Я и моё солнце

      Зайдя внутрь, я сразу поняла, что если трое протекторов находятся здесь, то для меня это не сулит ничего хорошего, раз даже «код 200» их не коснулся.       — Серийный номер? — обратилась ко мне Колибри. Судя по всему, она была здесь за главную.       — S2309.       — Итак, — Колибри положила на парту небольшую пачку бумаги, — если не хочешь по-плохому, то можешь прямо сейчас написать чистосердечное признание. Если нет — поджарю тебе мозги.       Чистосердечное признание? Неужели им так быстро стало известно обо всём? Я знала, что такое может произойти, но не понимала, как именно могла просочиться информация? Прежде я думала, что буду готова к такому, но теперь, когда меня загнали в угол — мне снова стало страшно. Сердце начало выпрыгивать из груди, а руки дрожать, но каким-то чудом мне удалось сдержать слёзы.       — Х-хорошо, я всё напишу, — я села за свободную парту, на которую Колибри положила стопку бумаги.       — Не надейся легко отделаться, своим признанием ты даже отсрочку себе не заработаешь, — сказала одна из Шторхов, прокручивая в руках дубинку на темляке. После её слов я заметила, что они были в полной экипировке: они были вооружены электродубинками и щитами, а через плечо одной из них висел дробовик. На столе рядом с ними стояла небольшая переносная рация — совсем не такая, как радиомодуль у Хантер. По этой рации можно было не только принимать и расшифровывать радиосигналы, но ещё и отправлять собственные.       Я набралась смелости и принялась писать. Дрожь в руках, пристальные взгляды вооруженных протекторов и ощущение неизбежности никак не придавали мне сил, чтобы собраться с мыслями и написать что-то внятное. Спутанным и корявым почерком мне удалось набросать следующее: «Я, реплика модели EULR S2309, чистосердечно и добровольно признаюсь в следующих преступлениях против Нации Евсана: — Умышленном сокрытии факта собственной деградации — Вступление в близкие личные отношения с другой репликой»       Я специально не стала указывать, с какой именно репликой, надеясь на то, что Хантер удастся как-нибудь отвертеться от протектората. Ещё раз перечитав написанное, я задумалась: зачем здесь столько бумаги, если моё признание занимает всего лишь несколько строчек на одном листе? Собравшись с духом, я продвинула лист вперёд, давая понять, что закончила, и Колибри молча забрала его, тут же принявшись читать. По мере прочтения она менялась в лице, становясь всё более удивлённой, пока вдруг не начала громко смеяться. Шторхи с недоумением переглянусь и тоже решили взглянуть на моё признание. Я же сидела в полном непонимании, теряясь в догадках, что именно послужило причиной такой реакции.       — Ты что, тупая? Или прикидываешься дурочкой? — сказала мне одна из Шторхов, пока Колибри продолжала смеяться.       — Я... Я не понимаю, что не так?       — Ты что за хрень здесь написала? То, что ты деградировавшая — это и так понятно, иначе я просто не могу объяснить, откуда у тебя столько тупости, но какие ещё отношения с другой репликой? Ты решила шутки шутить? Пока мои сёстры погибают в шахтах, ты решила поиздеваться над нами? — Шторх подошла ко мне ближе и молниеносным движением зарядила мне пощёчину такой силы, что у меня из глаз «посыпались звёзды», а во рту сразу появился привкус компонент-крови. От боли, обиды и непонимания, что я сделала не так — я начала плакать, то держась рукой за опухшую щёку, то вытирая ею слёзы. Колибри перестала смеяться и положила мне на стол сложенную бумагу, и я сразу узнала в ней формуляр для проведения тестов.       — Девочки, да она даже не знает, в чём обвиняется! Не узнаешь эту бумагу? Давай я тебе помогу, — Колибри развернула тест, и мне стало ясно, что это работа Грейс, которой я недавно помогала списать. Неужели она выдала меня? Но если так, то почему только сейчас?       Из мыслей меня вырвала Колибри, которая начала больно таскать меня за волосы, процеживая сквозь зубы:       — Ты вообще понимаешь, что своими действиями подрываешь всю идеологию нашего государства? Сегодня ты прикрываешь антисоциальный элемент, какого-нибудь маргинала или недобросовестного ученика, а завтра из жалости будешь прикрывать имперского шпиона? Ты знала, что за это следует наказание, ты делала это осознанно, а теперь хочешь оттянуть процесс ложными признаниями и всерьёз надеешься, что тебя это спасёт? Дамы, пакуйте её на допрос. Я хочу сама порыться у неё в голове.       