Вдоль тропинки, через ручей — прямо к нашему дому

— Слушай, мне интересно, как человек вроде тебя стал преподавателем? Эрен распластался на траве, сложив под головой руки, и наблюдал за растёкшимися мазками перистых облаков на догоревшем небе. — Вроде меня? — переспросил Рудольф, насыпая в трубку табак. — Да говор у тебя — маскарад какой-то! Вроде деревенщина деревенщиной, а порой как завернёшь... Я поначалу даже не верил, что ты работал учителем. — «Говор-маскарад». Хм, звучит недурно, ну чистая поэзия! — восхитился старик и закурил. — Если начистоту, я и есть деревенщина: вырос за стеной Роза, в семье башмачника и булочницы, окончил деревенскую школу. В юности ни к чему особо не стремился, приготовившись унаследовать дело отца. Пока однажды, в пору моих семнадцати, крупный обувной заказ папаши не привёл нашу семью в столицу. Полгода ютились в съёмной квартирке на окраине, где обитали по большей части наркоторговцы и прочий сброд. Но было у меня там одно светлое пятно — библиотека рядом с рынком, в которой я подрабатывал: уборку наводил да книги расставлял. По вечерам от безделья начал читать. Со временем всё больше. Меня так переполняли мысли и восторг, что я начал обсуждать книги с библиотекарем ― образованным и весьма начитанным мужиком. Потом и с дочкой его познакомился... Сейчас даже забавно думать, что в итоге мы с ней «доигрались» до брака. — Вот оно как, — удивился Эрен. — И ты так поздно увлёкся хорошей литературой? — Зато какой это был ураган! Деревенские «огрызки» ей просто не чета! Я втрескался по уши и в книги, и в дочурку библиотекаря. Поклялся себе, что покорю обоих. Меня, кстати, долго не хотели брать в старшую школу. Но я бес ненормальный и привык добиваться своего! — Рудольф засмеялся и следом зашёлся грудным кашлем. — Пихал в себя знания, как титаны пихали в пасть людей. Я был жаден до всего. В университет поступил лишь со второй попытки и погрязнув в долгах на обучение. Но когда наконец оказался там, осознал, что... боги, это место просто кишело претенциозными ублюдками всех мастей! — Прентен... прит... Чего? — насупившись, переспросил Эрен, неприятно ощутив себя тупицей. — Да индюки вертлявые, проще говоря. Любители обвешаться регалиями всезнаек, а по сути ― ни черта из себя не представляющие бездари. Озлобленные и смешные. Дружить с деревенщиной-переростком они не хотели, подтрунивать было проще: не нужно работать над собой, затрачивая непомерное количество внутреннего ресурса. Люди почему-то убеждены, что чем больше накопают дерьма в других, тем чище станут казаться на фоне. К несчастью, после упорных колупаний они лишь изрядно смердят говном — больше ничего. Короче говоря, с той поры быть самим собой назло им стало чем-то вроде смысла для меня. Но приходилось стараться больше других. Зато вкус победы слаще. Отдавшись воспоминаниям об изматывающих тренировках, сомнениях и опасностях, Эрен почувствовал душевное единение с Рудольфом. Когда-то и ему приходилось прогрызать себе место в десятке лучших кадетов, чтобы достичь заветной цели. В водовороте ярких картинок юности вдруг ясно вспыхнули добрые и вечно голодные глаза Саши: в отличие от старины Рудольфа она стеснялась своего происхождения и пряталась за маской нелепой и бесконечно трогательной любезности. Лицо милой Саши исчезало за брызгами крови. Интересно, остался ли хоть кто-то, кого Эрен мог вспоминать без сожаления и разъедающего внутренности чувства вины? Лучше не думать. Ни о ком. Ни о чём. Он сможет не думать вечно? Ему не вернуть тот покой, что принесла смерть. Эрен выбрал жизнь, а значит, выбрал и страдания, что бегут за ней по пятам. Эрен выбрал жизнь? ― Эх, сейчас бы кофейку! ― со вздохом бросил Рудольф. ― Знаю, на рекламных буклетах кофе позиционируют как чисто утренний напиток, но срать я хотел на это. Хочу вечером, и всё тут. Жаль, что торговое судно из Марли, которое привозит мой любимый сорт, прибудет только через неделю… Всё-таки я рад, что правительство сумело наладить связи с континентом, а наши рынки с ресторанами за год наводнили экзотические товары. И, конечно, джаз! Ему я рад столь же сильно, как и кофе. ― Странно, что йегеристы не стали препятствовать мирному соглашению. ― Я думаю, фанатики среди них в меньшинстве, армия не может состоять лишь из идейных последователей. А наши люди устали быть изгоями для всего человечества, поэтому им по душе даже тот шаткий мир, что есть сейчас.

