Шелест лепестков Надежды

Прости, я совершила глупость:

Я выбрала любовь, а не почёт,

Я выбрала несчастья,

Я выбрала уход,

Уход мой с земель моих.

Я потерялась в гневе,

Я предалась мечте.

А ты? Что выбрал ты?

Ты передал, ты забыл,

А я-то помню и люблю,

И буду ждать в плену,

Когда вернёшся ты ко мне.

Помни: я

всё ещё жду.

(Авторский стих)

      Царство ночи сменилось царствованием дня. Новый правитель велел избавиться от плена сновидений и приступить к труду во благо завтрашнего дня. Как было велено, так было сделано, и Надежда с первых лучей солнца бродила по заброшенному домику с метлой. Не сказать, что дева трудилась изо всех сил, она лишь только отвлеклась на мгновенье от мыслей, переживаний.       Ночью Надежда не смогла сомкнуть очей, всё думала, как там юноша. Одна гнетущая мыслёнка растянулась на всю ночь и, даже когда настало утро, не покинула её.       Когда взошло второе солнце, Надежда распахнула на окнах ставни. Так дышать в дряхлом домике стало легче, и некогда обители отшельника больше не казались ей столь отчуждёнными да мрачными. А после девушка улыбнулась пушистому комочку, что, весьма явно, только что проснулся. Но разве девичья улыбка явилась только от сонного косого? Вовсе нет. Белая шёрстка зайчика впитала грязь и пыль, но, пожалуй, самое забавное — это то, что заяц нашёл где-то паутину и теперь его животик был полностью ей обмотан.       — Не сердись, — ласково произнесла девушка, — это тебе не к лицу, — отложив метлу, Надежда потянулась к зверьку. Она поглаживала его по мягкой головке, а после помогла избавиться от паутины. — Так лучше? — Надежда задержала взгляд на зайце. И вдруг осознание обрушилось на милую девку как снег средь бела лета. Всего пару лет назад косой был её единственным другом и не самым лучшим собеседником. И, хоть он был с ней рядом, она всё равно знала, что такое одиночество. А теперь у неё есть торопливый, немного чудаковатый друг с дивным инструментом. И потерять его для девы значило обречь себя на безмолвие.       Стряхнув дурные мысли, Надежда улыбнулась от воспоминаний о юной улыбке, но опечалились, припомнив, чем закончилось их знакомство. Ненароком она ранила юношу, а после пообещала о нём позаботиться, но небеса решили иначе. Они свели потерянную девицу с её старой знакомой.       Иногда Надежда представляла, что было, если она не пропала, если бы явилась в назначенное время на назначенное место. Представленные возможные события пугали и одновременно смущали девушку, и, хоть после она сама отвернулась от юноши, не прошло и пол-лета как Надежда отказалась от своих убеждений. В тот миг, когда Слава протянул ей руку, убеждая её принять то крошечное счастье, что он мог ей предложить, она вспомнила холод мрака и скрежет тишины. Все твёрдые убеждения разбились о веру, разрушили страх и отчаянье. И, может быть, теперь она разрушит давнее проклятие?       Когда круговорот мыслей стих, а тишь застыла в дряхлом домике, девица ойкнула. Она оглянулась на окно, ведь кто-то усердно продолжал в него стучать.       Отпрянув от зверка, девушка подбежала к окну, ожидая увидеть стройную фигуру с тёплой улыбкой, но все надежды разрушило чёрно-белое пятно. Птица перепрыгивала с одной лапки на другую, при этом постукивая клювом по стеклу.       — У нас гостья, — промолвила дева, раскрывая окна.       Птица залетела внутрь, покрутились по дому да присела у дивана.       — И почему же ты прячешься? — Надежда проследовала за пернатой-хвостатой гостьей. Обойдя кресло, она наткнулась на одинокую скрипку, около которой сидела сорока.       Девушка подняла музыкальный инструмент. А он был значительно тяжелее, чем помнила девица, или, быть может, она стала слабее? Но цвет и форма идеально сохранилась, даже не глядя на мчавшееся вокруг мира время.       «Это действительно она?» — родной голос в девичьей голове сочетал нотки любопытства и опасения.       Сквозь ресницы дева глядела на диковинную вещицу, стараясь найти в ней отблески потерянного прошлого, того, от которого она сама пожелала отказаться и которое теперь так тяжело принять.