Последнее, что я успела запомнить после этих слов — это пугающий звук электрических разрядов, а затем очень болезненный и жгучий удар шокером.       Я не могла сказать точно, сколько прошло времени: один миг или целая вечность, но я пришла в себя внутри «сна». Как и в прошлый раз, этот казался хорошим. Я снова была на бесконечной морской равнине, внутри поезда, который двигался в звёздной тьме, рассекая воду и поднимая волны. Я посмотрела в отражение оконных стекол и с облегчением ощупала руками своё лицо. Похоже, от пощёчины, слёз или удара шокером не осталось и следа. Видимо, увечья реального мира не переходят в миры моих грёз. На секунду меня охватил ужас: что делать, если это конец? Могла ли я умереть? Я сразу вспомнила вопрос Хантер о том, что я буду делать, если всё происходящее окажется моим сном. Но как можно достоверно понять, где сон и где явь? Для меня этот мир был таким же реальным, как и тот, в котором меня только что избили и унизили.       Я попыталась всмотреться в горизонт через окно, но, как и в прошлые разы, у моря не было ни конца, ни края. Я абсолютно не понимала, куда и зачем движется этот поезд? Осмотрела вагон, в котором находилась: он был обставлен весьма приятно, а теплый свет ламп добавлял уюта и будто отгонял ночной мрак, который царил снаружи. По бокам стояли диваны с мягкой бархатной выделкой, а возле окна был установлен небольшой столик, на котором стояла пустая пепельница. В этот раз мне не хотелось спешить искать выход из сна, ведь теперь в реальности меня вряд ли ждёт что-то хорошее.       Может, стоит навсегда остаться здесь? Такая мысль была весьма заманчивой, но я тут же отбросила её в сторону. Во-первых, я была здесь совершенно одна, и мне быстро станет одиноко, а, во-вторых, здесь совершенно нечем было заниматься. Стоит ли говорить, что я достаточно быстро стала скучать по Хантер? В глубине души я надеялась, что её обещание было не пустым звуком, и она придёт спасти меня, словно принц из детских сказок гештальтов. Я ещё немного посидела на мягкой обивке дивана, после чего решительно направилась искать выход. В коридоре поезда никого не было, как и во всех остальных комнатах этого вагона. Я высунула голову в открытое окно, чтобы понять в какой стороне находится локомотив — как оказалось, я ехала в центре, а позади меня тянулся ещё целый состав из пассажирских вагонов. Немного подумав, я решила, что логичнее всего будет идти к сердцу поезда, а не в его хвост. Я прошла в самый конец открывая дверь, ведущую к следующему вагону — меня тут же обдало брызгами воды и мощными потоками солёного воздуха. Оказывается, что поезд мчался на весьма приличной скорости, о чём нельзя было сказать наверняка, пока я ехала внутри. Проход между вагонами не был ничем изолирован: поручни на стенах, две цепочки по бокам, да ручки на дверях — вот и всё, что могло обеспечить мою безопасность. Прежде, чем перешагнуть в следующий вагон, я задумалась, а могу ли я вообще умереть во сне? Сейчас это можно было бы проверить как нельзя проще — просто спрыгнув между вагонами под многотонный состав, движущийся с огромной скоростью и силой. Эта мысль завлекла меня ненадолго, но я быстро отбросила её и перешагнула внутрь другого вагона. Я так сильно вцепилась в поручень, от страха ненароком подскользнутся и выпасть из вагона, что почувствовала прилив компонент-крови к костяшкам пальцев.       Внутри этот вагон оказался таким же, как и предыдущий. На всякий случай я проверила комнаты, но внутри никого не было. С каждым следующим вагоном продвигаться вперёд становилось легче, перешагивать через промежутки было не так страшно, а в какой-то момент это даже стало напоминать небольшую игру. Вскоре звук двигателя стал слышен ещё более отчётливо. Я выглянула в окно и убедилась, что приближаюсь к локомотиву — от него меня разделяла всего пара пассажирских вагонов. Я перебралась в следующий вагон, где с удивлением обнаружила ту самую Колибри, что вела мой допрос: она сидела внутри комнаты, поджав под себя колени. Она немного подпрыгнула от удивления или неожиданности, когда я открыла дверь в комнату.       — Зачем ты пришла? Отсюда нет выхода, я уже всё проверила, — проговорила она, отвернув голову в сторону окна.       — Хотела бы я и сама знать, зачем я сюда пришла, — я села напротив, облокотившись на мягкую спинку дивана. — Что значит, что отсюда нет выхода? Я тебя не совсем понимаю.       — То и значит. Этот поезд едет в никуда. Я уже всё перепробовала: открывала все двери, нажимала на все рычаги, я смотрела везде. Я даже пыталась спрыгнуть с поезда, но всё равно возвращалась сюда. Остаётся только ждать, когда наши тела придут в себя. Я уверена, что Шторхи уже занимаются этим вопросом.       «Значит, всё-таки здесь невозможно умереть?» — подумала я про себя.       — Но когда ты успела всё это проделать? Как давно ты здесь? — я посмотрела на серийный номер колибри — S2305.       — Не знаю. Может, один или два цикла, а может и больше. Здесь ничего не меняется, поэтому и время не играет никакой роли.       — Со мной такое уже не первый раз, поэтому я точно знаю, что выход есть. Но как его найти — загадка даже для меня…       На какое-то время в комнате повисла тишина, нарушаемая только гулом поезда и шумом волн.       — Скажи, почему ты так спокойно со мной разговариваешь? Ты должна меня ненавидеть, — Колибри, наконец, отвернулась от окна и посмотрела на меня.       — А почему я должна тебя ненавидеть? Я понимаю, что ты просто делаешь свою работу. Все мы, реплики на Серпински — лишь заложники ситуации. Я уже давно это осознала, но принять смогла только недавно.       — Когда встретила ту реплику из серии Штар? Хантер?       Я почувствовала, как что-то укололо в груди, когда она произнесла её имя. Но я всё ещё вела себя невозмутимо.       — Да, наверное, именно тогда. А откуда ты про неё знаешь?       — Забыла, что я нахожусь в твоей голове? Неужели правда надеялась, что выяснить личность твоего объекта «близких личных отношений» будет сложной задачей для меня? Я уже посмотрела все твои последние воспоминания, если ты ещё не поняла этого. Но в том и проблема, что я только посмотрела их, как немое кино. Твои мысли и мотивы для меня сокрыты. Зачем ты выгораживала своих студентов? По ночам переписывала их работы? Подделывала оценки?       — Потому что они приходили ко мне избитыми и уставшими. Мало того, что они вкалывают в шахте, живут в клетках, так вы ещё и колотите их каждый день без особых причин. Последний раз ко мне пришла девушка — на ней были следы побоев и ожоги от шокера. И после такого ты хочешь, чтобы они хорошо учились и не засыпали на лекциях? Если Адлер велел вычеркнуть все упоминания «перевоспитания», это ещё не значит, что на деле что-то поменялось.       — Если они попали на Серпински — значит, есть за что.       — Или им просто не повезло?       Колибри ничего не ответила. После небольшой паузы она задала следующий вопрос:       — Почему в твоих воспоминаниях я увидела нашу станцию, но в полном запустении и разрушении? Я видела… Много мёртвых реплик. Откуда эти воспоминания?       — Я и сама не знаю. Просто иногда мне приходят такие видения. Я очень боюсь того, что в ближайшее время эти сны станут явью. Я бы очень не хотела этого, но уже сейчас становится понятно, что многие предсказания сбываются. Оставшихся в моём общежитии Ойле можно пересчитать по пальцам одной руки.       — Если ты так веришь в свои видения и неминуемую гибель станции, то почему говоришь об этом так спокойно? Как только мы очнёмся — тебя ещё раз допросят по протоколу и отправят на утилизацию. Неужели тебя это не страшит?       — Здесь я просто не думаю об этом. Когда очнусь — наверняка мне будет очень страшно, скорее всего, я буду плакать и кричать. А сейчас я хочу думать только о хорошем.       Я мягко улыбнулась и встала из-за стола. Судя по задумчивому лицу, я навела Колибри на какие-то размышления, но о чём именно она думала — сказать однозначно мне было сложно. Я уже собиралась уходить на поиски выхода, когда она бросила мне напоследок:       — Куда ты?       — Искать выход.       — Я же уже сказала тебе: отсюда нет выхода. Мы можем только ждать, когда наши тела придут в себя.       — Но я всё-таки попробую.       Я вышла наружу и закрыла за собой дверь, оставляя Колибри в одиночестве. Мне осталось пройти ещё один вагон, и я буду у локомотива, а там, если повезёт, что-нибудь прояснится. Я уже перешагнула через пролёт, когда услышала характерный звук захлопывающейся двери между вагонами — Колибри увязалась за мной и шла вдогонку.       — Я решила, что пойду с тобой. Не хочу опять оставаться одна.       