***

Поздно было проклинать себя за то, что разворошил стопку старых газет в пекарне, где работал Рудольф. Поздно было отводить глаза от бесчисленных статей о последствиях Дрожи земли по всему миру. Пройегеристские издания помпезно выставляли Эрена Йегера национальным героем, официальная массовая печать излагала беспристрастные факты, независимые издания призывали задуматься о человечности. Какой бы ни была подача, она одинаково вызывала у Эрена мороз по коже, тошноту и желание утопиться в лесном прудике недалеко от дома. Он понимал, что не сможет вечно прятаться от содеянного, как бы далеко ни поселился. В часы размышлений он вновь и вновь изводил себя вопросами о смысле своего воскрешения. Но что если никакого смысла нет? Это пугало и доводило до исступления. Сегодня ночью Эрен не мог уснуть и призывал воспоминания о детской чистоте и невинности, сбегал на крохотный островок спокойствия, где мог не думать ни о чём. Он хорошо помнил это утро. Почему? Чёрт его знает. В нём не было ничего примечательного. Трёхлетнего Эрена подняли ранним зимним утром, чтобы куда-то отвести. Мама одевала его — сонного, роняющего голову ей на плечо — и тихо пела песенку «про храброго лисёнка». Потом пришёл отец, завернул его в своё старое пальто и всю дорогу нёс на руках. Ещё стояла темень, вкусно пахло морозом, город едва начал просыпаться. Над головой проносились козырьки крыш, с лилового неба плавно опускались снежинки и, словно пушистые мотыльки, садились Эрену на ресницы. И отчего-то было так хорошо! Уютно-уютно, тепло-тепло. Безопасно. Вот бы дорога не кончалась, вот бы вечно дремать у папы на руках. Эрен вдруг испугался, не слишком ли широко открыл глаза: увидят ещё, что он проснулся, да как заставят пешком идти. Быстренько сомкнул веки и притворился спящим. Эрен так усердно засопел носиком, что Карла рассмеялась и нежно поцеловала его в прохладную щёку. Небесная высь растворилась под потолком, и Эрен утёр тыльной стороной ладони защипавшие кожу слёзы. И без того наполненная переживаниями ночь усугублялась нервозным ожиданием: утром на Парадиз должен прибыть Армин. Эрен успел тысячекратно пожалеть о том, что позволил Микасе написать их лучшему другу о своём возвращении к жизни. Он так много раз зарекался, что больше никому не раскроет этот секрет, и теперь безжалостно обвинял себя в малодушии. Ему хотелось обнять Армина, обнять ещё одного дорогого человека раньше, чем случится обещанная «встреча в аду». К тому же Арлерт был единственным, с кем Эрен мог откровенно говорить о собственных грехах без сиюминутного желания закопать себя обратно в могилу. Ночь, которой не было конца, сменилась ярким тёплым днём. Несмотря на то, что Армин целую неделю существовал с мыслью о воскрешении друга и даже кое-что заблаговременно приготовил ему, он не был готов к реальной встрече и даже не мог найти в себе радость ― ничего, кроме потрясения. Но и оно как будто дремало, не было настоящим. Рациональный ум нуждался в вещественном подтверждении. Когда Армин сошёл на берег родного острова, ему сделалось страшно. Ни объятия Микасы, ни праздные разговоры, ни оживление на городских улицах не могли прогнать его растерянность. С каждым шагом вдоль тропинки становилось труднее дышать, мысли путались. Но как только на пригорке показалась фигура Эрена, Армин сорвался на бег и заключил лучшего друга в размашистое объятие, после чего долго выл на его плече, не произнеся ни слова. Микаса молча всхлипывала, глядя на них, и неустанно теребила кончик своего шарфа. «Вот мы и снова вместе. Может быть, Эрену наконец-то станет легче? Хоть ничтожную малость. Мне бы хотелось чаще видеть его улыбку, как тогда, на рыночной площади». Отстранившись, Армин вытер манжетой рубашки слёзы и сел на траву, по-прежнему ничего не говоря. Он глядел на малахитовые верхушки гор вдалеке, на лениво ползущие по небу облака. Странный сон, пелена, несуразица. Эта убаюкивающая тишина, этот славный дом, эта мягкая трава под руками… Неужели никогда не было войны? Никогда не было смертей? Неужели Эрен никогда не уходил?.. Нет, всё это более чем реально. Рядом раздался шорох. На рукав пиджака упала тень. Эрен опустился подле и вытянул ноги. ― Пойдём внутрь? ― Он кивнул в сторону дома. ― Я чайник поставлю. Или ты хочешь побыть здесь? ― Не знаю, ― прошептал Армин и шмыгнул носом. ― Ладно, давай тогда просто посидим на траве. Микаса расположилась с другой стороны от Эрена и взглянула туда же, куда и Армин, ― за горизонт бессчётных страданий, в счастливую небыль их хрупкого детства. Туда, где они смеялись, туда, где бежали наперегонки, туда, где зачитывали до дыр запретную книжку. Полчаса пронеслись в тишине. Солнце уже стояло высоко и принялось нещадно палить. ― Задница затекла, ― с надломленным смешком прервал молчание