Шелест лепестков Надежды

Взросление не для меня:

Я молод духом,

Я молод телом,

Игрив и непоседлив.

Я только начинаю жить,

Но жизнь не сладка,

Когда есть в ней неполадки.

Родители мне говорят: «Взрослей»,

А я хочу играть как в детстве,

Хочу скакать, петь и танцевать,

Хочу вернуться в прошлое лето,

Когда свободен был я

И не возлагались на меня надежды

Отца и матери моей.

Я глуп и несчастен.

Я вырос,

Я повзрослел.

(Авторский стих)

      Солнечные лучи резали глаза, побуждая очнуться от затянувшегося сна.       Сложив руки на животе, юноша глядел в потолок. Ему потребовалось немало времени, чтобы осознать: ночь прошла. Настал день.       — Я уж думал, придётся искать красавицу, чтобы от её поцелуя очнулся мой друг.       Слава повернулся на голос. Моргая и ничего не понимая, он метал взгляд то на знакомую мебель, то на молодого человека у открытого окна, чеи тёмные глаза излучали нежность и усталость, а истрёпанные волосы намекали: юноша давненько не ходил в баньку.       — Как я здесь оказался? — слова давались с трудом, как несмазанный механизм, и всё оттого, что по горлу словно провели ветвями крыжовника.       Болезненно сглотнув ком в горле, Слава приподнялся на локтях. Он уставился на друга.       — Похоже, ты головой ударился, — промолвил Коля.       — Не только головой, — Слава прикусил уголок губы кончиком клыка. Малая боль помогала ему чётко осознавать своё положение. Он дома. У себя дома. Рядом Коля. Что же он пропустил?       Мышцы молодого лица напряглись. Слава пытался вспомнить, как же он оказался в родном доме, и от усердных попыток кружилась голова и клонило в сон. Как же ему хотелось отбросить голову на подушку и проспать ещё пару часов, ведь копаться в воспоминаниях минувшей ночи оказалось не самым приятным действием, ведь чем больше юноша пытался вспомнить, тем сильнее болела голова. И, когда ему удалось вспомнить всех тварей, что повстречались ему во время Двойницы, вспомнить свадьбу и Надежду, он выдохнул с неподдельным облегчением. Найти Славе девушку не удалось, зато она нашла его. Не значило ли это, что Надежда беспокоилась за блудного глупца? Она тоже искала его. Искала его… И, может быть, только благодаря ей Слава всё ещё жив, пусть и изрядно потрёпан. Это же всё же лучше, чем бездыханно лежать на голой земле. А ещё он вернулся домой, вот только как?       Как только первое солнце сменило царствование лун, Слава проснулся от тяжести ладони на своём плече. Распахнув очи, юноша уставился на девушку, как на невиданного зверька. Краснея, Надежда объяснила: она всего лишь хотела с помощью своего дара утихомирить боль.       Слава ей поверил. Он был не против избавиться от пульсирующей боли не только в области синяков и ссадин. Он слишком долго проспал в кресле, и теперь шея и спина кричали от возмущения.       Как бы девушка не настаивала, дожидаться подъёма второго солнца Слава категорически отказался. Дольше оставаться в доме умершего старца ему совершенно не хотелось, да и домой не терпелось вернуться, и вовсе не из-за того, что он соскучился по мягкой постели. Волнение за родителей никуда не подевалось.       Что ж, Надежде пришлось молча помочь юноше встать.       Бросив взгляд на скрипку, Слава задумался: стоит ли брать её сейчас с собой или благоразумнее вернуться за ней позже? С одной стороны, он не желал вновь расставаться с наследием, а с другой… идти до села далеко, лишний груз в не лучшее самочувствие будет обузой, да и как отреагирует матушка, узрев в руках сына «потерянную вещицу», он не знал.       — Я могу её после тебе принести, — словно прочитав мысли юноши, сказала Надежда. Хотя она действительно была способна читать мысли, ведь в первую встречу она не только могла прочесть скрытое от глаз, но и проникнуть в чужой разум.       «Надо будет с ней об этом поговорить», — Слава не знал, были ли известны его мысли девушке, но расспросить Надежду всё-таки стоило, но позже.       Они вместе преодолели лес, вместе вышли к родному селу, только Слава едва не выплюнул собственные лёгкие. Всё тело болело. Да, Надежда утихомирила боль юноши на какое-то время, но теперь она вернулась. Слава мог бы попросить Надежду снова избавить его от физических страданий, но он молчал, стараясь скрывать слабость. Заметила ли это Надежда, он не знал, но, даже если правда была ей известна, она предпочитала выдавать себя за незнайку.       Проходя по безлюдным улочкам, Слава не мог поверить: это его родное село. У многих соседей небольшие заборчики были сломаны или повалены, повсюду валялись бельё и сено. Телега старика, что жил на окраине, что-то забыла у дома Славы, она была перевёрнута, и не хватало одного колеса.       — Славно этим летом погуляли, — вырвалось с уст юноши.       Решив, что лучше зайти в дом с запасного выхода, Слава поманил Надежду к саду. Они прошли мимо клумб с цветами и яблони, что росла у них в саду ещё до рождения сына.       — Вы хорошо живёте, — бросила Надежда, когда они прошли мимо беседки. Её ещё в молодости соорудил отец. Когда-то они пили отвары в ней, а Ефим постоянно хвастался своим сооружением, без усталости расхваливая себя.       Парочка уже приблизилась к двери, как из дома вышел Ефим. Мужчина замер с открытым ртом, бросая взгляд то на Славу, то на Надежду.       Сердце юноши забилось словно у жеребца. Ведя Надежду к своему дому, он и подумать не мог, что дева столкнётся с его родителями. Глупо? Да, но боль, беспокойство и страх снова разлучиться с девушкой притупляли все здравые мысли. А теперь, когда отец узрел его с девкой, что он подумает о сыне? И что ждёт Славу после? Ссора? Скандал? Наказание?       Вот сейчас Ефим вернётся в дом, закроет за собой дверь и больше никогда не посмотрит в сторону сына, а матушка? Что сделает она, когда узнает?       Когда Ефим большими шагами приблизился к сыну, Надежда отступила, а сам Слава, зажмурив очи, приготовился, в лучшем счёте, к пощёчине, а в худшем — к удару.       Слава сморщился. Запах опилок, листвы и смолы резал ноздри, пока борода колола щёки. Ефим обнял его…       Юноша громко вздохнул, прижался к отцу и обхватил руками спину мужчины.       — Я переживал за тебя, — сказал Ефим       — Я тоже…       — Может, тебе воды принести или еды? Ты долго не спал, не проголодался? — спросил молодой голосок.       Слава глянул в сторону Коли. Да, сейчас бы он съел целый кочан капусты, но беспокоить друга не хотел, поэтому вежливо отказался.       Последнее, что помнил Слава, было то, как в объятиях отца он узрел пятна тьмы, а после погрузился в неё с головой.       «Должно быть, я потерял сознание».       — Коля, скажи, ты не видел деву с длинными волосами? У неё ещё руки обмотаны стеблями.       Коля смотрел на Славу долго, испытывающим взглядом, в котором читалась капля любопытства и упрёка.       — О какой такой девке ты говоришь? Неужели мавка тебе голову вскружила?       — Нет, она не мавка, она… — Слава вовремя захлопнул рот. Пусть Коля и друг ему, но не стоит сейчас рассказывать о Надежде: он может не так понять, всё же Слава поклялся другой, да и вопросов у Коли будет много. — Как ты попал в мою комнату?       — Хочешь спросить ,как я попал в твой дом? — Коля улыбнулся и уселся на край чужой постели.       Коля — не самый желанный гость в их доме, а всему виной матушка и её «вера в приметы». Посторонних в дом звать без полного состава семьи плохо, а когда отец возвращался с торгов, то видишь ли погода не та, или дома не прибрано. Слава же понимал, где на самом деле был зарыт дёготь.       — Людмила позволила.       — Матушка позволила? И…       Коля выдохнул.       — Не думаю, что её неприязнь к нам с сестрицей поуменьшалась. Когда ты был без сознания, твоя мать пришла к нам домой и попросила Риту приготовить целебных мазей для тебя. Конечно, Рита настояла на том, чтобы лично проверить тебя и исходя из твоего положения приготовить необходимые мази, и отвары. Рита на кухне с твоей матерью.       «Вот как», — Слава потёр лоб. Краем глаза он заметил: рукав его рубашки снова чист, а на запястье сверкают бусы.       — Меня кто-то переодел?       — Да, твоя матушка.       Матушка? Не похоже. Первым делом мать заметила бы бусы, ну и, конечно, сняла бы их, а может, даже забрала бы себе или спрятала до выяснения обстоятельств. Неужели друг врёт?       Коля не стал останавливать Славу, когда тот решил подняться с кровати.       Юноша задумался: почему это друг даже не возразит? Но чего ему препятствовать? Не мать же родная. Не только это рассуждение кружило в молодой голове: Рита приготавливает свои мази не за час, да и эффект от них не мгновенный, так что, должно быть, он проспал куда больше дня.       Едва не вскочив с кровати, Слава почувствовал что-то неладное. Заглянув под одеяло, он посмотрел на дверь, затем на Колю.       Сглотнув ком, юноша произнёс:       — Ты не мог бы выйти?       — Выйти? — переспросил Коля.       Слава кивнул.       «Матушка! Зачем было без штанов-то меня оставлять?» — вертелись слова на языке, но только произнести юноша их не мог.       — Коля! — вполне серьёзно сказал он.       — Что? — невинно хлопая ресницами, спросил друг.       «Может, и впрямь не понимает, — Слава прикусил язык. — Нет. Просто издевается!»       Пронзая друга горячим взглядом, Слава надеялся, что тот всё поймёт, да и поспешит покинуть чужие обители, или тому хотя бы станет неловко, но нет. Ничего, на что рассчитывал юноша, не произошло. Коля даже с места не сдвинулся. Он смотрел на друга, как кот, который наигранно не понимает, откуда под кроватью хозяина появилась мышь.       — Я сейчас в тебя что-нибудь кину!       — Ладно-ладно! — Коля развёл руками. — Девица смущена, — бросил он напоследок и вышел из комнаты, захлопнув за собой дверь.       — Сам ты девица! — обиженно пробормотал Слава, поднимаясь с кровати. Сделав шаг, юноша почувствовал лёгкое головокружение, но и оно в скором времени ушло. Он заглянул в шкаф, достал из него рубашку с поясом и — самое главное — штаны.       Снова посмотрев на бусы, юноша вспомнил про ночную свадьбу и трёх сестёр. Серебрянка… он точно уже её встречал…       Точно! Слава стянул бусы с запястья, спрятал их в тайник — под кроватью была съёмная доска, под которой стояла шкатулка. В ней Слава и хранил всё самое ценное, хоть и ценностей у него было немного.       Деревянная фигурка зайца — её отец подарил сыну на семилетие. Жемчужина — подарок водяного. Письмо дяде — его Слава написал сразу после ухода Ромы. Отправить не смог: просто не знал куда. Теперь в тайнике появились ещё и бусы, а ещё в нём был цветок — маленький, синий, он напоминал лотос и в то же время бессмертник, но главная особенность цветка — он находился внутри стеклянного шара. Разве не странно? Цветок в стекле — диво, да и только.       — Серебрянка… — Слава вспомнил.       После пятнадцатилетия в первый день осени в селе проходило испытание. Мальчик должен стать мужчиной и, как бы Слава не хотел участвовать в испытании, у него не было выбора.       В то время лето было коротким, а первый день осени — холодным. Стоя у Рекидолеки, Слава мечтал оказаться в тёплом доме, облачившись в сотню рубашек, но ни этого, ни того не позволено. Он и семь мальчиков одного сезона рождения стояли на берегу в одних штанах. Даже обувь была под запретом. Им предстояло пройти лес от берега реки до местного озера, и не важно, по какой дороге они пойдут — по длинной или короткой — главное добраться до Царственной пещеры. Разве это всё? Конечно, нет. В пещере нужно разыскать зимний цветок и принести его либо старосте села — показатель намерений юноши, знак, что он уважает нынешнего старосту, но в будущем желает занять его место, — либо можно отнести цветок самому старшему мужчине в селе — знак, что юноша хочет прожить столько же и стать старцем. А ещё цветок можно передать любой девице — это символ принадлежности. Своим жестом юноша показывает: эта дева моя, я намерен взять её в жёны. Передача цветка любому из членов семьи — показатель уважения.       Многие ребята не могли дождаться начала испытания. Многие, но не Слава. Ему было невыносимо холодно, да и срывать редкие цветы для него сродни просьбы божеству осушить реки. Бессмысленно. Да и страх перед неудачей рос с каждой минутой, ведь он знал, что ждёт его, если поражение перевесит жалость.       Когда завыл старый пёс, ребята сорвались с места. Каждый торопился, каждый хотел сорвать цветок первым. Они толкались и пинались, мчались со всех ног к озеру, пока Слава не решался и шагу сделать.       Сморщившись, юноша посмотрел на отца — он вместе с остальными мужчинами стоял, да смотрел на отдаляющихся ребят.       Слава знал: Ефим не верит в него. Ещё с детства сын был слаб, а обучить его искусству по дереву не выходило.       «Безнадёжный мальчишка», — юноша выдохнул, решительно сделав шаг вперёд. Пусть все бегут по короткой дороге. Он пойдёт по своей.       Направившись к дому отшельника, юноша, не доходя до него, свернул на дорогу. По ней он дошёл до леска около ивы и поспешил к обрыву.       Мальчик осматривал родные земли, он смотрел на нерешимость ребят переплыть озеро, ведь водяной в истерике бился о воду, явно стараясь прогнать незваных гостей, не подпуская их к лодке.       Слава усмехнулся. Неужто ещё никто не добрался до пещеры?       Прям-таки никто?       Когда юноша глянул под ноги, его сердце сжалось: стоять на краю да оценивать расстояние от ступни до воды страшно. Страшнее было оступиться. Но не только высота кружила голову несчастному юноше. Пара ребят, как и Слава, решили пойти по более длинной дороге, только вместо того, чтобы забраться на обрыв, они предпочли подобраться ближе к пещере по берегу озера — так им придётся плыть, но немного. И Слава не понимал, как они смогут выдержать ледяную воду.       Ребята, что стояли на противоположном берегу, тоже поспешили к ближайшему краю берега, к Царственной пещере.       Слава прикусил губу, когда пара мальчиков уже скрылись под обрывом. Конечно, Слава не стал бы прыгать — он вообще не хотел мочиться — и предпочёл спуститься по каменным ступенькам, которые с края обрыва вели к самому входу в пещеру. Это было опасно, но нежелание погружаться в холодное озеро было выше страха.       Спустившись по природным ступенькам, юноша осторожно прошёл по камням, расположенным вдоль стен пещеры.       Ступить в воду всё же пришлось, ибо она следовала в глубь пещеры. Благо, было не так глубоко: вода едва достигала до лодыжки, но и этого хватило несчастному юноше, чтобы сморщиться и покрыться гусиной кожей.       