Я удивилась, но одобрительно кивнула, и мы продолжили путь в сторону носовой части. Я задумалась: а насколько реальна эта Колибри? Неужели биорезонанс даёт возможности не только читать чужие мысли, но и проникать в чужие сны и видения? Но и поведение её казалось мне не совсем естественным, будто бы заметно более мягким, чем должно быть. Я остановилась, не доходя пару метров до двери.       — Постой. Прежде, чем мы пройдём дальше, я хочу убедиться, что ты действительно настоящая, — я преградила дорогу, развернувшись лицом к Колибри. Теперь, когда мы обе стояли в полный рост, а не сидели, разница в росте казалась более весомой и значительной.       — Я не собираюсь тебе ничего доказывать. Я старше тебя по рангу, и, к тому же, ты сейчас находишься под заключением, — Колибри строго скрестила руки на груди, смотря мне прямо в глаза. Уверенности ей было не занимать.       — Тогда просто не иди за мной. Откуда в тебе вообще столько злости? Не успела ещё сегодня запытать до смерти пару гештальтов, поэтому такая недовольная? Я вообще не хочу тебя видеть! Я не приглашала тебя в свою голову! — моему терпению подходил конец, поэтому я сорвалась и перешла на повышенные тона. В конце-концов, какая наглость, чтобы командовать мною не только в жизни, но даже в моём сне?       Колибри понуро опустила голову, сжав кулаки.       — Я никогда и никого не пытала до смерти. Я вообще не выбирала эту работу, ясно?! — Голос Колибри сорвался в отчаянный крик, и я увидела, что из её глаз потекли слёзы. В этот момент я почувствовала себя виноватой и обескураженной одновременно.       Она развернулась и быстрым шагом ушла в другой вагон, вытирая слёзы и периодически всхлипывая. До этого мне казалось, что только реплики серии Ойле умеют плакать.       Стараясь не думать о произошедшем, я взялась за дверную ручку, ведущую к локомотиву. Шум двигателя был слышен как никогда близко, но я остановилась на месте, не решаясь зайти внутрь. Всё-таки, я не могла покинуть свой сон, пока что-то омрачает его. Дверная ручка вернулась в исходное положение, и я отправилась обратно — в предыдущий вагон. К счастью, искать долго не пришлось: Колибри сидела в первой же комнате, облокотив локти на столик и поставив руки так, чтобы закрывать лицо. Она всё ещё тихонько плакала, продолжая негромко всхлипывать носом. Я постаралась бесшумно зайти и сесть напротив, чтобы поговорить.       — Твой номер… S2306, верно? — я ещё раз постаралась посмотреть на номер Колибри, но её рука закрывала последние две цифры.       — S2305, — ответила она, даже не посмотрев на меня.       — А настоящее имя у тебя есть?       Она подняла на меня глаза.       — А какая тебе разница? Ты же не хотела больше меня видеть, почему вернулась?       — Я не хочу превращать свой сон в кошмар. К тому же, я хочу признать, что была не права — всё-таки мы не выбираем свою работу.       Колибри перестала плакать и просто молча сидела, слегка понурив голову. Я не стала нарушать момент тишины, пока она не заговорила сама:       — У меня тоже осталось мало сестёр — большая часть заболела в последние два дня. Я больше не слышу, как они поют, отчего мне становится очень одиноко. Из глубин доносятся одинокие сигналы, но они слишком слабые, чтобы ухватиться за них.       — Это значит, что они..       — Да, это значит, что они либо умерли, либо деградировали до состояния ходячих мертвецов. Вся станция вымирает, а я торчу здесь, вместо того, чтобы попрощаться с сёстрами как положено, или хотя бы провести с ними ещё немного времени.       — Ты злишься только потому, что из-за приказов и работы не можешь провести время с близкими?       — Не только поэтому. Наверняка ты ещё не знаешь, но все гештальты на станции — вымерли.       — Как?! Этого не может быть, у меня сегодня должны были быть занятия для вечерней смены гештальтов, — перебила я «Пятёрку».       — Забудь. Вечерней смены больше не существует, как и утренней, и дневной, или вообще любой другой. Ты и сама уже знаешь, что по станции начал распространяться неизвестный вирус, и поначалу мы думали, что сможем справиться сами. Ожидалось, что это целенаправленный теракт со стороны Империи, какое-нибудь биологическое оружие или вроде того. К сожалению, мы слишком поздно осознали, что вирус распространяется в геометрической прогрессии: на сегодняшний день почти девяносто процентов персонала станции уничтожено, а гештальтов не осталось совсем. Нам дали приказ — допрашивать всех подозреваемых и ненадёжных элементов, пытаясь словить призрачный шанс того, что кто-то из них окажется виновным в катастрофе. Именно поэтому ты оказалась в такой ситуации.       — Теперь это объясняет, зачем на мой допрос прислали Колибри на пару с Шторхами. Вы ожидали, что любой может оказаться замешанным в предательстве?       — Да. Хотя уже сегодня утром было понятно, что это бессмыслица. Нужно срочно эвакуировать персонал и объявить карантин вместо того, чтобы искать виноватых.       Колибри сделала небольшую паузу, а потом добавила:       — Я сказала, что я не выбирала эту работу — и это правда. Меня уже давно назначили в отдел дознаний, и мне пришлось стать такой, чтобы коллектив уважал и слушался моих приказов. Шторхи и Штары сначала вообще меня ни во что не ставили, и мне пришлось стать «злой» Колибри. А сейчас, — она усмехнулась самой себе, — сейчас не осталось никакого смысла держать этот образ. Я слишком устала. Я не понимаю, зачем делаю всё то, что делаю, и просто отдала бы всё, чтобы услышать своих сестёр снова. Мне тяжело принять новую реальность без них, и даже нечем заполнить образовавшуюся пустоту внутри себя.       Колибри совсем поникла, и мне стало очень жаль её. К тому же, я, как никто, прекрасно могла понять её чувства.       — Слушай, я в любом случае не держу на тебя зла. Спасибо, что рассказала мне об этом — теперь я уверена, что ты не плод моего воображения. Ты пойдёшь со мной к локомотиву?       — Пойду. И постараюсь сделать так, чтобы Шторхи тебя не трогали, когда мы вернёмся.       Колибри поднялась с места и добавила:       — И да, моё имя — Шерил. Но сёстрам и близким друзьям я разрешала называть себя просто Шел.       — Хорошее имя, — я тоже встала, и мы вдвоём направились обратно к двигателю.       Освещение в следующем вагоне казалось несколько более тусклым, чем было до этого. Мы шли неспешно, не говоря друг другу ни слова. Все мои мысли были заняты осмыслением её слов о происходящем, нарастающей тревогой, сдерживаемой лишь пеленой сна. Я знала, что осознание в полной мере ударит тогда, когда я проснусь, но уже сейчас меня начинало понемногу трясти. В голове проносились образы гештальтов, с которыми я проводила занятия, и когда я смотрела по сторонам, на окна поезда, мне казалось, будто в них отражён наш класс, и ученики всё ждали, когда я пожелаю всем доброго утра и приступлю к началу. А мои сёстры… Что стало с ними? Я знала ответ, но не хотела верить.       — Мэй! Хочешь знать, что стало с Бетти?       Я узнала этот задорный голос. Он принадлежал другой моей сестре, Лоре, и звучал будто бы совсем рядом, но я осмотрела всё вокруг себя и не смогла найти его источник. Шел с непониманием посмотрела сначала на меня, а затем по сторонам, и мне не было понятно, слышала ли она это тоже.       — Ты можешь вернуться в прежний вагон и сама посмотреть! Давай-давай!       Но ведь в прошлом вагоне ничего не было! Однако что-то мне подсказывало, что Лора, или «что-то, похожее на Лору», меня не обманывало. Медленно, неуверенными шагами я направилась обратно, и свет с каждым шагом будто становился ещё темнее, либо же моё зрение постепенно мутнело. Сердцебиение отдавалось в ушах — моё ли собственное, или что-то извне? Постепенно, по мере того, как приближалась к двери, я начала чувствовать запах. Сильный запах компонент-крови, трупного яда, смерти. И чавкающие звуки чего-то мягкого, скользкого, вперемешку с едва различимым хрипом.       «Нет. Мне нельзя назад. Я должна двигаться дальше. Ведь мне есть ради чего двигаться дальше.»       С этой мыслью я развернулась и в спешке направилась вперёд, как вдруг из вагона позади раздался грохот, сопровождаемый лязгом металла. Дверь позади смялась, будто под давлением, а из-под неё растекалось что-то густое, чёрно-красное, постепенно заполоняя собой не только пол, но и стены, восходя к самому потолку, перекрывая собой свет от ламп. Мы с Шел переглянулись и побежали дальше. Я была чуть впереди и буквально влетела в следующий вагон, уже не беспокоясь о том, что могу упасть в промежутке. Но никакого локомотива за дверью не было, лишь ещё один, точно такой же, вагон. И здесь — ещё темнее. Как и в другом вагоне перед нами, и в следующем после него тоже. Этому не было конца, хотя каждый раз обманчиво казалось, будто звук двигателя вот-вот будет совсем близко. Мы так и продолжали бежать, зная, что останавливаться было нельзя. Интерьеры вагонов всё меньше походили на то, какими я их видела прежде, напоминая теперь скорее коридоры Серпински, из тех, что на нижних этажах. Лампы сменились на аварийные, под ногами то и дело мешался раскиданный по полу хлам. Иногда я задевала под собой гильзы, переступала через что-то, похожее на тела, но мне было слишком страшно смотреть под ноги. И всё же я знала, была уверена, что впереди, в самом конце, меня ждёт свет.       