Армин. ― Пойдёмте чай пить, а то сидим тут как дураки. Друзья улыбнулись в ответ, и Армин с трудом подавил в себе новый приступ рыданий, чтобы не портить им настроение. Ему стало совестно, что он не выказал «подобающей радости», и всё ещё пытался справиться с ужасающим хаосом неопределённых эмоций. Он снял пиджак и тяжко выдохнул, ощутив, как голову припекло зноем и сотней вопросов. Через минуту все трое поднялись и прошли в дом. Под весёлый свист чайника и звон посуды к Армину вернулась ясность мысли, а за ней пришла долгожданная умиротворяющая радость ― даже приятнее той, которую он ожидал почувствовать. ― Я счастлив, что мы снова вместе. Несмотря ни на что. Конечно, боялся застать тебя не в лучшем настроении, но ты вроде бы… Хотя, наверное, мне только кажется. ― В голосе Армина слышалась зыбкая тревога. ― С этим всё сложно. ― Эрен сделал длинный выдох и наполнил кипятком заварочный чайник. ― Вряд ли когда-нибудь станет проще. Но сейчас мне так хорошо, как не было с поры моего возвращения. ― Что ж, лучше, чем я ожидал... А, совсем забыл! Я привёз тебе три книжки. Они у Микасы в корзине должны быть. Армин засуетился по кухне, ища взглядом подругу, но Эрен мягко перехватил его под локоть. ― Я обязательно посмотрю, не переживай. Спасибо за подарок. В кухню вошла Микаса с большущей охапкой полевых цветов, деловито поискала по настенным шкафчикам парочку подходящих глубоких ёмкостей и наполнила их водой. Спешно расставив букеты в импровизированных вазах, она отнесла один в гостиную, а второй поставила здесь же, на обеденном столе. ― Пожалуйста, зайди послезавтра в магазин Маттео, забери оттуда тумбочку со скатертями, которые для тебя отложены, ― между делом бросила Микаса. ― Твоей берлоге нужен уют. И это не обсуждается. ― Мне не нужны подачки твоего мужа. ― Это мои подачки. Хватит упрямиться! Если ты решил наказывать себя ещё и дерьмовой мебелью, то это бессмысленно и глупо. ― Обычная мебель. Зачем мне куча барахла? ― Эрен закусил изнутри щёку и по привычке капризно посмотрел в сторону. ― Ну конечно. Кровать твоя дурацкая тоже совершенно «обычно» держится на паре гвоздей и впивается досками в бока. ― Не тебе спать на моей кровати! ― бездумно выпалил Эрен. Но призадумавшись на секунду, он покраснел и неловко почесал макушку. ― Так что… в общем… Давайте чай пить. От смущения Микаса тоже растеряла задор для продолжения спора и плюхнулась за стол, благопристойно сложив руки на коленях. Армин смотрел на друзей с упоением и посмеивался от того, что никакой силе в этом мире не остановить их нелепые семейные перепалки. Чашки наполнились ароматным ягодно-травяным настоем, испускавшим тонкие струи пара. Душа Армина наполнилась любовью. ― Скажи, ты помнишь, как вернулся к жизни? ― наконец поинтересовался он после нескольких глотков чая. ― Почти ничего. Проснулся голым под деревом, возле своей могилы. Вокруг пусто, только снег да жуткая холодина. Пришлось залезть через окно в дом первой попавшейся по дороге фермы, чтобы украсть одежду. Проклятый инстинкт самосохранения! По правде говоря, лучше бы я... Эрен стиснул зубы и притих, упёрся ладонями в бёдра. Микаса догадалась, что он прервал обожаемую им самоуничижительную тираду о смерти, но исключительно из-за того, что не хотел пугать или злить её. Поздно: она уже злилась. — Я до сих пор не могу разгадать, в чём смысл случившегося. Чьей милостью? — Ну, самый очевидный ответ — милостью прародительницы Имир, — предположил Армин. — Только она обладает могуществом, которое позволяет ей вернуть к жизни своих потомков. — Обладала. Сила титанов исчезла, а её душа упокоилась, — возразил Эрен. — А ты не думал, что она положила начало твоему воскрешению до того, как уйти в небытие? И всё происходило так долго именно потому, что она не контролировала процесс. — Даже если твои предположения верны, всё равно не понимаю, зачем ей это. — Может... отблагодарить тебя? — Голос Армина неуверенно дрогнул. — За то, что освободил её. — Её освободила Микаса. И что-то мне подсказывает, что подобный «подарочек» в качестве благодарности весьма сомнителен. — Эрен фыркнул и качнул головой. — Ага, ведь ты и Микаса — это вещи, которые ну ни капельки друг с другом не связаны, — саркастично отпустил Армин, состроив пугающе нелепую мину, после чего продолжил с прежним простодушием: — В общем, вполне очевидно, что это не могло быть вмешательством сторонней силы. — Пожалуй, ты прав. Потому что после смерти я видел Пути. Только без Имир там стало безмерно одиноко. Но это не пугало меня. Да и бóльшую часть времени моя душа блуждала по свету, вселяясь в птиц: я то стремился к Микасе или к тебе, то отправлялся за океан и наблюдал за принесёнными мной страданиями и разрушениями. А потом возвращался в Пути и словно вечность размышлял об