В темноту Славе погружаться тоже не хотелось, у него не было даже факела, но идти-то дальше надо, надо найти зимний цветок и как-то вернуться домой.       По правой стороне от входа в пещеру Слава смог нащупать проход, тёмный и узкий коридор. Он медленно продвигался вперёд, держа обе ладони на стенах: только так он мог понять, когда кончится коридор.       Когда каменные стены разделили две вытянутые горизонтально руки, Слава заметил впереди свет — вовсе не от факела. Этот свет походил на светлячков, только он был чуть ярче и намного холоднее.       Развилку из четырёх дорог освещали Капутики — так взрослые называли пещерные грибы.       Отец рассказывал сыну о них, да и многие грибники с восхищением передавали знания подрастающему поколению. А грибы были вовсе не такими, какими Слава представлял их себе. Ножка гриба ближе к каменистой поверхности была распухшей, а у шляпки же была тоненькой, как мизинец. Шляпка гриба походила на фасоль или же на сбежавшее из кастрюли тесто.       Слава знал, что сам гриб белый, как не созревший Дедан табак, когда крапинки на шляпке излучали голубоватый или синеватый свет.       «Капутики… значит, я двигаюсь в верном направлении», — подумал юноша, прежде чем поднять взгляд на четыре коридора. Из одного он пришёл, оставалось ещё три, так куда же идти? — «Или нет?..»        Одно Слава знал точно — пещера не опасна: в ней не обитают монстры или неупокоенные души, да и не большая она. Заблудиться возможно, но даже ребёнок со временем найдёт нужную дорогу.       Слава кинул взгляд на Капутики, и в мгновение ока его посетила идея.       Юноша провёл ладонью по шляпке гриба, и та сразу же приобрела светящийся, насыщенный голубой цвет, а после он провёл двумя пальцами по каменной стене около коридора, из которого он вышел.       Три полосы на стене напоминали волны: они светились, как и ладонь, как и шляпки грибов. После Слава подошёл к более светлому коридору. На стене около входа он вновь провёл пальцами. В этот раз юноша нарисовал цветок, а после, недолго думая, сделал шаг вперёд. Увы, в конце коридора оказался тупик, и юноше пришлось вернуться.       Следующий коридор, который Слава обозначил ласточкой, вёл в галерею из камней, похожих на зеркала, и каждое из них его пугало. Он смотрел на свои черты, вспоминая бабушку, дядю, мать и взгляд отца, а ещё он видел тонкое тело, настолько детское для его лет. Маленькие плечи достались ему от матери, она всегда попрекала сына за них, ворчала: «И зачем ты столько с моей стороны взял, брал бы с отцовской» так, словно в этом была его вина. Отец часто затыкал рот жене, когда новые оскорбления так и рвались из неё. Ефим старался подбодрить единственного сына. «Ты ещё не дорос просто, — говорил он. — Придёт время, и ты возмужаешь», — но чем чаще Ефим говорил это, тем заметнее был блеск лжи в его глазах.       Пока зеркала не вскружили юную голову, Слава поспешил вернуться к развилке. Он шагнул в четвёртый коридор и в этот раз никак его не обозначил.       Идти по узкому тёмному коридору стало для юноши настоящей пыткой, ибо время в нём словно остановилось и оставалось только мысленно считать шаги.       Когда вдали блеснул холодный свет, Слава услышал знакомые голоса:       — Я первый! Это я сорвал цветок. Я первый!       — Нет, я!       — Зато я вперёд вас добегу до села!       Это были голоса местных ребят.       Что? Неужели Слава пришёл после всех?       Вовремя прислонившись к стене, Слава даже не разглядел лиц ребят, да и попробуй разглядеть того, кто несётся как конь.       «Они даже меня не заметили», — опустив ресницы, юноша облокотился о каменную стенку коридора, марая её остатками голубого света на ладони.       Уже есть те, кто справился, разыскал зимний цветок, но ещё есть шанс добраться до села первым — стоит только поторопиться, — но Слава упрямо стоял на своём месте. Поначалу он ни о чём не думал, и, если бы кто спросил юношу: «что у тебя в голове?», Слава неспешно бы ответил: «Перекати поле».       Когда он оторвался от стены, и сделал один большой шаг, да неосознанно спросил сам себя: «Кому я отдам цветок?», он вздрогнул. Старостой деревни юноша не желал стать, а девочки, на которой бы он хотел жениться, нет. Отдаст цветок отцу — обидится матушка. Матушке — обидится отец. Какой же сложный выбор. Слава мог бы отдать цветок одному из самых старых жителей села, но, увы, они его недолюбливали, и, хоть Слава и уважал старших, он бы предпочёл оставить цветок себе, нежели отдать его старцу. Он возьмёт цветок, а через день и забудет, кто его ему преподнёс, а Слава не хочет быть забытым.       Вздохнув, юноша пошагал к залу.       