       Так жаль что никто не может контролировать в кого он влюбляется. Потому что каким бы ужасным и гнусным не был человек, как бы не оскорблял тебя или твои увлечения… ты может ему и не нравишься. А когда он называет тебя по имени всё внутри сворачивается в узел. Как же мерзко, влюбилась в такого мудака!        Ты любишь такую дрянь, Илья.       Ты полюбила такого ублюдка, Трусова.       Если вы когда нибудь любили человека, чётко осознавая что с ним вам светит лишь боль и муки страданий, то наверное всё понимаете. Ведь зная всё это вы всё равно делаете шаг ему навстречу.       Илья Малинин это понимал очень хорошо.       Знал, что один шаг и всё то, что он строил, все понимания осыпятся к ногам вместе с его мировоззрением.       Он выбежал в тот вечер за ней.       Он просыпается от каждого её крика.       Она не отстаёт от него во снах.       И он задыхается как только словно бы неживые губы впиваются в него, словно высасывая все силы.       Александра Трусова встречается с грязью по имени Марк Кондратюк.       Илья Малинин на зло ей соглашается на отношения с Луной.       Только Изабо-я-всё-знаю-Левито видит это. Этот вызов между ними.       Как он обнимает девушку, смотря на другую. Ему нравился этот дикий, ревностный взгляд из конца класса. Или когда она не противилась этим Марковым недо-прилюдиям — она ведь знала, что он смотрит не отрываясь.       Открывая девушке дверь каждый вечер воскресения Илья наверное делает фатальную ошибку. Все уже начали понимать. Изабо — ухмылялась, Луна — кажется тоже начинала подозревать. Мир рушится и перестраивать теперь смысла не было.       Глупость.       Нельзя подпускать близко, но Трусова как никогда в нём, близка до ломки и Илья тонет.       Илья идёт ко дну.       И её утаскивает следом.       Очень глупо кажется злиться на неё, но она кажется счастливой. Кажется. На деле то Саша точно такая же, сколько не притворяйся. Натяни хоть кожу другую, Трусову, счастливицу ты сыграть не сможешь — ты несчастна, несчастна как все в этой грёбаной жизни, несчастна и это впечатано в твоё личное дело у Бога или кого-то там по жизни.       Её затылок бьётся о стену.       Его руки лезут ей под толстовку.       Всем уже давно ясно что ты для него мясо.       Илья стоит, прислонившись к окну лбом и смотрит на происходящее в комнате, молча слушая как в ушах что-то трескается, осыпается, вопит. Она никогда не приглашала его к себе — а его вот позвала.       Смешно? Да нихрена не смешно Трусова, какая ты тупая. Это всего лишь грёбаная игра.       Какая ты дура, Саша.       Саша была в курсе, что всё это было ложью. Слышала разговоры. Как же так — Марк, такой хороший и разрушил всё это одним движением. Незачем было обсуждать домыслы с Ильёй, Малинин всегда плюётся чистой правдой и только правдой, какой бы она не была, что выворачивает и может даже утопить по уши в дерьме. Ему похеру.       Его тупые принципы выше всего.       — Он говорил что это на спор.       — Чего?       — Ты не похожа на дуру. А я тебя предупреждал. Ненаглядный твой с которым ты развлекалась. Они с Луной поспорили. — пальцы осторожно коснулись холодных перилл кровати, но ведь она давно подозревала. Им не привыкать. Всё это — полная фальш.       Рука скользит по родным позвонкам, отводя волосы в сторону, обнимая русую, пристраивая щеку на её спине.       — Всё видел?       — Более чем. Порви с ним.       Саша ненавидит когда указывают. Больно дёргает плечом, говорит мол, не прикасайся больше, заставляя от себя отлипнуть.              Она не порвёт, хоть и пообещает.       — После того как порвёшь с Луной. Обещаю.       Луна — хорошая девушка, но плохой человек. Она была нежной, улыбчивой, обходительной, заботливой, но реализм который разросся в его мозгу говорил что она такая же как и он — поджидает лучший момент, чтоб ударить. Кинуть, когда это будет нужно. Таких людей очень много, можно сказать — большинство, и заканчивать с ними как правило простое дело.       Именно из-за этого они стоят у его дома. Луна — улыбается, чуть откидывая голову назад и даже смеётся.       — О как оно иногда бывает. — со смешком выдыхает она. — Ради Трусовой меня ещё не кидали.       