Шелест лепестков Надежды

      Огонёк игриво покачивался на ладони девушки, рассеивая пусть и крошечную, но когда-то мрачную часть леса.       Подняв ладонь выше, Надежда глянула на юношу. Грязный, неопрятный, он должен был отпугивать девичий взор, но вместо этого она смотрела на него с неподдельной жалостью. Даже капли отвращения в её глазах не было, и Слава смотрел на неё в ответ, не отводя глаз. Внезапное появление девы было для юноши настоящим чудом, он даже ущипнул себя, дабы убедиться: это явь. И действительно — явь. Выходит, не всё ещё потерянно.       — Ты — воистину Божье олицетворение, — слабая улыбка подрагивала, но с лица не слетала. Как же Славе хотелось обнять Надежду, прижаться к её к груди, словно к материнской, и, пожалуй, излить душу. Хотелось бы совершить то, что мужчине не подобает делать, ведь на то он и мужчина, чтобы боль свою в себе держать. А заплачешь — считай, что помои на себя опрокинешь, на глазах у всех — это то, чему учил отец сына, а дед — отца.       Если бы не холод, да крошечный страх, Слава мог смотреть так на Надежду сутки напролёт, представляя над её головой корону: она бы подошла бледности и чистоте девы, а ещё бы ей подошло платье, но не такое, какое носит деревенская девка, а бархатное, с вышитами на мягкой ткани узорами и усыпанное драгоценными камнями. В нём она бы была ярче звёзд и красивей самых редких цветов. А пока юноша мог узреть на деве только белоснежную сорочку с настоящими незабудками; руки и ноги девы окутывали листья и стебли полевых цветов. Может, ей не нужны никакие драгоценные камни и сказочные наряды, она ведь прекрасна сама по себе — вот только бы улыбнулась, но губы Надежды лишь поджались: она явно хотела что-то сказать, но, кажись, не могла подобрать слов. Или просто не желала?       Теперь Слава смотрел на деву с непониманием. Он так долго её искал, точнее, пытался найти. Не смог. Зато она нашла его и теперь смотрит на грязную рубашку и такое грязное лицо. Она должна была отвести взгляд, должна была…       Надежда протянула Славе руку, чистую и непорочную. Неужто она ждёт ответа от юноши? Но разве он мог позволить себе испачкать ту, что была на одну, а может, и не на одну ступень выше него по духовному развитию? Нет, он не допустит этого. Покачав головой, юноша твёрдо дал знать: он не притронется к ней. Разве Надежда убрала бы ладонь? Нет, она терпеливо ждала ответа, как чего-то очень ценного, а иначе она бы давно махнула рукой на юношу, развернулась и ушла.       Весь образ девушки, этот жест больше походил на милость божества к несчастному последователю. Славе даже не верилось, и он на секунду усомнился: чуда нет, он просто уснул, и теперь согревать его душу суждено только снам. Но вот только юноша не спал.       — Я грязный.       Может, Надежда в полумраке не видит, в каком состоянии находится юноша? Может, теперь, услышав холодные слова, она отдёрнет протянутую руку, сморщится, уйдёт?       — Если не можешь принять мою помощь устно — возьми меня за руку.       На мгновение Слава перестал дышать. Ему чудится, или небесный голос щебечет над его головой — нежный, осторожный, девичий голос. И складывалось так, что юноша уже слышал что-то похожее, быть может, во сне?       — Ты уверенна?       Надежда кивнула. Тогда Слава положил свою ладонь в ладонь девичью. Их пальцы сплелись, а по коже пролетела волна мурашек.       И даже с одобрения и настояния девы Слава не мог прекратить думать: он оскверняет её. Дело не только в визуальной грязи — как-никак, он поклялся Варе в верности, обещал не прикасаться до других дев. Выходит, он оскверняет ещё и Варвару? А может, лучше сказать, предаёт её?       Пока юноша не мог оправдывать себя, Надежду ничего не беспокоило. Она только бросила взгляд на скрипку со смычком — юноша едва удерживал их в одной, свободной руке.       — Нам нужно переждать ночь где-то.       — Мне надо вернуться домой…       Слава сжал руку девы сильнее.       Неужели они наконец нашли друг друга?       