Дыхание, шум шагов и урчание в животе — всё, что сопровождало его, но, когда юноша добрался до зала, наполненного синим и фиолетовым свечением, он раскрыл рот, бросая взгляд на каждый кусочек представленной перед глазами картины: в пещерном зале порхали голубые огоньки. Светлячки? Если бы. Слава не мог рассмотреть их: они всё время пребывали в движении, пока по всему пещерному полу в полнейшем умиротворении находились Капутики и кусты пещерного папоротника. Растения тянулись к берегу, прикрывая собой сиреневые воды, заглянув в которые Слава ненадолго застыл. Он даже не дышал, только всматривался в водный ночной портрет небес. Он был идеален. Каждая звёздочка, каждое созвездие на своём месте. Слава даже подумал: неужто это врата в небесные владения?       Резко выдохнув, юноша поднял взгляд на зимние цветы. Они росли у берега, всего пара штук, но был один цветок, что рос в центре пещерного озера — самый красивый и большой, — вот только лепестки цветка были не синими, а белыми, как ранний снег. Цветок словно кричал, манил, просил о помощи, и чем дольше Слава на него смотрел, чем громче становились мальвы, тем сильнее очи укрывала пелена, тем слабее становились конечности.        Когда юноша погрузился с головой в воду, цветок исчез, а вода будто обратилась в болото, что засасывало всё глубже юное тело. Слава не сопротивлялся, да он и не мог сопротивляться, лишь глотать воду и жмурить глаза.       Коснувшись дна, Слава успел сжать рот. Когда он выдохнул и выплюнул проглоченную воду, понял: он на суше, а на него смотрит девочка.       — Что? — голос юноши был слабым и пошатным. Слава сжался как ёжик, пока с кончиков его волос к спине пробегала вода. А ведь он так не хотел мочиться.       Перекинув взгляд с девочки примерно его возраста на пещерный свод, Слава обомлел. Небеса, настоящие небеса! Они спрятались в пещере ото дня, ожидая ночи. И от близости невиданного к макушке, юноше начало казаться: вот-вот, и это небесное отражение свалится на худощавое тело.       Пока Слава рассматривал маленький пещерный мир, девочка выдохнула:       — Ты человек? — спросила она.       Не понимая, к чему вопрос, Слава вздрогнул да кивнул.       — Но ты же ребёнок, — с ноткой обиды сказала она.       «Что? — Слава приподнял одну бровь. — Это часть испытания?»       — Не смотри на меня как на межеумка, это я должна так на тебя смотреть! — девичий голос был резким. Он напоминал Славе голосок старшей сестры: она всё время ходила как тёмная туча, а ещё она любила командовать. — Ты не должен был сюда провалиться! Тебе, что же, белый цветок явился?       — Ты о… — не успел Слава договорить, как девочка, задрав нос, продолжила:       — Не думала, что кому-то из вашего поколения явится Небесный светик, — немного помолчав, она продолжила: — Хотя давно пора вас проучить. Вам, людям, лишь бы цветы рвать. Что, занятий других нету? Вы хоть представляете, насколько ценны эти цветы? А из-за вас их с каждым летом становится всё меньше и меньше! Пятьдесят лет назад всё ночное озеро было покрыто Сакирами, а теперь только берег!       «Сакирами… это она про зимние цветы?»       — Как ты теперь возвращаться будешь — я без понятия, — девочка развела руками и направилась прочь.       — Подожди! — окликнул её Слава, поднимаясь на ноги, да дрожа от холода. — Что мне теперь делать?       Девочка обернулась. Лицо её стало каменным, а взгляд серьёзным, и это совершенно ей не шло.       — Что хочешь, то и делай, — сказала она.       — Но-но…       — Что?       Резкий тон заставил Славу сутулиться. Что он должен сказать? Что ему нужен цветок? Что он не понимает, куда провалился, и теперь найти дорогу домой не по силам?       — Почему… — пухлые, ещё детские губы потягивали. — Почему цветы ценны?       Девочка нахмурилась. Небось не ожидала такого вопроса.       — Все цветы ценны… — она поправила серебристую прядь волос. — Они ведь живые и могут думать.       — Могут думать?       Девочка кивнула.       — Тебе что, не ведома легенда о ступенях жизни? — когда Слава отрицательно покачал головой, девочка вздохнула. — Вы даже этого не знаете! Что нынче творится с людьми! Как-никак, новое время настало! Ладно, слушай и запоминай, может, когда-то другим расскажешь — глядишь, и люди поймут смысл. Когда душа зарождается в Зароша, её спускают на землю, но, чтобы ей воплотиться в тело человеческое, сначала она должна стать камнем, после — цветком, после — животным или птицей, да даже насекомым, а затем уже в людину. Есть множество ступеней, перечислять замучаешься, но самое главное условие для воплощения в новое — душа должна пройти путь до конца. Вижу, тебе не ясно! Проще говоря, от юности до старости, смерть должна быть естественной. А вы! Срывая цветок, обретаете душу на повторное воплощение, и так она останется цветком, а не пойдёт дальше!       «Дальше? — задумался Слава. — Кажись, в детстве бабуля что-то похожее говорила».       — Человек — это конечная точка?       Спустя минуту молчания девочка ответила:       — Нет. Ты… хорошо, я выведу тебя из пещеры, но ты вернёшься без цветка.       