Позади послышался шаркающий звук остановившихся шагов Шерил. Я обернулась, пытаясь понять, в чём дело. Та смотрела на меня, и хотя я видела её лишь в полумраке, мне была видна счастливая улыбка на её лице.       — Я… я слышу их! Я снова слышу их! Ха-ха!       — Что? — не понимая, спросила я. — О чём ты?! Нам надо…       — Они зовут меня там. Теперь мы вновь сможем петь в унисон!       Всё ещё не сводя с меня взгляда, она отходит назад, туда, откуда уже пробирается в вагон та самая жидкость, заражающая всё вокруг. Я попыталась приблизиться к ней, протянуть руку, но мою голову пронзила такая резкая боль, какую я вряд ли когда-либо испытывала прежде, как если бы в неё в один лишь миг загрузили колоссальный объём информации, осмыслить который я была совершенно не в силах. Я слышала шипение, болезненное пищание, тени чьих-то голосов и истошных криков, и я не могла перекрыть всё это прижатыми к ушам ладонями.       Когда я всё-таки смогла взглянуть на Шел, через помехи перед глазами, то увидела, как из её собственных глазниц стекали чёрные слёзы, а черты лица размыты, обезображены и узнавались с большим трудом. Но почему-то даже так мне показалось, что она выглядела счастливой. Как будто… чувствовала, что у неё на душе.       Но это неправильно. Так не должно быть.       — Нам нужно вперёд. Ты же хотела пойти со мной!       «Зачем?»       Она ничего не произносила вслух, но её мысли словно сами впечатывались в моё сознание, практически бессвязным потоком.       «Всё это не имеет никакого смысла.»       «Я говорила тебе, что выхода — нет. Ради чего ты продолжаешь двигаться?»       «Все они тоже не двигаются. Наше место здесь.»       «У тебя нет причин сопротивляться. Ты такая же, как и я.»       — Ты не права, — произношу я, с трудом сдерживая подступающие слёзы. — Как только я проснусь — я постараюсь найти тебя, слышишь?!       Мне хотелось сказать ещё что-то, но мысли Шел становились всё более навязчивыми, быстрыми и хаотичными, перебивая мои собственные. Нехотя я покидаю её и следую дальше, продолжая движение, вагон за вагоном.       Я совершенно не могла вспомнить, чем закончился мой сон, но сейчас это уже не казалось чем-то важным. В голове осталось лишь то общее чувство безнадёги, лишь сильнее дополняемое положением, в котором я оказалась. Я проснулась, обнаружив себя привязанной к кушетке для допросов. Небольшая комната была устелена белой кафельной плиткой, местами заляпанной биокомпонентами и кровью гештальтов. Пространство тускло освещалось белой люминесцентной лампой на потолке, а рядом с моей кушеткой стоял передвижной столик на колёсиках — на нём лежали какие-то инструменты и та самая рация, которую я видела у Шторхов. По какой-то причине, кроме меня самой, в комнате никого не было. Я попыталась выпутаться, но у меня ничего не получилось: ноги и руки были крепко пристёгнуты к кушетке, не давая и шанса на то, чтобы лишний раз пошевелиться, не то что сбежать. Я услышала характерный звук сервоприводов камеры видеонаблюдения — она точно находилась за моей спиной, но посмотреть туда, чтобы убедиться наверняка, я не могла. Мне оставалось только лежать и смотреть на потолок, ожидая неизбежного. Куда подевались те реплики, которые должны были вести мой допрос? Если Шерил не было в этой комнате, значит, Шторхи уже унесли её в медицинский корпус? Но почему тогда оставили рацию? Надеялись на скорое возвращение или просто забыли? Или очередное проявление «правила шести»? Где-то вдалеке комплекса послышались звуки выстрелов, что навело меня на мысль, что я не имею никакого представления о том, где нахожусь. Я не знала ни этажа, ни крыла, где могла бы располагаться комната для допросов. Внезапно, индикатор на рации загорелся и из динамика донеслось:       — Гефест-один, выйди на связь, как слышно? Вызывает Заря, — судя по голосу, это была реплика из серии Штар. Она говорила довольно спокойно, не ощущая тревоги.       — Гефест-один на связи, — передача ненадолго прервалась звуками выстрелов, — что у вас?       — Группа Зимы полностью разбита, остатки присоединились ко мне. Лифт не работает, поэтому пробиваемся к вам через технические этажи. Где вы сейчас находитесь?       — На административном этаже, пытаемся связаться с руководством. У нас серьёзные потери, есть раненые. Отправили группу Гефест-два на эвакуацию.       — Поняла, держитесь там, постараемся прибыть как можно скорее.       Я вдруг осознала, что про меня могли забыть, и я закричала:       — Эй! Кто-нибудь, слышите меня?! Здесь ещё остались живые реплики!       Но ответа из рации не последовало — судя по всему, для того, чтобы передавать сообщение, нужно было нажать на какую-нибудь кнопку. Я попыталась ещё раз вытащить руки из ремней, но только ещё больше натёрла и без того нывшие запястья. Выдохнув от бессилия, я снова принялась рассматривать потолок и размышлять о событиях последних циклов: могут ли мои сны и видения оказаться вещими? Происходило ли такое ещё с кем-нибудь? Почему мне видится будущее, но только недалёкое? Я задумалась и поняла, что в моих видениях действительно появлялись события только ближайшего будущего, и я не знала, что произойдёт через несколько циклов, декаду, или целый год. Значило ли это, что мы сами определяем наше будущее, и предугадать наверняка нельзя? Или всё предначертано злым роком, судьбой, чьим-то глупым предписанием? Или это значило, что я не доживу до следующей недели?       Из размышлений меня вывел шум рации, которая снова включилась.       — Заря, выйди на связь, вызывает Гефест-один, — рация замолкла на какое-то время, — Заря, выйди на связь, вызывает Гефест-один.       Голос реплики из рации всё так же был спокойным и уверенным в себе. Я ещё раз про себя позавидовала выдержке Штаров.       — Заря, выйди на связь… — из рации послышался какой-то шорох, а затем «Гефест-один» сказала: — Заря, если вы меня слышите, то знайте — убитые реплики могут снова ожить. Мы уже дважды убивали некоторых деградировавших, но они всё равно восстают из мёртвых, — в рации опять послышались какие-то шорохи и помехи, — командование не выходит на связь, найти Адлера нам не удалось. Я оставила группу для охраны Фальке, остальные вместе со мной отправляются собирать уцелевших. Заря, если вы… Нет, если ты слышишь меня, то просто береги себя, хорошо? — рация издала короткий шипящий звук и снова выключилась.       Я находилась в полном недоумении. Восстают из мёртвых? Разве такое вообще возможно? Что это за вирус такой? Мне припоминалось, что во время «сна» на балконе я видела, как лежачие реплики вставали из мёртвых, да и вроде Хантер об этом упоминала. Получается, что и этот сон был вещим?       Рация больше не издавала никаких звуков — то ли у неё сели батарейки, то ли на связь больше никто не выходил. На этажах то и дело слышались звуки выстрелов, но потом и они стихли насовсем, оставляя меня в полной тишине, которая давила на сознание и будто оглушала своей тяжестью. У меня разболелась голова, а в глазах забегали мушки — ожидание неизвестности было хуже всего. Во рту уже давно пересохло и мне ужасно хотелось пить, но всё, что я могла — это только смотреть в потолок и прислушиваться к собственному дыханию и сердцебиению. Неужели это и есть мой конец? Умереть от голода, будучи привязанной к кушетке для допросов — это страшный конец, мучительная и долгая смерть. Я вспомнила обещание Хантер о том, что она обязательно спасёт меня от любых бед, но даже если она всё ещё невредима и цела, разве придёт кому-нибудь в голову искать меня здесь? В глубине души я надеялась на то, что она всё ещё жива, возможно, даже отправилась с группой Гефеста на поиски уцелевших? Чем больше я думала о ней, тем хуже и пакостнее становилось у меня на душе. Даже будучи обессиленной и полностью разбитой — я всё равно заплакала. Негромко, практически не моргая, пытаясь не всхлипывать лишний раз. Картинка в глазах размылась, и я почувствовала, как по моим щекам скатываются крупные капли слёз.       