Илья чуть глаза не закатывает, но отрицать не думает, ведь это будет наглой ложью. Луна — молчит, смотрит, и видимо ждёт даже потока этой брани.       — Что… так видно?       — Да ты пялишься на неё постоянно.       — Прости. И… не бей её больше. Пожалуйста. Хотя бы по лицу. Оно мне нравится. — Луна смеётся, смотря Илье вслед, и вдруг осознаёт, что теперь то смысла бить Трусову нет.       А Саша смотрит, опираясь рукой о оконную раму, слушает и взгляда искалечено-убитого не сводит.       Она же так и не бросила.       Он сжимает её волосы у корней и скрипит зубами, обжигая кислотными глазами, пытаясь разглядеть в ней хоть остатки какой-то совести. Горло саднит и обоняние обжигается от ощущения чужого запаха.       Тварьтварьтварь       Не бросила.       Не бросила и Илья слышит этот издевательский смех, ведь ты проиграл Малинин. Его руки дрожали, и трясущееся тело разрывалось от ярости и рыданий, когда слёзы обильно текли по лицу смывая за собой остатки чувств которые он ощущал к этому человеку.       Илья ненавидел и презирал её, презирал себя и всё то что связало их вместе — соседство, один класс, одна школа, всё это он возненавидел и хотелось разорвать, выкинуть, выжечь, тот самый момент, когда она нарушила обещание а он перестал быть самим собой…       — Исчезни.       — Ненавижу.       Но нет. Теперь он её не отпустит.       Ведь битва проиграна. Но у него остался реванш.       Она его обманула, но ярость нашла выход когда тот одежду на ней чуть ли не в клочья разрывает, впиваясь зубами в чужие губы до крови, разрывая до мяса, когда руки задирают юбку а голос шипит что слишком короткая, на что получает не твоё собачье дело.       — Нужно закончить. — шепчет чуть ли не в губы, смотря потемневшими глазами.       — Нужно. — отвечает, гулко выдыхая и жадно впиваясь губами в шею.       Саше ведь искренне жаль что она не бросила. Обещала же. И Илья понимает. Всё понимает. Облажалась. По полной. И Илье хочется ей боль причинить как раньше, но рука чтоб её не поднималась.       Чтоб назло. Чтоб осознала, кого теряет.       Чтоб осознала что ошиблась, выбирая эту неухоженную сволочь.       Может они и закончат. Может с понедельника они забудут о существовании друг-друга. Возможно она не будет думать о нём, смотря на эту кудрявую дрянь, которую ненавидит настолько, насколько любит мразь Малинина.       А может и не настолько, ведь сейчас среда, и Илья совершенно не против весь свой мир и Вселенную сосредоточить на этой самой кабинке и приравнять к этой слишком великолепной неряхе, которую любить может только ненавидя.       И почему-то им обоим понедельника совсем не хочется.       Илье хочется забыть всё то, что она ему говорила. Да ну нет. Она из злобы. С ним так не поступают. Да. Жила она себе, никого не трогала, да, иногда получала в живот но на этом всё закончилось, это — цена, ведь нужно как все. Всё именно вот так вот — ходи за всеми, держи мысли и странные хобби при себе, скрывай недостатки. Жертвуй собой, ведь ты — ничто.       Его жизнь сейчас вообще сплошной трындец. Когда она, чьё имя он так хочет забыть просто предложила забыть.       Действительно, блять! Так просто! Взять и выкинуть!       Просто отпусти!       И убей себя этим.       Ну хорошо. Раз ты это предпочла это, хорошо.       Да ты просто бросила меня.       Смотря ему в глаза Саша говорила это, лишь бы его спасти, ведь сам Илья утонет если будет продолжать тянуть её наверх. Он — вцепился плющом и кажется намекал даже на хоть какие-то, слабые надежды хорошего, светлого будущего. Но он должен уйти, чтобы выжить, и Саша пожертвует чем угодно, лишь бы парня уберечь. Марка она так близко не подпустит — голос у него картавый, речь слишком умная, движения слабые и отстранённые, глаза бледные, небоподобные, когда она предпочла кислоту, которая кожу разъедает в сердце встраивается. Илья Малинин — представитель их общества, вышка пищевой цепи.       На каждую Землю есть свой Солнце. Но вот только Сашино если загорится спалит всех, а в первую очередь — Марка.       И поняла Саша это только сейчас, на уроке географии, сидя перед ним, кожей ощущая пышущий яростью взгляд, а затылок уже начинает жечь который старается навредить ей без рукоприкладства.       Бам.       