Слава опустил взгляд. Он не понимал эту девочку, и не сказать, что он полностью и правильно понимал её слова. Нельзя срывать цветы, и от части Слава был с этим согласен: ему не нравилось, когда растения губят понапрасну, по прихоти, но ведь многие цветы лечебные, а отвары из них необходимы больным людям. Что же это получается: жизнь цветка дороже человеческой?       «Путаница какая-то», — думал Слава, качая головой.       — Я не буду срывать цветок, раз их количество постоянно уменьшается.       «Да и времени нет», — а ещё Славе по-прежнему было ой как холодно, особенно ногам, ведь холодный каменный пол пещеры обжигал ступни, из-за чего юноша нередко переступал с одной ноги на другую. А традиция? Что ж, сейчас ему было на неё наплевать.       — В самом деле? — девочка выпучила свои зелёные очи. — А как же ваша глупая традиция? Ты не собираешься отдать цветок старшему?       Слава пожал плечами, в то же время поднимая всевозможные воспоминания, связанные с местными и неместными девицами. Эта девочка… откуда она знает столько?       — Ты удивлена?       — Да, — честно ответила она, — ты так быстро либо сдался, либо понял смысл моих слов. Это… необычно. Обычно вы, люди, любите делать всё наперекор. Запрещать вам что-то — себе дороже, а ты…       — Ты так странно говоришь, словно к тебе это не относится. Ты, что же, не человек? — ни одна мышца на юном лице не напряглась, и он это знал, как и знал, что от его пристального взгляда девочке стало неловко, и, когда она отвела взгляд, Слава почувствовал себя загадочным существом или духом-хранителем пещеры, а эта девочка — обычная глупышка, что забралась не туда.       — Не совсем, — приподняв брови, сказала та. — Я не искала своего призвания, а была рождена с ним, с ответственностью и… а чего это ты себе позволяешь? Должна я что-то рассказывать о себе незнакомцу. Хотя бы преставился.       — Слава, — назвал юноша своё имя, не вспомнив об осторожности.       Словно заподозрив чужие мысли в молодой голове, девочка поспешила представиться в ответ:       — Серебрянка.       — Красивое имя.       — Твоё тоже неплохое, — усмехнулась Серебрянка.       «Неплохое?» — подумал Слава, но молчание было для него качелей, что тянулась в сторону раздумий.       Юноша старался быть немногословным, говорил кратко, но чётко, хоть губы и дрожали от холода. Он старался быть хорошим слушателем, ведь что-то ему подсказывало: Серебрянка желает быть услышанной. Она вела юношу через лабиринт, который, судя по предположениям Славы, был под тоннелями, по которым он ходил, когда искал зимний цветок.       Пока они шли, Серебрянка успела сочинить множество сказок или поведать правду. Она говорила много, громко, иногда даже запиналась, но не замолкла.       Когда они вышли из пещеры в лесок, Слава заметил: второе солнце близко к горизонту.       «Неужели мы так долго шли? Интересно, взрослые знают об этих ходах?»       Не успел Слава поблагодарить Серебрянку за помощь, как та робко произнесла:       — Я хочу отдать это тебе, — девочка вытащила из кармана сарафана стеклянный шар, внутри которого находился зимний цветок.       Слава поглазел на удивительную вещицу, после — на Серебрянку.       — Ты же говорила, что цветы нельзя срывать, — он смотрел в упор на бледное лицо девочки, теряясь в мыслях и не понимая, к чему такой подарок.       — Это другое. Это на сохранение. Эти цветы распускаются зимой, но не вянут, а замерзают до конца зимы, как лягушки, весной и летом они цветут, осенью темнеют и дают семена. Когда-нибудь люди их уничтожат… Когда придёт время, разбей стеклянный шар и посей семена подальше от людских глаз.       Как только ладоней юноши коснулся холодный шар, Серебрянка исчезла.       Слава сыскал дорогу к селу. Он хорошо ориентировался на родной земле и теперь знал, что у их пещеры есть второй выход, который вёл прямиком в лес и не был обозначен на сельской карте.       Прежде чем явиться в село он припрятал подарок под камнем около сельских пещер. Завтра он за ним вернётся.       В родных селениях ждали только его. Слава пришёл последним, а когда отец спросил, где же цветок, юноша ничего не ответил. Конечно, он мог показать всем переданный ему в сохранность зимний цветок, он мог рассказать всем те сказания, что открыла ему Серебрянка, но он не стал. Не имеют смысла те слова, которые ещё в устах дрожали от нерешимости и страха, и, самое главное, юноша знал: что бы в ту минуту он ни сказал, ему никто не поверит — решат, что он глупо оправдывается, а если предъявит доказательства — стеклянный шар, — то взрослые отберут его, как матушка забирала у сына все ценности, и тогда все сельские ребята станут кличать его умалишёным, а старцы с ужасом будут смотреть на подрастающего юнца, ведь взрослые боятся необъяснимого, боятся необычного, боятся нового — Слава был в этом уверен.       В тот вечер юноша вернулся домой с низко опущенной головой.