Надежда покачала головой.       — До твоего дома слишком далеко, идти сейчас опасно, следует дождаться рассвета.       — Ты не понимаешь! Там матушка и отец. Они не знали, никто не знал о Двойнице, а если с ними что-то случилось? — Слава перевёл дыхание, бросив взгляд на Надежду, и ужаснулся: на её лице застыла синева, и взгляд потупился, словно от горячих слов очи её затмила пелена слепоты. И только благодаря этому взгляду юноша понял: его слова были грубыми и громкими.       — Это опасно! — молвила дева, призывая к голосу разума. — Тебе не следовало гулять по лесу в эту ночь. Ты должен был незамедлительно вернуться в отчий дом! — голос Надежды был холодным, но шатким. Неужели она боялась произносить эти слова?       Да, Надежда права. Славе нужно было вернуться как только второе солнце скрылось за горизонтом. Что же теперь думает о нём девица — что он настолько глуп, поэтому и шатался по лесу? Может быть, она права, и Слава самый настоящий глупец. Наивный глупец.       — Я… — юноша пытался подобрать нужные слова, слова для объяснения, но всё, что он смог сказать, было тихое «просто».       — До рассвета ещё далеко, — повторила Надежда, безотрывно смотря на юное лицо.       Что же теперь делать, как же быть? Слава знал, что нужно принять решение, но решимости ему бы у кого занять. Воспротивиться? Настоять на своём? Юноша знал: на каждое его слово у девушки найдётся противоречие, а попытки заманить Надежду в родительскую обитель у него не выйдут.       Первая луна — Лунница уже опускалась к земле, уступая место младшей сестрице. До рассвета и впрямь далеко.       Выждать рассвета не займёт труда, если есть, где ждать.       — И куда же мы пойдём?       Надежда сделала несколько шагов к младшей луне, потянув юношу за собой. Она не отпустила Славу даже когда тот ослабил хватку, рассчитывая на рассоединение их пальцев.       — В двух сотнях шагах к Месяцу стоит домик. Если в нём кто-то обитает — мы можем попросить помощи; если дом заброшен — не думаю, что кого-то смутит наше в нём пребывание…       — То был дом с белыми ставнями? — Слава догадывался, о каком домике идёт речь.       — Я не уверенна: всё же темно, а я к нему не присматривалась… но, кажется, дом стар, крыша пошатана…       — Он заброшен, — сухо произнёс юноша.       Надежда кивнула, поднимая ладонь с огоньком выше. Если бы этот юноша чувствовал себя лучше, он обязательно спросил бы деву о чуде на её ладошке, но сейчас же он предпочёл промолчать.       — Тебе, должно быть, тяжело. Я могу понести скрипку.       Слава опустил взгляд на инструмент. Да, что правда, то правда: он настолько выбился из сил, что даже родная вещь стала для него настоящей тяжестью. Отдавать музыкальный инструмент юноша не спешил: неудобно как-то. Что же это он, налегке пойдёт, пока руки девы будут заняты? Да и огонёк на её ладони, как же Надежда тогда путь освещать будет?       — Мне не тяжело, — солгал Слава.       Девушка вздохнула.       — Как хочешь.       Вначале Славе показалось: голос девы дрогнул, после он уловил в нём печаль, а через время и вовсе решил: слова Надежды слетели с её губ с раздражением. Может, не стоило так поспешно отвечать? Слова юноши задели девицу? Гадать можно до нового летоисчисления — гораздо легче поинтересоваться: в честь чего такой тон? Легче, если у тебя есть силы и время для выяснения, но у Славы не было ни того, ни другого, поэтому он выдохнул и опустил взгляд.       Следуя за младшей луной, дева и юноша продвигались к заброшенному домику. Идти быстро не получалось, и Слава не раз останавливался, чтобы отдышаться, и не раз спотыкался.       Прислонив скрипку к боку, юноша надавливал ей на синяк — так он заглушал боль и колкость, что обычно возникали от долгого бега, но, видать, и утомление способствовало её возникновению.       «Какой же я слабак», — если бы не присутствие девы, Слава сто раз выругал себя за слабость. Все юноши в их селе уже были похожи на мужчин, и, хотя Слава был с ними одного сезона рождения, он часто слышал оскорбления: многие называли его червём, смычком, дохляком, а кто-то даже кличал его выкидышем — оно и ясно, почему его так называли. Как ни посмотри, с одной стороны, обидные слова для юноши могли послужить сильной мотивацией, с другой — обидой и ненавистью. Слава старался не воспринимать это близко к сердцу, старался быть вежливым со всеми сельчанами, пока на самом деле в его душе зарождался тёмный корень.       Когда Слава вновь вздохнул, почувствовал: их с Надеждой пальцы по-прежнему были неразлучны, что явно смущало не только юношу. Надежда нередко покрывалась лёгким румянцем и метала взгляд по лесным просторам.       «Она такая милая, когда краснеет».       Когда они наконец подошли к дому, Слава заметил около своих ног белый комочек — заяц.       — Косой! Сколько лет, сколько зим? — не удержавшись от колких слов, юноша улыбнулся, замечая, как щёчки зверька надуваются.       — Не обижай его, он и так на тебя всё время жалуется, — приулыбнувшись, произнесла Надежда.       — Я и не обижаю его — он сам обижается! И с чего бы вдруг ему постоянно на меня жаловаться? — как ребёнок, воскликнул Слава, а следом сжал челюсть до зубной боли. Не стоило ему так резко отвечать, ибо волна мурашек пробежалась по всему телу, в том числе и по синякам и ссадинам.       Прежде чем войти в дом, юноша окинул его мрачным взглядом: крышу домика совсем скосило, труба развалилась, а некоторые ставни были забиты досками.       «Безлюдие».       Слава застал те времена, когда далеко от их деревушки жил один старик. Местные называли его отшельником — сам же он называл себя ведуном. Ещё до рождения Славы старик поселился подальше от людских глаз. Он не был злобным, да и смерти никому не желал, но хорошим собеседником назвать его язык не поворачивался, по крайней мере, у взрослых. С детьми же старик охотно шёл на контакт, нередко заманивал их жареной редькой и ягодами земляники к себе домой. Слава, как и все местные ребятишки, попался на короткую удочку.       «Продался за три ягоды земляники», — сказал отец, когда узнал, где побывал его сын и как он там оказался.       Старик умер прежде, чем Слава смог узнать его имя. Может, это и к лучшему: жителям деревушки осточертело, что старик детей к себе домой водит, и Богам только известно, что он с ними там делает и что им рассказывает. Перед его смертью родители многих детей хотели наведаться к старику за объяснениями, ведь дети ничего путём рассказать и не могли… Труп старика нашли через пару дней после его смерти. Слава не видывал мёртвого тела, но от деревенских слухов имел представления об ужасной картине. Говорили, что старик умер не собственной смертью — кто-то забил его молотком…       Когда дверь захлопнулась за молодыми, Надежда отпустила руку юноши. Заметив у печи кресло, она скомандовала:       — Садись туда!       — Но…       — Никаких но! — по резкости слов девы было понятно: она раздражена.       Слава не стал с ней спорить. Он уместился в кресле, с облегчением откинув голову на спинку. Выдохнул. Хоть от кресла пахло не очень и покрыто оно было пылью, юноша смог расслабиться.       — Если тебе мешает скрипка, я могу её подержать, — Надежда указала на инструмент, что теперь лежал на юношеских коленях.       «Подержать?» — Слава приподнял одну бровь. Ему показалось или эти слова прозвучали как-то непотребно? Да, ему точно показалось — всё это игра воображения, Надежда не могла намекать на что-то в этом роде. Ведь так?       — Нет, я положу её, эм… сюда! — сказал Слава без задней мысли. Он положил скрипку на пол у своих ног. После поглядел на деву и нервно улыбнулся. — Ты не устала? Может, мне…       — Нет, не нужно! — громко ответила девушка. Она вздохнула и принялась осматривать домик так, словно что-то потеряла, затем ойкнула и побежала к входной двери. Приоткрыв её, девушка терпеливо подождала, когда белый комочек заскочит внутрь, после чего закрыла за ним дверь на ржавый крючок.       