В её стул упирается чужая нога и бьёт до тех пор пока это не задолбало даже Марка и тот повернулся к нему с просьбой остановиться.       Начинается. Малинин только что получил красную тряпку чтобы утолить скуку.       — А ты что? Решил записаться ей в защитники? Или она потом тебя хорошенько расслабит в подсобке? Такие как она видать на большее негодны. — видно как он медленно закипает, и всё что томилось внутри грозилось выплеснуться наружу ужаснейшим образом. Илья не знал зачем ему вообще обращать на этого ублюдка внимание, но он продолжает наслаждаться этим.       — Что она тебе плохого сделала?       — А что она тебе хорошего? Гоняешься за ней как повадырь.              — Мне не наплевать на моего друга.       Именно на этом моменте засыпавшая Изабо резко открыла глаза, растормошившись.       Какое громкое слово он сейчас казал.       Д Р У Г       Марку просто повезло что звонок не дал Илье объяснить и разложить всё на пальцах на велико-русском языке. Бросив через плечо что-то типа: «Мне тебя жаль» он похлопал Сашу по плечу, растрепав волосы. Жест вышел слишком нежный отчего обоих пробило чуть ли не на тошноту.       Мерзость.       Илью гложет то неприятное чувство. Друзья. Те два отброса. Действительно. Химия, на которой он обычно пинал воздух, зная только формулу кислорода вдруг стало уроком и Илья даже можно сказать включил мозги, думая о насущном.       — Бред.       — Согласна.       Парень повернул голову в сторону знакомой, которая не боясь отхватить люлей пристроилась рядом.       — Вали к своему дружку.       — Ты серьёзно?       Сама попросила всё оставить даже не давай шанса, а теперь старательно делает вид, что якобы всё хорошо. В неё — ядом плюют и шипят что-то злое, и когда дают задание даже не разговаривают. Он смотрит на её лицо спокойное лицо, глаза ничего не выражают, пальцы ловят её волосы и слегка тянут вниз, на что та смотрит испепеляюще, так, словно он только что пальцы на руках и ногах поотрубал, а не волос потянул.       — Ничтожество.       Та морщится, глаза прикрывая.       — Ненавижу тебя.       Так, словно её это заденет. Но Саша выпотрошена, Саша ничего не чувствует, Саша опустела.       Как и Илья тоже.       Они истощали друг друга на двести процентов из ста.       Его любовь Сашу отравляла кислотой.       Её любовь Илью губила.       Саша его ненависти и злобы не понимала. Когда-то давно, несколько лет назад в школу к ним пришло нечто странное, не такое как другие, светлое и искреннее. Она честно никогда не любила до того момента, когда мальчик с океанскими глазами и русыми, мило растрёпанными волосами не вошёл в класс. Саша замерла, тогда кажется для неё всё перестало существовать.       Она нашла в нём спасение, даже не зная, что сейчас будет умирать на его руках с его помощью.       Он был хороший, он был милый, он ей улыбался, когда другие человечность и видели в Саше отребье, что угодно, но не человека. Илья Малинин не смотрел на неё как они. Но… она же Трусова. У неё ничего не может быть хорошо. не может быть, когда её упоение и спасение стало главным ударом в спину, настоящим ночным кошмаром наяву, когда скалясь тот произнёс что-то такое больное, что заставило слёзы брызнуть из глаз а её умереть на месте.       В один момент она потеряла своё солнце и мир её заволок тупой мглой. Сначала Саша не понимала, плача в подушку.       За что?       Почему?       Зачем он так с ней?       Почему он причиняет ей боль?       Сколько бы она не кричала, ответа так и не получила.       А потом пришло отрицание, вместе с осознанием и принятием когда первая супная тарелка оказалась у неё на голове а кругом слышался лишь гогот других.       Это не имело значения, ведь сейчас перед ней этот океанский взор и дурманящий шёпот.       — Ты же обещала мне, Трусова. Ты обещала, что бросишь.       Она не ответила, тупя взгляды в задание.       — Но ты притащила его к себе домой. Он тебя взял прямо напротив окна и ты прекрасно знала, что я буду видеть это. Даже после того как узнала о споре.       Малинин резко оборачивается когда осознаёт, что на них пялятся как на цирковых обезьян. Под его яростным взглядом все тупили глаза.       На каждого таракана своя подошва. И как выяснилось, у Ильи она тоже была.       — Я не знаю что происходит. Почему ты не можешь вести себя так же как с ним? Почему ты не можешь всё разрушить внутри чтоб избавиться от этого?       Она даже не успевает понять что он спросил — парта рядом с пустеет, оставляя в одиночестве. Это было больно. Она ведь тоже не понимала. Не понимала почему не может подойти ближе и отпустить дальше.       Она чётко слышит его шаги за спиной. Уверенные, неспешные, словно он знал что догонит её. Паника начала подступать сильнее, когда звук шагов приблизился слишком сильно, и Саша резко перешла на бег, слыша, как-то же делает и он. Ей страшно обернуться назад и встретиться с его глазами, когда горячие руки легли ей на плечи и резко развернули к себе.       — Нет! Нет! Пусти!       Её губы кусают, чуть не заглатывает и он рычит, не чувствуя ответа.       — Прекратить? А когда я просил их всех замолчать? Когда я просил прекратить? Ты думаешь, что они сделали?       Его руки с такой силой сжимают талию, что кажется кости ломаются. Илья сломался. Илья обезумел.       Она — боится. Ей страшно.       Ему — больно. Но эта боль приносит долгожданную эйфорию.       Зубы с садистским удовольствием кусают шею, впиваясь в кожу.       — Я никогда тебя не отпущу. И ты тоже. Ты не сможешь.       Они изранены друг другом, но из битвы выйдет победителем только один. И Саша ответит. Саша ответит за каждую мысль боли, когда он выливал ей суп на голову. Она ответит за каждый шрам на запястье после неё. Ответит за всю боль которую она причинила ему, заставляя скручиваться на кровати, она ответит за то что забрала его у него.       Она ответит за чувство вины, которое даже сейчас клокотало в горле.       Он прижимал ту, кого видел во снах. И ему так сильно не хотелось видеть никого кроме неё.       Илья заполнял её мозг, и Саша зависима. Саша зависима от боли, Саша зависима от всего этого, Саша зависима от него, она им одержима что бы он не сделал.       Как бы не поступил.       И Саша сошла с ума, потому что клеймо на ней горело с новой силой.       Его клеймо.       Стук каблуков по полу заставляет парня перед ней зарычать и руки резко поползли в стороны, когда он, оборачиваясь прикрывает её за своей спиной, защищая от яростного крика учительницы, когда та лишь тихо всхлипывает, цепляясь руками за его плечи.       — Молодые люди! Что вы тут устроили!       Саша отрывается от стены и холодный пот струится по шее вниз. Илья взглядом преподавательницу чуть ли не убивает, когда Саша из-за его спины выскальзывает и мчится за учительницей, резко крикнувшей им чтоб они шли в её кабинет.       Илья за секунду их догоняет, сжимая потную ладонь своей, чуть ли не прорычав на ухо ей о том, чтоб она молчала.       Он не знал, зачем он это сделал. Он не понимал, но просто не мог остановиться. Этого адова игра, это кто больше вытерпит, это кто больнее убьёт, в которую проиграли они оба. Он готов признать что стал грёбаным психом. Поехал крышей из-за неё. Но Илья не виноват, нет. Она поплатилась за предательство, она поплатилась за боль и… теперь… ничего?       Сейчас было сплошное ничего.       Пустота.       Мать кричала так, что отдавалось эхом в ушах. Кричала о стыде, кажется она даже не понимала что он хотел сделать, ей было важно что он просто начал этим заниматься и не тогда, когда она хотела. Папа хмуро смотрел на него из-под бровей, после чего произнёс спокойным голосом:       — Иногда я жалею что ты вообще родился.       Илья смотрит вперёд, пялясь на кухонный гарнитур и ничего не может сказать, выдавить.       Он же… не виноват… правильно?       — Я понял, пап. Лучше бы я умер.       Он говорит и уходит в свою комнату, запираясь, не смотря на крики матери вернуться обратно.       Когда в середине средней школы случился перевод, Илья был счастлив. Илью любили. Сладкая ложь, в которую так хотелось поверить — в то что его любят не за деньги, не за внешность, а потому что он — Илья Малинин. Илья взахлёб рассказывал о том, что какие все милые и хорошие, сколько новых друзей, и даже девочка с последней парты мне улыбалась.       Мам, представляешь? У меня всё прекрасно!       — Они тебя любят за деньги. Они такие только потому что ты богат.       — Не доверяй тому кто ниже статусом.       — Не доверяй тому кто выше.       — Не доверяй вообще никому.       — Та девочка с конца улицы — не дружи с ней. Она из неблагополучной семьи.       — Родители лучше знают.       Нихрена они не знают.       Девочку просто игнорируют. Её такие красивые глаза, что смотрели на него с восхищением… «Не выделяйся» — сказал отец. Запретил выделяться, сказал быть как все. Чтоб у сына не было проблем, так нужно. Значит и над той девочкой смеяться надо? Выделяться же нельзя.       И тогда он решился. Он стал номером один из серой массы, водя дружбу с местными богатенькими и влиятельными персонами. У него появились лучшие друзья. У него появились враги. Он получил полную власть. И Малинин был готов пойти на всё, хоть школу вверх-дном перевернуть чтоб подняться, выделиться в глазах девочки с красивой косой, лишь бы обратить на себя внимание.       И ему это удалось как нельзя лучше.       Мама гордилась, говоря какой же он хороший.       Папа одобрительно кивал, ставя в пример сестре.       Илья просто стал удобным, когда всё сфабрикованное, сломленное и растоптанное, начало вдруг выстраиваться в новое, когда из-за одного единственного осознания всё что скопилось внутри благодаря всем — обществу, родителям вырвалось наружу, навредив человеку который вдруг стал самым дорогим, самым любимым, той, к кому хотелось бросить весь мир и себя в придачу, только попроси.       Взгляд тупиться в соседнее окно. Саша плачет, а сердце так противно сжимается.       Если бы он тогда не отвернулся от неё, если бы она не предала его возможно он бы этого не сделал.       Прекрати плакать Трусова, меня это бесит, сбивает с толку, заставляет думать, что я виноват…       Что мне не наплевать на твои слёзы.       От этого всего тошно. Илья закрывает уши руками, в голове звенит, становится душно, и слёзы начинают скапливаться на глазах. Она нужна ему. Как воздух нужна, до чёртовой ломки. Они делят всё на двоих, у них — никого нет, и Илья уже готов облегчить Саше задачу и помочь, он готов убить, растоптать Марка если будет нужно. Если она хотя бы намекнёт.       Лезвие в руках ломается, кровь ляпает на пол. От ударов по телу синяки расцветают на месте, где касались его руки, сжимая так, что казалось вдохнуть невозможно. Они говорили о позоре, о том, какое разочарование они вырастили, они вмиг позабыли, что сами с ней делали, они забыли и уже давно, кто перед ними стоит. А её истеричное, тихое «Я не хотела» словно бы и не слышали.       Они надеялись что всем этим издевательством она вырастет божьим одуванчиком, кроткой и послушной.       Саша выросла так, что не знает кто она такая, и лезвие в пальцах ломается, оставляя уродливые шрамы.       Когда она всё-таки соберётся с силами, когда обернётся на стук в окно, когда откроет ставни, заляпывая помещение кровью то окажется в его объятиях. Таких тёплых, надёжных, что не верится даже что эти руки творили то что произошло.       Словно это был глюк.       Он прижимает к себе ту, которую сломал, и которая сломала его в ответ.       Он не слышит как она дышит, совсем не слышит, но в висок целует, жмурится и всхлипывает. Он не говорил о любви никогда, но сейчас, сейчас он позволяет, путаясь носом в родные волосы. Он говорит, не слыша ответа, но ему он даже и не нужен.       Ведь он её любит. На всё готов ради неё.       Пуская это будет даже и Марк. Лишь бы она поверила ему.              — Прости меня. Прошу… Прошу тебя. Я не специально, я не хотел тебе боли… Я… Я просто хотел чтоб ты любила меня так же, слышишь? Хочешь… Хочешь я уничтожу всё это? Чтобы мы просто остались вдвоём, чтоб нам никто не мешал.       У них крыша съезжает окончательно. Друг от друга.       — Прошу… Саш, Сашенька, умоляю тебя, ответь мне, и всё будет хорошо. Я обещаю тебе.       Саша не дышит. За всю её жизнь на листе, посвящённой её судьбе появлялось слишком много красок, смешиваясь, переливаясь. Разные оттенки фиолетового, серого, синего… Но полная чернота наступила тогда когда в её жизнь пришёл он.       Этот Малинин. Тот, на которого была нацелена вся её ненависть.       Потому что ключевое слово тут была.       Это он. Во всём виноват только он.       — Исчезни… Я устала. Прошу.       Малинина бьёт слабый смех. Как же так… Он теперь её никогда не отпустит. Как там в клятве… Пока смерть не разлучит нас.       — Какая ты глупая. Ты ведь сама этого хотела, помнишь? Я теперь тебя никогда не отпущу.       — Ты сумасшедший.       — И это ты сделала меня таким, Саш.       Это был контракт с Дьяволом, который подписала их жизнь.       Если бы у Ильи была возможность что-то изменить в своей жизни он бы ответил — никогда не давать себе шанса.       Ведь это означало смерть для любимого ему человека. Её хотелось спасти, и в первую очередь от себя. От всего мира, который так жестоко с ними обошёлся. Ведь Саша Трусова — та ещё сука, но сука которой он желает только всего самого хорошего. Как же жаль, что всё слишком поздно.       Илья Малинин погряз в её невзрачности. Саша Трусова растворилась в его кислоте.       Если бы Сашу спросили что бы она изменила в своей жизни, она ответила — не давайте ей встречаться с ним. Ни под каким предлогам.       Ведь это означало верную смерть для обоих.       Илья Малинин — мразь. Мразь, которую Саша полюбила всем своим сердцем.       Оба бы ответила — я бы не полюбил тебя. Потому что счастливого конца не будет.       Их пленили, сплели вместе. Оттого объятия такие крепкие и долгие — возможно, это в последний раз. Это последний кусок их белого. Скоро всё это окрасится в чёрный.       Больно.       — Я с тобой погибну.       — Я не смогу жить без тебя.       — Значит умри.       У слов уничтожающая сила.       Разошлись, разомкнув ладонями будто с ледяным осознанием что оба больше не встретятся. Ему — нужно было за почту за новой игрой, Саша — всю комнату заляпала в своей крови. И это их личное. Их секрет. И они никому не расскажут.       Когда ему придёт игра, которая шла три месяца по почте он позовёт Сашу к себе, но та не понимая откажется, но всё равно после немногих раздумий влезет в открытое для неё окно, присев рядом с парнем. Будет задавать иногда смешные вопросы из неопытности, они просидят так до сумерек и расходиться не захочется. У неё — перебинтованный запястья и синяки по всему худому телу, у него — израненные пальцы и такая же душа, но всё же они делят одну кружку с чаем на двоих, один ужин который он стащил с кухни. Они так и останутся на полу, иногда перешёптываясь о чём-то нелепом, не расходясь даже на следующее утро.       У него — депрессия вперемешку с синдромом Бога. У неё — полная апатия. У них нет никого, у них нет ничего.       А Марку он хорошенько устроит. Такое устроит, что жить не захочется. И всё будет хорошо.       Но жизнь Трусовой ничего хорошего не готовила.       Её руки сжимают сумку, когда ноги скользили по краям волнореза. Пройти мимо них она не может — её зажали со всех сторон и смотрят словно хищники на добычу.       Луна выходит вперёд и толкает её в плечи, говоря что-то типа: «Плыви! Давай! Покажи класс!», и в зеркальной глади Саша видит, как они убегают с влажных камней.       Саша никогда не умела плавать.       Ей вспомнился тот сон… И пальцы вцепились в воду, которая медленно поглощала лёгкие, отнимая силы и желание жить в частности. Девушка в воду цепляется, но она вязкой жидкость проходит сквозь пальцы. И никто теперь её уже спасать не будет. Впервые в жизни она так отчаянно хочет увидеть его. С его дурацкими глазами, с его шутками, с его волосами и веснушками.       Я люблю тебя за глаза…       Как же это отбито прозвучало.       Зачем стараться? Всё равно не всплывешь.       — А если бы я умерла?       — Ну сдохла бы и сдохла. — Саша чувствует неприкрытую фальш в его словах и бровь выгибает.       — Не обижайся только.       — Ты не умрёшь. Не имеешь право. Я тебе не разрешаю.       — Хорошо, не умру, — шепчет она, целуя жилку на шее.       Вот так вот всё и закончится? Когда вроде как всё только начало налаживаться?       Вода. Вода забирает силы, и Саша ногами барахтает, не доставая до дна. Дыхательные пути закупориваются, и она камнем идёт ко дну не в силах сопротивляться.       Вот и всё. Этот холод забрал её силы, как забрала когда-то ненависть.       Перед глазами темнеет, а тёплые руки которые вдруг сомкнулись на её теле, потянув наверх несомненно принадлежали рукам смерти…