***

      Слава рылся на чердаке уже как час. Мать с отцом, конечно, не знали, что их сыночка не лежит в постели.       После того как Слава припрятал бусины, он спустился на кухню, где его ждали Коля с Ритой и чересчур обеспокоенные родители.       Рита осмотрела его и, прежде чем уйти, вручила мазь — по её словам, она убирала боль и способствовала скорому заживлению.       Как только гости ушли, мать подбежала к сыну и хотела обнять, но Слава отошёл от неё. Сославшись на плохое самочувствие, он вернулся в свою комнату, где пролежал остаток дня и ночь в раздумьях.       К утру к нему в комнату без стука вошла мать. Слава, дабы избежать мучительно долгих разговоров, притворился спящим, и Людмила, выдохнув, ушла.       Утром, рассчитав время, когда мать уходит за водой, а отец что-то мастерит в сарае, Слава незаметно вышел из дома через западную дверь. Хорошо хоть, лестница стояла у дома.       Так он прокрутил свою маленькую аферу. Конечно, юноша беспокоился за родителей, за друзей и знакомых во время Двойницы, но сейчас… Проще сказать, он не хотел ни с кем разговаривать, особенно с матушкой после всплывшей правды, связанной с исчезновением скрипки.       С отцом он также старался не разговаривать, ведь он застал их с Надеждой и, должно быть, был зол, или же разочарование спустилось на его плечи.       Маленькое недопонимание ранило сердце юноши, но гордость и стыд сковывали руки, закрывали рот.       Зачем Слава забрался на чердак? Он уже давно обещал Надежде принести достойное и, самое главное, приличное для неё платье. Когда-то матушка была стройной, но после рождения единственного сына пополнела. Тогда она лучше следила за собой, носила красивые наряды, а после просто не смогла от них избавиться. И, как принято у народа, старые вещи отправлялись либо на чердак, либо в сарай.       «Всё какое-то обычное», — думал Слава, поднимая очередную «тряпку» с пола. Он устроил такой погром.       — Дитя моё, что же ты делаешь? — прозвучал знакомый голос.       Слава обернулся.       Людмила карабкалась по лестнице к дверце чердака, но ещё не забралась на него.       — Матушка, что же ты сама делаешь? Упадёшь! — встревожено воскликнул юноша, помогая Людмиле забраться на чердак, ведь просить её спуститься смысла не было: мать была упряма как осёл. — Снова банки для варенья понадобились или бутылки для бражки?       — Что ты, не, ещё не сезон. Я твоё ворчание услышала, сначала подумала: ты из дома ворчишь, не сразу сообразила, что на чердаке, — Людмила обвела взглядом царивший беспорядок. — Ты зачем в моих старых вещах роешься?       — Я… — Слава осмотрел гору «тряпок». — Я обещал кое-кому, кто нуждается, принести одежду. Это будет подарок…       — Женскую?       — Да, — предпочёл юноша горькую правду вместо сладкой лжи. Сколько бы он не ожидал упрёков и вопросов, их не было, а Людмила села на пыльную тумбочку — её смастерил отец, но отчего-то в доме она не прижилась, зато нашла своё место на чердаке.       — Вот это неплохое, — Людмила подняла с пола голубой сарафан, самый простой, зато яркий.       — Нет, не думай, что он подойдёт.       — А твоему отцу нравилось раньше.       Повисла тишина.       Матушка следила за тем, как сын усердно копается в её старых нарядах. Она молчала, и это слегка давило на юные нервы.       «Чего не возмущается, чего молчит?» — лезли в голову мысли. Вскоре Слава не выдержал, присел на корточки возле матери и произнёс:       — Ты хочешь мне что-то сказать?       Матушка бросила на сына взволнованный взгляд. Казалось, ещё немного, и она заплачет:       — Ты хорошо себя чувствуешь? Ничего не болит?       — Всё прекрасно, видать, и вправду Риткины мази волшебны, — Слава не знал, лживо ли его заявление или нет, ведь синяки всё же неприятно покалывали, но они не болели, да и головная боль прошла. Хотя осталось кое-что — то, что Слава хорошо ощущал, но не мог понять, что же это. — Матушка, почему ты не любишь музыку? — внезапно для себя выдохнул Слава. Как же долго он откладывал этот вопрос, как же боялся его произносить, а теперь же он не понимал, откуда появлялись страх и нерешимость, ведь это обычные слова.       — Это вовсе не так.       Слава вопросительно приподнял бровь да мать посмотрел.       — Ты не любишь, когда я играю на скрипке. И не любила, когда на скрипке играл дядя.       — Я боялась, что он и ты накличете на себя беду.       — И как бы мы это сделали? — фыркнул юноша.       — Ты и части не знаешь, вот и не понимаешь!       — Так расскажи!       Людмила вздохнула. В руках она то сжимала, то разжимала голубой сарафан.       Она выдохнула:       — Эта твоя скрипка когда-то была нашей семейной реликвией. Ромашке, — так матушка иногда называла своего брата, — скрипка досталась от нашего отца, а ему — от его отца, и так далее. Я любила, когда отец играл нам с братом перед сном, тогда я тоже хотела научиться играть на скрипке… не удивляйся так, сынок! Да, было и такое. Но играть мне было не дано, не получалось, да и скрипкой владели в нашем роду только мужчины. Всё было прекрасно, пока один мужик, неместный, не услыхал отцовскую игру. Он, не знаю зачем, — наверное, хотел завладеть диковиной вещицей или обменять её, — начал умолять отца отдать ему скрипку. Этот мужчина приносил нам шубки, он приносил мёд, одежду, драгоценные камни в надежде на обмен. Но отец был неприступным. Тогда мужчина ушёл, но напоследок крикнул: «Ты ещё об этом пожалеешь!» Прошли года, мы и позабыли об этом чудаке, пока однажды один очень влиятельный старик не пригласил отца на свадьбу своего старшего сына. Отец принял приглашение, он взял нас с братом с собой, мы ели, пили, танцевали, смеялись, пока отца не попросили сыграть. Его игра была великолепной, и я уверена, что все с замиранием сердца слушали её, но старику не понравилось, и его сын оказался там самым чудаком. И… когда отцу отрубили руки, Ромашка подбежал к нему, он плакал и плакал, а я не могла сдвинуться с места. В ту ночь мы едва смогли добраться до дома. Матушка едва не упала на ровном месте. Она отправила нас с Ромашкой в комнату. Через день отец скончался, и, о Боги, как же он мучился…       Слава сглотнул ком в горле, чувствуя, как сердце болезненно сжимается. Ещё ни разу он не сталкивался с настолько горьким откровением. Вот она — жестокая истина.       — Не волнуйся: этих монстров потом казнили, — словно почувствовав тревогу сына, сказала мать да продолжила свой рассказ: — Ромашка долго тосковал по отцу, играл по вечерам. Скрипка стала для него наследием, для меня — страхом. Я боялась, что брата настигнет та же участь. Через год после смерти отца нам с матерью пришлось покинуть родной дом, нам было трудно без него… матушке в особенности, и она пошла на службу к одной молодой девке. Мать помогала ей по хозяйству, взамен получала еду и ночлег. Эта молодая девка, фу! До сих пор противно о ней вспоминать! Она любила, когда вокруг неё мужики вертятся, а Ромашка не обращал на неё внимание. Однажды эта распутница попросила сыграть для неё, тогда брат сказал, что дева недостойна его игры… И после этого все мужчины, что бегали за распутницей хвостом, начали отзываться о брате, мол, ничего не умеет, слабый, ленивый, кто-то даже осмелился сказать, что брату не по нраву женщины. И местные девки усомнились в его достоинстве. Я так предположила, что это всё из-за неё. Говорила я брату забыть о скрипке! Женись, построй дом, но… И в конце концов Ромашка ушёл, оставил нас с матерью одних. После мы смогли увидеться только на моей свадьбе…       — Я и не знал… — выдохнул Слава, скрывая боль в голосе.       «Так вот как умер мой дедушка и вот почему отношения матушки с дядей были столь напряжены…»       — Откуда бы тебе знать, если я не рассказывала. Пойми, я просто не хочу, чтобы с тобой что-то случилось, не хочу, чтобы соседи ставили тебя в дурной пример. Прости меня… когда ты стал пленником Двойницы, я так беспокоилась за тебя, — Людмила прикрыла лицо ладонями. — Я всю ночь очей не сомкнула, и Ефим тоже.       — Матушка, ну что ты, всё ведь теперь хорошо, — Слава потянулся к матери, но та оттолкнула сына да улыбнулась, и от этой улыбки нажитые морщины расплылись по лицу, а из-за косынки выглянул седой волос.       Только сейчас Слава понял, как же стара его мать.       Людмила поднялась с места, подошла к сундуку, что стоял в углу, и достала из него платье цвета молодой сирени.       — Смотри! Может, это подойдёт?       Слава окинул взглядом платье — не то сарафан, не то рубашка, — что же за диковина такая?       «Действительно, необычное», — подумалось юноше. Но больше всего Славе понравился окрас вещицы. Вещицы сиреневого цвета считались роскошью, не каждый мог их себе позволить, в особенности простые смертные.       — Откуда, матушка?       — А? Твой отец подарил. Помнится, это было ещё когда я в девках ходила, ещё тогда он мог себе позволить отправляться на другие земли… — Людмила поджала губу да взгляд опустила.       «Что это с ней?», — спросил себя юноша, замечая печаль в старых глазах и какой-то отблеск прошлого.       — Слава, — тихонько произнесла она.       Юноша напрягся. Не каждый день мать обращается к сыну с печалью и серьёзностью, неужели он в чём-то провинился? Нет, тогда бы она была зла, не разговаривала бы да воротила нос.       — Я понимаю, к Варваре твоё сердце холодно, но пойми: мы уже пообещали её семье взять девочку в своё гнёздышко. Утром, прежде чем ты вернулся домой, я отправила родителям Варвары письмо, в котором объяснила, что произошло, и написала…       — Что написала? — Слава вскочил на ноги.       — Пару дней назад мне пришёл ответ, родители Варвары интересовались, всё ли с тобой хорошо.       — И что же матушка написала?       — Мы пришли к решению: вам с Варварой лучше вступить в союз немного раньше.       — Матушка, как это понимать? — резкий голос резал не только собственный слух, но, по видимости, ещё и материнский, ведь стоило Славе пробормотать эти слова, как она сморщилась и опустила взгляд.       — Варя приедет к нам на днях и через пару дней станет твоей женой. Ты не рад?       Слава едва не упал. Они что? Но… как же Надежда…       Юноша смотрел на старые стены чердака, на пустые сундуки, из которых он выронил наряды на пол, смотрел на погрызанные молью сарафаны и не понимал, ради чего он вообще устроил погром. Чтобы подарить когда-то ценную матери вещицу чужой девушке? Но разве после всего пережитого Надежда остаётся для него чужой?       Когда мать взяла сына за руки, он не отвёл взгляд.       — Не переживай, мы с Ефимом решили, что тебе не нужно достраивать дом: вы будете жить у нас. В тесноте, да не в обиде.       «А меня вы спросить не хотели?» — вертелись на языке слова, но вместо ядовитых слов юноша поднял очи на Людмилу. В её мокрых от слёз глазах он видел своё отражение. К удивлению, ни злость, ни недопонимание не сковало его лицо, а печаль. Или это отражение того, как мать видит сейчас сына?       Слава улыбнулся. В его улыбке не было ничего тёплого.       — Я буду ждать… — тихо сказал он.       Людмила кивнула.       — Я рада.       Пожалуй, Славе давно следовало понять: он уже не ребёнок, и долг выше желания и чувств.       Ему давно следовало догадаться или хотя бы спросить, почему матушка недолюбливала скрипку и его игру. Понять, как порой опасна простая мелодия, сыгранная перед завистниками. А ведь он тоже мог поплатиться за свою страсть. Тогда, на ночной свадьбе, страшно представить, что бы сделали нечистые, если бы игра пришлась им не по нраву. А ещё ему давно следовало понять: Варвара — его будущая жена, и отступить от неё значит опозорить ни в чём не повинную деву, опозорить себя, как тогда, на испытании, когда юноша явился в село без зимнего цветка, и, самое главное, это означает ещё больше разочаровать родителей.