этом. Существовать в двух мирах и в то же время нигде было странно. Порой я впадал в небытие, сквозь которое слышал, как Микаса говорила со мной, когда приходила навестить. ― Подслушивал, значит, ― весело сказал Армин. ― Занятие, не достойное джентльмена, согласен. ― Эрен улыбнулся ему в ответ. ― И как, много интересного наподслушивал? ― с нервной дрожью в голосе произнесла Микаса, пытаясь поддержать их шутливый тон. ― Не так уж много. И ничего предосудительного, ― поспешил её успокоить Эрен, ласково глядя в глаза. ― Слушай, а сколько тебе сейчас лет? ― переключил его внимание Армин. ― Биологических, имею в виду. Логично допустить, что всего лишь двадцать. ― Так и есть. Хотя я даже не понимаю, откуда знаю это. Просто знаю и всё. ― А ощущаешь себя на сколько? ― На сорок… пять. Не знаю. Но тупой, как в пятнадцать. Эрен захохотал и случайно толкнул локтем миску с ягодным джемом, который шлёпнулся на подол платья Микасы. — Вот неуклюжий болван! — отругал он себя. — Прости, вечно я всё порчу. — Ерунда, не заводись. — Микаса легонько сжала в ладонях его кисть. — Я отойду ненадолго, застираю быстренько в сауне пятно и вернусь. Она поднялась и спешно вышла из дома. На мгновение в воздухе повисла неловкая тишина. — И как, что думаешь насчёт неё? — заговорил первым Арлерт. — Думаю, я испортил ей платье. Армин зарядил другу щелбан и ворчливо поджал губы. — И платье, и жизнь, — сокрушённо произнёс Эрен. — Но больше я так с ней не поступлю. Не стану вмешиваться. — А ты правда этого хочешь или говоришь так, потому что оставить Микасу в покое «прилично»? Прости, но больше похоже на жалость к себе. Как будто эти подачки для нравственности помогут стереть твою вину перед целым миром. Не помогут. Ни тебе, ни уж тем более ей лучше не станет. — По-твоему, я должен разрушить её брак? Который, судя по всему, гораздо лучше, чем жизнь с таким идиотом, как я. — Не знаю. Просто не могу перестать думать про твои чёртовы «десять лет» и её надпись на могильном камне. Не могу перестать думать как тот — прежний Армин, который порядком не вмешивался в ваши перепалки, но был убеждён, что однажды его дорогие несуразные друзья поженятся. Это вроде как казалось естественным ходом вещей. Эрен встал, прошёлся до окна, сдвинул штору и уставился в сторону леса. Армину казалось, что в сомнениях и страданиях металась не только его душа, но и спина, и тревожно изогнутая рука. Весь он — пульсирующая гноящаяся рана. — Сейчас я и сам понимаю, что естественнее того «естественного хода вещей» было не сыскать. Как же он был прекрасен своей неказистой чистотой! — Эрен сгорбился под тяжестью откровения, заговорил тише и медленнее: — Знаю, Микаса готова разделить со мной бремя любых грехов, но я слишком ею дорожу, чтобы сделать причастной к пролитой крови. Как ни крути, зло, совершённое во имя любви, не перестаёт быть злом. И у меня нет права жить как прежде, заниматься обычными делами после принесённого человечеству ада. То, что я уже умирал, не искупит моих грехов. Мне и тысячей своих смертей их не искупить. — Просил об этом или нет, но всё-таки ты снова дышишь. — В глазах Армина застыли слёзы. — Значит, живи не ради того, чтобы спрятаться от содеянного, но ради того, чтоб хоть немного исправить причинённое зло, переосмыслить своё новое место в мире. Он встал рядом с Эреном и прислонился поясницей к подоконнику. Армину хотелось быть рядом, даже если контроль над состоянием лучшего друга был лишь расползающейся по швам иллюзией. — Кстати, насчёт «переосмыслить своё место в мире», — приободрившись, заговорил Эрен, — у меня есть безумный план смотаться на несколько месяцев за море. Пока точно не могу представить, как всё будет, но я хочу быть полезным людям. Насколько это будет в моих силах. — Едва ли я удивлён. Сам думал, что ты этого захочешь. Даже заморочился с поддельными документами для тебя, хотя по прибытии их не то чтобы кто-то тщательно проверяет. — Армин хмыкнул и тяжко вздохнул. — Микаса расстроится. — Скорее уж разозлится, что я снова веду себя как дебил, склонный к самобичеванию. Эрен сухо усмехнулся, поднял голову и встретился взглядом с замершей на пути к кухне Микасой. Она недовольно поджала губы, помрачнела и вышла на улицу, хлопнув дверью. ― Она слышала, ― резюмировал Эрен и тут же отправился следом. Он нашёл Микасу сидящей на траве подле дома. Подтянув колени к груди, она отрешённо глядела вдаль и демонстративно не реагировала на его присутствие. Эрен сел рядом, затем мягко дотронулся до её предплечья. ― Злишься на меня? Микаса печально засмеялась, тихонько всхлипнув. ― Злюсь? На то, что ты ведёшь себя как всегда? Я распрощалась с этой наивной привычкой. Просто чувствую бессилие, и мне от этого грустно. ― Я должен уехать. Даже если это жалкий каприз раскаивающегося в