Vampire (Favorite)

      Он, собственно, ничего и не хотел.       Джисону восемнадцать. Вот уже пятьдесят лет. Десять из которых он путешествовал с семьёй, учился всем вампирским штучкам и наслаждался привилегиями бессмертных. Остальные сорок он провёл в поисках себя и своего дела. Выучил несколько языков, окончил около семи университетов, так и не найдя ответа.       Застрявши в вечном юном возрасте, ничего не остается, как учиться. Из года в год. Есть около семи лет. Большую часть которых люди скидывают на хорошую генетику, после — на косметику и филлеры, затем доходит до пластики. Приходит момент, когда ни одежда, ни другая причёска возраста не прибавляют. По университетским фото можно заметить: Джисон не стареет. В свои двадцать пять он не изменился даже на крохотную морщинку от себя восемнадцатилетнего. В некоторых странах можно продержаться дольше. Там все заняты поглощением солнечной энергии, экологией, медитациями, поисками вечного смысла и заботой о собственном будущем. Им нет дела до худого мальчишки из какой-то азиатской страны.       Джисон впервые в Корее за много лет. Первый курс, программист.       Доён-хён говорил, что людям можно верить, но нельзя доверять. Можно разговаривать, гулять, но никогда — сближаться. Золотые правила. Нет, это не боязнь быть раскрытыми, распятыми и сожженными на костре, скорее, охрана чего-то человеческого. Всё ещё хрупкого в мёртвом теле. Его стоило слушать. Он прав в большинстве случаев. Глава семьи и, если быть честным, единственный взрослый, несущий за них троих ответственность. Настоящий папа, готовый пожертвовать жизнью других ради спасения их собственных. Джисон благодарен ему, но за личным советом обращается к Джэхёну.       — Хён, есть один парень в университете и я случайно…       — Что?       — Доён-хён, ты зачем пугаешь? Не мог покашлять или что-то в этом роде?       — Кхем-кхем, что-то в этом роде. Доволен? Что ты сделал с этим парнем?       — Я случайно сбил его.       — На велосипеде?       — Нет, с ног. Хочу вас с ним познакомить.       — Я говорил тебе меньше общаться с ним.       Джэхён удостаивается взгляда на себе.       — Теперь тоже тащишь всякую дрянь в дом.       — Нельзя же так о себе! Тебя я даже не уговаривал, сам пришёл.       — Умереть захотел?       — Укусишь меня дважды?       — Задушу.       — Своими бед…       — Фу, всё, перестаньте.       Отношения его старших — не предел мечтаний. Совсем не ясно, какой у них статус. Они семья, но вслух никто не говорил, что они пара. В их словах яда больше, чем в самарской кобре, несмотря на это, Доён-хён делает всё возможное, чтобы порадовать Джэхёна-хёна. Сначала ворчит долго, обещает убить несколько раз, а после молча обязательно делает.       Один из таких примеров был совсем недавно. Хён ненавидит вино. Ещё при жизни не любил, но каждый раз пробует, садится рядом, слушает, откуда оно, какое, чем должно пахнуть и какой вкус имеет. За это Джэхён-хён благодарен. В такие моменты они оба чувствуют себя счастливыми. Вкус паршивый, но послевкусие сладкое.       Они вместе так долго, произносить вслух стыдно. Не года — столетия. Джисон не успел прожить свою человеческую сотку, а они скоро придвинутся к тысячелетию. Каково это: быть так долго вместе?       На все вопросы о человеческой жизни Доён-хён привык отмалчиваться, говорил лишь, что был человеком искусства, а Джэхён-хён — папенькиным сынком, мажором. Для которого не было преград, и он мог получить что угодно и когда угодно. У него на это другое мнение.       По словам последнего, Доён-хён был благородным мужем, множество дам хотели получить от него хотя бы строчку стихов, а он всё распинался о природе, цветах и луне на ночном небе. Не удостаивал их даже взглядом.       Ходил в ханбоке из розового шёлка, подобно цветку мугунхва.       Мало кто знал, что эти цветы росли неподалеку от дома его друга.       Доён-хён был нежен, в отличие от своего холодного вида, часто дарил стихи и писал рассказы, посвящая каждую строчку одному юноше. Много смеялся на праздниках и покупал сладости для местных ребятишек.       Любил в жаркий день сидеть под деревом в тени и наблюдать, как его драгоценный друг скачет на лошади или играет на поле с другими сыновьями. Даже писать тушью пытался, но жизнь одарила умением лишь в поэзии и ничего не дала в изобразительном искусстве.       Это уже после он оброс колючками, сменил цвет одежд на более темный и вставил шпильку в волосы.       Тогда Джэхён-хён не знал, что послужило такому поведению. Почему его лучший друг так отдалился от него и после отданного письма не пришёл попрощаться.       Лишь сейчас Джисон понимает, что все шипы нужны были лишь для защиты. Друга или любимого, в любом случае, важного человека. Доён-хён отлично справился, раз они всё ещё вместе.       Им пришлось многое пережить и всё это бок о бок, даже ребенка воспитать успели, за что Джисон безумно благодарен.