За всеми действиями девы наблюдал Слава. Иногда он не понимал, почему Надежда нянчится со зверьком, как и не понимал, зачем он подкармливает наглую сороку. Интересно, где она сейчас? Сидит ли она на ветви, дрожит от страха или её кто поймал, да и съел? Слава надеялся, что с пернатой всё хорошо, и, хоть она его бросила, она была единственным другом, который мог слышать вредности и ругательства юноши, пропуская их мимо ушей, да и кислого сыра дома ещё пруд пруди — надо же его кому-то скармливать.       Надежда подняла одной рукой зверька, на второй у неё по-прежнему горел огонёк. Ловко уместившись с зайцем на ковре напротив кресла, она неловко улыбнулась юноше.       «Что ж, все в сборе».       Повисла тишина.       — Эм… — Слава понимал: нужно разрушить молчание, но, увы, он не знал, что сказать.       — Как ты оказался вдали от дома ночью?       Мысленно юноша поблагодарил Надежду за вопрос: теперь гнетущая тишина не давила на него.       — Это даже забавно, — начал Слава. — Матушка к вечеру решила варенье из шишек сварить, ну и отправила меня в лес за ними. Мы с сорокой вместе собирали шишки, точнее, это я их собирал, а она сидела у меня на плече… — заприметив на лице девы удивление, юноша замялся. — Что?       — Ты тоже дружишь с лесными обитателями?       Вопрос Надежды показался юноше странным и в какой-то степени глупым, ведь он мог ладить с кем угодно, если, конечно его не пытались сожрать, или проклясть, или убить.       — Бывает и такое… я даже с водяным дружбу веду.       — И ты его не боишься? — Надежда выпучила глаза.       — И чего его бояться-то?       — Вот как, — девушка задумчиво опустила голову. Слава же не понимал: его ответ расстроил деву или погрузил в тяжёлые раздумья? И о чём она могла думать? Неужели, как и все сельчане, Надежда решила: Слава тот ещё болван? Только нездоровые люди с нечистыми лясы точат.       Слава опустил плечи. Пожалуй, не стоило упоминать об этом.       — Что было дальше?       Поначалу юноша не понял, о чём говорит девушка, но, когда до него дошло, он выдохнул:       — После явилась Двойница. Я… — Слава смущённо опустил взгляд. — Я забрёл на полянку, которую ты когда-то исцелила, только вместо незабудок на ней росли ночные фиалки, — он бросил взгляд на девушку: она помрачнела. Стоит ли продолжать?       Поймав на себе требовательный взгляд, юноша только вздохнул и продолжил свой рассказ. Он рассказал всё, что с ним приключилось за ночь, с серьёзным видом, но, когда рассказ дошёл до части с лютым, он усмехнулся, вспоминая, как забрался, словно белка, на дерево. Как ему это удалось? Слава и сам не знал. Даже забавно: он стал одним из тех, кому удалось повстречаться с лютым и выжить, только другие боролись за свою жизнь, а он только забрался на дерево, да и упал с него.       Когда Слава заговорил о странных сёстрах на свадьбе, брови Надежды напряглись, а губы надулись. Заметив это, юноша прикусил язык и стал ещё более краток. Он намеренно не упомянул о колдунье и о том, что всё это время он искал её.       Закончив, юноша перевёл дух. Осматривая мрачный домик старика, он вдруг вспомнил те времена, когда домик был ярким: тогда по всем углам были разбросаны сушёные корни и цветы. На стенах висели яркие ковры и вышитые платки, картины. Всё-таки со смертью человека умирает и его дом. А дом юноши ещё даже не достроен — как же это раздражало. Всё, что успел сделать Слава из великой мудрости, это посадить дерево, а ещё ему нужно породить на свет сына, воспитать его. Тряхнув головой, Слава перевёл взгляд на Надежду. Ему совершенно не хотелось думать о «печальном» будущем.       И тут к горлу юноши подступил вопрос, который он давно откладывал, и, пусть сейчас неподходящее время, Слава больше не мог держать его в себе.       — Я давно хотел спросить, — осторожно сказал юноша. — Что тебя связывает с той женщиной? — Слава забеспокоился, что девушка могла не понять его вопрос. Зря.       Надежда вздохнула.       — А я-то всё думала, спросишь ты или нет, — она прикусила губу. — Эта женщина… когда-то она была моей наставницей.       — Наставницей? — переспросил Слава, резко выпрямившись. Не стоило ему этого делать, ведь приглушённая боль снова сковала всё тело.       — Да, раньше она обучала меня целичеству, магии и… самопознанию, но однажды я пошла против её воли, за что была изгнанна с родных земель.       — Это она обратила тебя в лилию? — забеспокоился Слава.       Надежда покачала головой.       — Я была обращена в плен по собственной глупости. Доверилась колдуну. Он обещал, что, если я исполню его желание, он обучит меня древнему искусству, с помощью которого я смогу отомстить бывшей наставнице. — Надежда вытерла слезу. — Я была в гневе… на неё… за изгнание.       — Что же попросил колдун?       — Выйти за него замуж…       Слава потерял дар речи. Попросил что? Но разве это не означает, что Надежда…       Сглотнув, юноша уговаривал себя отвести взгляд от девицы или хотя бы моргнуть, но он как баран продолжал глупо таращиться. Юноша хотел спросить Надежду, не послышалось ли ему, но что-то в глубине души подсказывало: лучше этого не делать.       Минуточку. Разве Надежда при знакомстве не уверила его в том, что она даже имени собственного не помнит? Это что же получается: девушка его обманула?       — А ты?       — Я отказалась, — Надежда потушила огонёк на ладони и обняла себя, пряча взгляд. — Он не сразу озвучил своё желание, сказал, что потребует платы после обучения, и, когда я наконец освоила древнее искусство, он незамедлительно потребовал исполнить его желание, но я отказалась. Думала, что смогу убежать от него, но… Ты, наверное, догадался, что было дальше…       — Он превратил тебя в лилию…       Надежда кивнула. В какой-то миг Слава заметил: взгляд девушки был прикован к скрипке. Надежда смотрела с печалью, и… юноше показалось, что в глазах девы мелькают прожитые годы. Её годы. Прошлое.       — Ты хочешь, чтобы я сыграл?       Девушка вздохнула, явно не ожидая вопроса.       — Да, но не сейчас.       «Не сейчас…» — повторил про себя Слава. Конечно, его мучил ещё один вопрос. Разве Надежда не должна пребывать в цветочном плену во время царствования лун? На самом деле, Слава крутил этот вопрос с тех пор, как встретил пару зелёных глаз в лесу, но озвучить его не удостоился. Вначале он решил, что мелодия скрипки пробудила Надежду, но после её откровения он засомневался. Что, если Надежда может превращаться в лилию, когда пожелает? Что она ещё может скрывать? Слава чувствовал: она намного старше его, но только сейчас окончательно убедился в этом. Для того, чтобы овладеть целичеством и магией, нужно по меньшей мере несколько лет, а древнему искусству — Слава сомневался, что девушка могла освоить его за год. Да и сколько лет она провела в цветочном плену?       — Прости… наверное, мне не следовало выдавать столько… — Надежда прикусила язык. — Ты теперь думаешь, что я изменщица или распутница…       — Я ничего такого не думал, — перебил её Слава.       Распутница? Ему такое даже в голову не пришло. Однако мысль об этом гаде, обратившем Надежду в лилию, не приносила ему спокойствие.       — Ты, пожалуй, уже устала сидеть на полу, давай поменяемся, — слетело с уст Славы, когда он уже приподнялся с кресла. Он не успел сделать и шагу, сморщившись от чувства, что тело словно прокалывает игла.       Надежда вскочила с места и подбежала к юноше, вцепилась в его плечи. Она была напугана.       Слава упал обратно в кресло, сожмурив глаза, лишь бы избавиться от ярких вспышек и головокружения, но, раскрыв их, он едва не поперхнулся собственной слюной, ведь пара лесных глаза смотрела на него.       Сердце юноши пропустило удар.       Находясь в постыдной близости к девице, Слава позабыл о всяком приличии, ведь он осматривал её лицо, теряясь в мыслях. Тяжёлые локоны падали на колени и стекали по груди юноши, отдавая особой теплотой.       Надежда краснела то ли от взгляда юноши, то ли от неловкости.       Наконец она разрушила тишину:       — Прости.