истреблении миллионов убийцы. Прости, что не могу объяснить, сколь огромная дыра образовалась внутри меня. Она растёт день ото дня. Невозможно перезапустить жизнь с нуля после того, что я сделал. ― Эрен подтянул к груди колени, неосознанно копируя позу Микасы, и упёрся в них локтями. ― Всего на миг мне показалось, что я могу сбросить с плеч эту ношу, забыться в чём-то приятном, приземлённом… «В тебе», ― не смог произнести он. Эрен воскресил в памяти неосторожное желание, овладевшее его рассудком, когда он оказался в объятиях Микасы у «дурацкой кровати, держащейся на паре гвоздей». Отдаться бы ему без остатка! Быть кем-то, кем он никогда не был, ― просто влюблённым мужчиной. Мальчишеская блажь. Микаса теперь замужем, а он… При чём тут вообще он? При чём тут даже то, что она всё ещё любит его? Он сам выстроил между ними пропасть. — Тебе не станет хуже от этой поездки? ― предусмотрительно поинтересовалась Микаса. — Вероятно. Но я больше не могу отсиживаться здесь. Я снова дышу: видимо, это что-то значит. Надеюсь, что-то значит. Я должен взглянуть на последствия не с высоты птичьего полёта. Возможно, после мне захочется полезть в петлю, но, может быть, я вынесу нечто ценное из такого столкновения. Микаса прикоснулась к шарфу и гордо расправила плечи. — Если ты решился, никто и ничто во вселенной тебя не удержит. А я всегда буду смотреть, как ты уходишь. ― Её голос дрогнул, пальцы крепче сжали мягкую вязку. ― Хм, когда-то не раздумывая шла следом. Куда угодно. Вот только... сейчас у меня свой путь. И он всё никак не пересечётся с твоим, пусть мне бесконечно этого хочется. Но я буду просто смотреть тебе вслед, как бы ни было горько. Буду сама по себе. Ты именно этого и хотел, правда? Он всегда хотел для неё свободы и не понимал, почему от прозвучавших слов вдруг сделалось невыносимо. Эрен осознал, что никогда по-настоящему не понимал, от чего хотел «освободить» Микасу. Никогда не представлял, каково это ― быть совсем без неё. Не представлял. И не сводил глаз с красного шарфа, окровавленной жилой протянувшегося из его сердца в её. Где-то здесь, в этой крохотной точке, их пути тесно переплелись вопреки всему. Даже вопреки смерти. — Надеялся, ты выбросишь меня из головы. Вряд ли я… этого хотел. Но знал, что так нужно. ― Нужно? Кому? ― Микаса нахмурилась и издала болезненную усмешку. ― Думаешь, мне тяжело находиться рядом? ― Думаю, нам обоим тяжело. Когда вижу твоё лицо, я вспоминаю, что попросил тебя оборвать мою жизнь, и ненавижу себя всё сильнее. Наверняка ты вспоминаешь то же самое. ― Что ж теперь, голову сунуть в землю и не поднимать больше? Может быть, ты и хочешь этого, но я не хочу. «На что ты рассчитывал, придурок? Она никогда не делала то, что ты говорил». Печальная, виноватая улыбка. Блеск широких зрачков. Микаса понимала ― внутри Эрена жизнь боролась со смертью. Микаса верила в него. Микаса верила ему. И Эрен позволил себе жестокую, до дрожи сладкую подлость: протянул руку и скользнул костяшками пальцев по её щеке. Блаженство. Покой. Не где-то там, вдали от родного края — здесь, подле неё. Микаса склонила голову, отдавшись ласке, обхватила руку Эрена и прижала сильнее. — Мне сложно объяснить, как я растерян, чуть ли не в ужасе от того, насколько мне мало этого ничтожного прикосновения. ― Эрен трепетно выдохнул, пытаясь найти в себе смелость. ― Если бы во мне зудело одно только чувство вины, было бы проще, но это… Мы в безопасности, потому что меня удерживает нелепая игра в недомолвки. И пока мы с тобой можем наивно притворяться, не называть вещи своими именами, я спокоен. Микаса задержала дыхание и приоткрыла рот. Её щёки зардели. Смятение покромсало томление в ошмётки и вышвырнуло на свалку. Эрен поступал нечестно. Эрен говорил слишком прямо. Эрен нарушал правила даже той игры, которую с недавних пор они оба мнили верхом распущенности. Запертая внутри стен своего разума Микаса со стыдом уверилась, что её порывы и желания гораздо неприличнее, чем у Эрена. Но теперь она хотела рассмеяться в лицо собственному слепому простодушию: ведь это всегда был Эрен! Он первый делал шаги, которые боялась сделать она. «А если бы его ничего не удерживало, то что тогда? — спросила себя Микаса. Отпустив руку Эрена, она прикрыла шарфом кончик носа и отвернулась. — И думать не смей. Вернись домой и живи свою жизнь. Маттео такой хороший, он не заслужил твоей жалкой тоски по былому». — Прости, это было слишком. Я слабак и ничего не могу поделать со своей… Эрен прикусил язык и виновато шлёпнул себя по лбу. «Свобода быть дураком и несвобода молчать о том, что чувствую на самом деле. Но ты и так знаешь, что я хотел сказать. Правда, Микаса?» Они поглядели друг на друга всё с тем же наивным притворством, не называя вещи своими именами и упиваясь обманчивым покоем.