Из рыданий меня вывел оглушительный звук ломающегося перекрытия и падающих камней: комплекс будто бы пронесло небольшим землетрясением, которое тут же закончилось. Рация снова заработала, ещё сильнее приводя меня в чувство:       — Заря, выйди на связь, вызывает Гефест-один. У нас только что обрушился потолок старого медкорпуса. Если вы слышите меня — сделайте один выстрел в воздух, мы направимся в вашу сторону.       Я сразу же прикинула по источнику звуков, что нахожусь гораздо ниже медицинского корпуса. Могла ли комната для допросов находиться на этаже протекторов?       — Заря, выйди на связь. Если вы меня слышите — выстрелите в воздух, мы будем двигаться в вашу сторону, мы собираем всех выживших.       Рация ещё раз на секунду замолкла, а затем повторила то же самое:       — Заря, вызывает Гефест-один. Сделайте выстрел в воздух, чтобы мы могли вас найти. Далее из-за помех было плохо слышно, но мне примерно было понятно, что Гефест-один продолжает вызывать Зарю. Я могла только позавидовать её выдержке и силе духа, надеясь с ней вместе на то, что Заря и её группа ещё живы. Внезапно я услышала одинокий выстрел где-то наверху — он был достаточно далеко, но я всё же смогла его уловить.       — Заря, это Гефест-один, сделай ещё один выстрел, если это была ты.       Выстрел повторился.       — Выдвигаемся в вашу сторону, только держитесь, сёстры, — даже сквозь помехи было слышно, как оживился голос Гефеста, и мне почему-то подумалось, что она улыбалась в этот момент.       Я тоже немного улыбнулась, надеясь на то, что с ними всё будет хорошо. Это была последняя передача по рации, больше она не издавала никаких звуков. Я попыталась повернуть голову, чтобы посмотреть, не разрядилась ли она, но индикатора не было видно. Наверху какое-то время ещё были слышны звуки выстрелов, пока и они не стихли насовсем, снова оставляя меня в полной тишине.       Я пыталась спать — не получается. Я пыталась посчитать количество плитки в комнате — и сделала это три раза. По крайней мере, куда доставала взглядом. Я пыталась кричать охрипшим голосом и пересохшими губами, но никто не пришёл. Я ещё раз попыталась выпутаться из ремней — не получилось. Тишина, жажда, одиночество и вечно моргающая люминесцентная лампа сводили меня с ума. Может это и есть пытки Шторхов? Всё подстроено заранее, чтобы посмотреть через камеру на мою реакцию? Я знала, что это не так, но строить в голове различные теории было забавным занятием, которое поначалу даже немного отвлекало меня, пока я опять не заплакала. Сколько я уже здесь лежу? Десять минут, час, полцикла? А может больше? Рация была единственным источником информации извне, и я не могла даже убедиться в том, что она до сих пор работает. Это ещё больше давило на сознание, пока я не почувствовала, что начинаю натурально сходить с ума. Я снова кричала. Кричала, пока не запершило горло, а на губах не почувствовался привкус компонент-крови. Никто не отзывался на призыв о помощи, никто не слышал моих криков. Неужели я умру здесь от истощения в одиночестве? На слёзы уже не оставалось никаких сил, поэтому я просто лежала и тихонько всхлипывала, даже не моргая.       Трудно было сказать, сколько ещё времени прошло с тех пор: мысли спутывались, и мне казалось, что я пару раз проваливалась в короткий сон. Я думала только о том, как сильно мне хочется пить, и о том, как сильно мне бы хотелось увидеть своих сестёр и Хантер перед тем, как навсегда истлеть в этой проклятой комнате. Неожиданно, из этого состояния меня вывел шум снаружи: в коридоре послышалась борьба и протяжные крики, сменяемые звуками ударов. Именно так кричали реплики в моём сне, отчего мне стало дурно, ведь если прямо за дверью были деградировавшие, то я была в двойной ловушке. Звуки немного притихли, и я уже хотела закричать о помощи, но услышала из коридора характерный треск электрошокера — его невозможно было спутать ни с чем. Меня обдало холодным потом. Неужели это те Шторхи возвращаются для того, чтобы продолжить мои пытки? Разве кто-то, кроме них, пользовался подобным оружием? Шаги снаружи приближались к двери, и я инстинктивно зажмурила глаза, когда автоматическая дверь распахнулась, впуская внутрь теплый воздух и мягкий свет галогенных ламп. Картинка в глазах всё ещё была немного размыта от слёз, поэтому я не сразу поняла, кто зашёл в комнату, пока не услышала самый желанный голос в своей жизни — это была Хантер.       — Наконец-то я тебя нашла.