***

― Уверен, что не хочешь заехать к ребятам? Может, даже капитан Леви будет рад. После нескольких попыток отдавить тебе ноги коляской, конечно… Могу заранее подготовить их ко встрече, чтобы всё прошло гладко. Согласен, Эрен? Конец сентября стоял тёплый и безветренный. Можно было вздремнуть под яблонями без страха подхватить простуду. Эрен не высыпался с тех пор, как покинул Парадиз, и три часа глубокого сна наконец-то смыли усталость с его лица. Здесь, на окраине небольшого марлийского городка, он вместе с Армином целую неделю собирал урожай яблок и груш в одном из промышленных садоводств. Сойдя на берег когда-то вражеских земель, он с жадностью влился в волонтёрскую деятельность, параллельно перебиваясь мелкими заработками, которые тоже были связаны с помощью людям. Эрен жил словно в лихорадке, в хаосе: отрёкшись от любых удобств, он с истерическим запалом пытался починить сломанный собственными руками мир, но понимал, что тысячи и даже сотни тысяч маленьких «заплаток» не сошьют его обратно. В конечном счёте оставалось смириться и делать то, что ему по силам. Иногда это было слишком больно. Но иногда к нему приходило подобие покоя. Этого было вполне достаточно. Голос Армина разбудил его, вернув к сонму незаконченных дел. ― Заехать к ребятам? ― без энтузиазма отозвался Эрен, потирая заспанные глаза. ― Не уверен, что я готов. И потом, у нас ещё куча работы. ― Он взмахнул рукой, очертив пространство сада. ― В октябре и ноябре мы должны помогать в доме престарелых, а в декабре в сиротском приюте. Некогда мне по гостям шастать. ― Ты домой-то вообще собираешься возвращаться? ― спросил Армин и присел на ступень стремянки. ― Пока нет. Зиму точно проведу здесь. Не всю, конечно: вернусь ко дню рождения Микасы, а то она не простит мне, если не занесу свою рожу в качестве подарка. ― Это Микаса-то не простит? ― Армин издал тугой смешок. ― Но мысль разумная в кои-то веки. Не будешь же ты здесь целую вечность здоровье своё гробить. ― Спасибо, что составляешь мне компанию, хотя вовсе не обязан. ― Ерунда. Правда, Энни чудом меня ещё из дома не выгнала! ― Она слишком любит тебя. ― Заткнись лучше. ― Армин смутился и тепло рассмеялся. ― Хорошо, что Энни при встрече не выгнала из вашего дома и меня. Хотя я не то чтобы удивлён. Догадывался, что как раз она с пониманием отнесётся ко всему происходящему. ― Она как ты: не забывает регулярно посыпать себе голову пеплом за все грехи. Хотя у кого из нас они в недостатке? Эрен поднялся с травы, взял высокую пузатую корзину и поставил её подле стремянки. Армин посторонился, и его друг живо взобрался наверх, чтобы вернуться к сбору плодов. ― Знаешь, несмотря на то, сколько боли и сожалений приносят эти места, ― продолжил беседу Эрен, ― кое-что здесь гораздо лучше, чем дома: например, отсутствие культа моей личности. ― Он брезгливо поморщился. ― Вот как? Нынешние милашки-йегеристы тебе, значит, не по вкусу? ― поддразнил его Армин. ― Вообще-то они никогда не были мне по вкусу, ― по-мальчишески пробубнил Эрен. ― Я использовал силу их сплочённости в собственных целях. Но это было довольно бесчеловечно, и мне жаль их ― тех, кто пошёл за мной. Они искренне верили, что защищают свою родину, и отдали за это жизни. Армин поник, вспомнив о том, как им с Конни пришлось поступить в морском порту с Дазом и Самуэлем. В эту минуту неустойчивый, наспех слепленный мир между островом и материком показался ему милее, чем когда-либо. ― Забавно, кстати, что на Парадизе не осталось ни одного моего изображения: разведчики не знатные особы, и с нас не писали портретов, а единственную фотокарточку из Марли Микаса хранила подальше от чужих глаз. Поэтому у моего памятника в Митрасе жутко странное лицо. ― Эрен усмехнулся. ― В начале лета я принимал участие в отделочных работах нового здания библиотеки в Сигансине: тяжести в основном таскал да сооружал строительные леса для художников, что расписывали помещение. Так вот на плафоне¹ красовалась очередная моя странная физиономия в компании пафосно развевающейся сальной гривы и… десяти кубиков пресса, представляешь? Он задрал рубашку и со скепсисом оглядел свой живот. ― Польстили тебе, ничего не скажешь,― сквозь хохот процедил Армин, ― перегнули немножко с народной любовью. ― Если подумать, мне только на руку, что в сознании большинства останется этот фальшивый образ. Маскироваться от нежелательного внимания не приходится, меня вполне устраивает такой расклад.

***

Ледяной ветер закручивал вихрем крупные хлопья снега, трепал полы верхней одежды смельчаков, что рискнули выйти на улицу, задувал в щели оконной рамы. Несмотря на вьюгу, дома было уютно: печи в спальнях и камин в гостиной наполняли комнаты жаром. Да и толпа родственников Маттео за тридцать минут обсуждения городских сплетен производила, пожалуй, вдвое больше тепла, Микаса в этом не сомневалась. Двадцать пять. Даже верилось с трудом. Но гора подарков и гомон поздравлений напоминали, сколь давно она последний раз брала в руки оружие. Сегодня приходилось орудовать разве что кухонным ножом да черпаком с ложками. И тосковать. Тосковать по Армину, который не смог приплыть из-за родов Энни, по Эрену, который странствовал бог знает где и за полгода прислал всего три письма. С тех пор, как последний покинул остров, Микаса снова дала себе обещание расстаться с иллюзиями и отдаться мужу телом и душой. «Представь, что Эрен не возвращался. Ты прекрасно помнишь, как славно жила до этих пор», — уговаривала она себя. Но ведь с тех самых пор, как Эрен вернулся, стало более чем славно! И прекрасно, и горько, и больно, и тепло. Его всегда было и будет мало. Так суждено: Микаса смотрит на Эрена, Эрен смотрит вдаль. Маттео чувствовал, что с женой что-то не так. Он понимал, что дело совершенно точно в её непутёвом «брате», но по-прежнему не считал Эрена серьёзным соперником, а чувства Микасы зрелыми. Его самоуверенность и внимательность вновь очаровывали, гнали прочь сомнения. — Мика, ты можешь рассказать обо всём, что тебя гнетёт. Уверен, мы как-нибудь справимся. Молчание — никакое не золото, всего лишь вредная привычка, которую нам навязали. За слова не нужно платить — бери да пользуйся на здоровье! — сказал он ей в октябре, устав биться о недосказанность. Микаса поведала Маттео обо всём. О том, как скучала по Армину и по друзьям, оставшимся в Марли, как переживала из-за душевного здоровья Эрена, как ей было трудно снова отпустить его и смириться, что у него свой путь. Микаса поведала обо всём, кроме самого важного. Самого постыдного. «Я никогда не лягу в твою постель. Ну и что, — думала Микаса, когда холодным октябрьским вечером Маттео повёл её танцевать прямо в битком набитом ресторане. — Никогда не раздену, не займусь с тобой любовью. Ну и что». «Мы никогда не поставим на верхнем этаже твоего дома детскую кроватку. Никогда не обнимем наших детей. Ну и что», — твердила она себе под взрыв аплодисментов, глядя на пёструю театральную сцену. Твердила снова и снова, когда занималась домашними делами. «Я никогда не буду выращивать с тобой цветы. Ну и что». И засыпала уткнувшись в плечо Маттео. «Никогда, никогда, никогда! — беззвучно повторяла себе под нос Микаса, неся из кухни в гостиную праздничный торт. — Ну и...» Бум! В неё врезался несущийся на всех парах Эрик. — Ты чего это расшалился? — без злобы пожурила она мальчугана, чудом защитив торт от бесславной гибели на паркете. — Я искал тебя! — на выдохе ответил Эрик. — Хотел кое-что вручить. Вздёрнув нос, он одарил её хитренькой улыбочкой и трогательным шалопайским взглядом большущих синих глаз, затем протянул коробочку с нелепым, но старательно завязанным бантом. Микаса вздрогнула и инстинктивно собралась прижать к груди кулак, но лишь стукнула себя подставкой для торта. «Ну и что?» В черноте зрачков мальчишки блестело знакомое упрямство ― такое родное, шебутное. Боги, как оно выводило её из себя! Хотелось стукнуть за него, встряхнуть, отчитать. Боги... Она прижала бы к груди проклятое упрямство! Она целовала бы, гладила его. И любила бы своей осиротевшей и измученной, голодной любовью. Отставив торт на комод в прихожей, Микаса приняла подарок и тотчас открыла коробочку. Это был набор для вышивания, на который она загляделась месяц назад, когда гуляла с Эриком и сестрой мужа по торговой площади. Её губ коснулась улыбка, в носу приятно защекотало от подступивших слёз. Микаса с благодарностью глядела в лицо мальчонки, пока из-за влаги в глазах оно не начало искажаться и преображаться: нос становился прямее, русые волосы ― темнее, синеву радужки вытеснил изумруд. Микаса всхлипнула, опустилась на одно колено и сгребла Эрика в объятия, крепко прижавшись щекой к его горячей щеке. Он ей одной позволял эти нежности, никого больше не подпускал к себе, злобно шипя. ― Спасибо! ― восторженно прошептала она у его виска. ― Спасибо, Эрен… ― Чего? ― состроив недовольную гримасу, пробурчал мальчишка. ― Я Эрик! Вот так и отсутствуй месяц в ваших краях, мадам: уже нашли мне замену? ― растеатральничался он и загоготал. ― И кто этот Эрен? Да я ему зад надеру! ― Кто он? ― Микаса издала смешок сквозь слёзы. ― Э-м… Да такой же любитель надрать кому-нибудь зад по любому поводу. Так что вы, наверно, даже поладите. Она пропустила меж пальцев шелковистые волосы Эрика и деликатно разъединила сбившиеся в клоки пряди, погладила его по щеке и чмокнула в лоб. Он неловко отвернулся и нахмурился. «А ещё в детстве он был такой же чурающийся ласки, неприрученный бесёнок, как и ты», ― подумала Микаса, поднявшись с пола. ― Ты сегодня очень красивая, ― застенчиво пробормотал Эрик. ― Мне нравится твоё платье: подол похож на крылышки Морфо². ― Значит, я похожа на бабочку? Это мило. Микаса улыбнулась и оглядела в продолговатом зеркале своё хлопковое платье: с чёрным верхом и открытой спиной, а струящийся голубой подол и впрямь напоминал крылышки маленькой летней красавицы. В юности она и представить не могла, что однажды будет носить что-то подобное. ― Ладно, давай зови Милли и бегите в гостиную к остальным, сейчас будет торт. ― Так точно, мадам! ― важно огласил Эрик. Заведя один кулак за спину, он ударил вторым по грудной клетке пылким отточенным движением, явно подсмотренным где-то на военном параде йегеристов, и унёсся прочь. Сердце Микасы отчаянно затрепыхалось под рёбрами. Откинув назад чёлку тыльной стороной ладони, она стряхнула с себя оцепенение и направилась в гостиную. После того, как вместе с мужем разложила торт по тарелкам, Микаса отнесла на кухню подставку с лопаткой и поглядела в окно, на буйство стихии. Пепельно-белая холодная завеса. Ни души. Микаса инстинктивно притронулась к шее, но не нащупала шарфа. ― Ну и что, ― бесцветно произнесла она, изучая пустыми глазами угрюмую даль. На бледном полотне проступил высокий силуэт. Микаса озадаченно свела к переносице брови, удивляясь ни то храбрости, ни то безумию того, кто вышел на улицу в такую вьюгу. Ближе и ближе. Путник поднял руку и укрыл предплечьем лицо. За рукавом серого пальто колыхались тёмные короткие пряди. Микаса резко набрала в лёгкие воздух и выпустила его вместе с тихим стоном. В ушах зазвенело. Позади раздались шаги, но ей было всё равно, чьи они. Она бросилась мимо мужа, прямиком на улицу. ― Ты чего, Мика? ― крикнул он вдогонку жене и подошёл к окну, чтобы понять, что её так взволновало. В метель ― без тёплой кофты! Ну и что. В домашней обуви на босу ногу. Ну и что. Ну и что! Ну и что! Ну и что! Микаса выбежала на крыльцо, приложив козырьком ладошку ко лбу. Милый призрак в сером пальто становился всё ближе, отнял руку от лица и замер, увидев её. Его дорогое лицо. Его дорогое всё! Наперекор промозглому ветру Микаса спорхнула с крыльца и полетела к своему Эрену. Глотая жгучие слёзы, она обвила руками его крепкую шею и прижалась дрожащим телом к занесённому снегом пальто. Эрен пах морозцем и вымокшей тканью одежды ― долгожданный, любимый. Он привёз в глубоких карманах свою небрежную, торопливую нежность и печальную задумчивость. ― Прости, я кретин! Припёрся без подарка. Я только обниму тебя и уйду, ― виновато бормотал Эрен, уткнувшись ледяным носом в её горячую шею. Ему было стыдно за то, что пришёл вот так: последние заработанные в Марли деньги он потратил на билет до дома. Эрен сошёл с теплохода час назад и жутко устал, но знал, что должен быть здесь. Он хотел быть здесь. ― Прости, прости… Он притёрся скулой к виску Микасы, всхлипнул и принялся покрывать её лоб отрывистыми поцелуями, сминая чёлку. Неосторожная ладонь скользнула по обнажённой спине и тут же остановилась. Его прошило трепетом и неловкостью. ― Мне ничего не нужно! ― в забытьи приговаривала Микаса, целуя влажными от слёз губами подбородок Эрена. ― Ничего. Больше ничего. Он вдруг отстранился и сердито оглядел её. ― Раздетая! И в тапочках домашних. Совсем уже! ― проворчал Эрен. Он распахнул пальто, привлёк Микасу теснее и как следует укутал. Она вжалась щекой в его грудь и запрокинула голову, бесстыдно поглядев Эрену в глаза. Что-то вне его понимания, вне привычного порядка вещей. Дерзкое, взрослое, заразительное. Полость грудной клетки будто выжгло раскалённым пеплом. «Это не можем быть мы с тобой», ― вспыхнуло в его растравленном сознании. Эрен наклонил голову и коснулся губами кончика носа Микасы, сомкнул веки и снова стал целовать её лицо. Податливая, разомлевшая, спасённая от стужи ― вся-вся его. «Я грёбаный слабак, жалкий осёл! Если б я только мог прекратить всё это, но я не могу. Да и не хочу. Умереть от блаженства здесь и сейчас ― хочу. Чтобы меня занесло, к дьяволу, сугробами! Чтобы я вечно леденел и больше никогда не возвращался, не портил бы ей жизнь». ― Забыла сказать, что никуда ты не пойдёшь, ― деловито заявила Микаса, прервав его излюбленный драматичный поток сознания. ― Думал, отделаешься объятиями и свалишь в свою унылую берлогу? Ну уж нет! Пока не съешь тарелку чего угодно с праздничного стола, я не отпущу тебя. ― Не уверен, что это хорошая идея. Там, наверное, родственники твоего мужа… Станут ещё вопросы неудобные задавать. ― Я не спрашивала твоего мнения. Сказала же ― не отпущу. «Можешь сделать это и не накормив меня ― плевать». ― Пойдём скорее в дом, ― стуча зубами, скомандовала Микаса. Эрен снял с себя пальто и повесил ей на плечи, после чего рывком вытащил её из сугроба и подхватил на руки. Его обдувало беспощадным ветром, но он не ощущал холода, лишь забытое упоение быть для Микасы её героем, и растянул губы в молодцеватой полуулыбке. «Ну вот, будто и не чужая жена, а моя. Придушить бы себя за самодовольство, но готов поклясться, что тебе тоже была бы приятна эта мысль», — подумал он, сделав первый шаг. Всё это время Маттео наблюдал за ними из окна, не понимая, должен ли вмешиваться. Кончики пальцев мерзко покалывало от страха и… ревности? Он никогда прежде не ревновал Микасу к Эрену. Бесплодная и чистая любовь? Сбивчивая пламенная ласка дорвавшихся друг до друга любовников. В свои далёкие восемнадцать Маттео точно так же зажимался в университетском углу с миловидной однокурсницей, целуя её обнажённую грудь. Микаса и Эрен были одеты, не целовались в губы, но это, без сомнений, было то же самое. Может, даже разнузданней. Словно колючий яд, по внутренностям растеклась тревога. Маттео стиснул зубы и разозлился на застигший его врасплох приступ малодушия. В прихожей захлопнулась дверь. — Спасибо, что пришёл, Эрен. Мне уже давно не было так тепло, — вкрадчиво и нежно поблагодарила его Микаса, когда её стопы коснулись пола.