***

      Жёлтое свечение тянулось по летней почве, стремясь разыскать живой дух, что призвал его из недр земных. Оно вовсе не грозило навредить лесным обитателям или заполонить собой пещеры да самые тёмные уголки мира.       Яркий свет от любопытства, протягиваясь по лесной тропе, столкнулся с человеческой плотью. Как жаль, что он не смог добраться до души, что взывала к нему… Погиб.       — Это… — звонкий мужской голос обжёг тишину да напомнил звёрям об их соседях.       — Хранислав! — юная девушка прыгнула на мужчину сзади и обхватила тонкими руками его шею.       Хранислав тихо выдохнул. Он вполне себе ожидал столь шумного появления девы и к её наглости привык, но всё же стянул с себя девичьи руки и поспешил отстраниться.       — Милка, — так Хранислав называл лесную девку за её милоту, — сколько раз тебе говорить: мне запрещено касаться незамужних девок, и тебе не следует кидаться на неженатых мужчин!       — Но ты ведь возьмёшь меня в жёны? — на первый взгляд, наивная улыбка, но на самом же деле хитрая, словно лисья, и, игривая, она манила мужчину вкусить запретный плод.       Как же Милка любила издеваться над своим возлюбленным, и как же он забавно хмурился от столь смущающих слов.        — Ты покраснел.       Хранислав помахал ладонями, словно пытался отпугнуть румянец и бушующий жар.       — Я… Милка, — вполне серьёзно сказал он, — зачем так с налёту? — покосившись на девичий смех, Хранислав продолжил, вот только холодность пошатнула голос: — И… ты снова духов призывала?       Дева прервала смех. Она застыла, смотря долго и задумчиво на возлюбленного. И наконец сказала:       — Ты ведь знаешь: таковы условия перед обрядом.       — Да, но ты помнишь самое главное условие?       Румяна сменились гусиной кожей, тепло в груди — холодом. Что за вопросы! Конечно, она помнила. Помнила все пять условий для обряда. Будь благословлён духами. Будь добр ко всему живому. Чти мать свою и отца своего. Отрекись от всего ощутимого. И пятое — не будь любимым до второго круга жизни.       Милка выдохнула. Всего-то нужно подождать двести восемьдесят восемь лет, и тогда они смогут наконец поддаться чарам, искушению, но вот проблема: нынче люди по столько не живут, а ожидать от Хранислава вознесения равносильно ожиданиям урагана в ясную погоду. Он слишком благотворит своих предков, а те чересчур требовательные.       — Но я могу взять тебя за руку? Обещаю: как только мы дойдём до села, я отпущу! Никто и не увидит! — детская надежда в юном голосе резала мужской слух, и, как бы там ни было, он твёрдо ответил:       — Не стоит.       «Не стоит», — повторила про себя Милка, да опустила голову.       Они шли вровень, но, когда на горизонте показались знакомые дома, Хранислав прибавил шагу. Девушка едва за ним поспевала, она даже не думала обижаться, ведь знала, насколько суровы местные обычаи, как и знала, куда так торопится её «друг».       Храм около конюшни существовал, казалось бы, несколько сотен лет, ведь, сколько себя помнила дева, он всегда стоял на своём месте, да и наставница рассказывала о нём в детстве так, словно он был особенным, а значит, и старинным, ведь почёт и уважение приходят не за одно лето. А ещё в храме было вычерчено более пяти десятков имён — и женских, и мужских, — и все они принадлежали к одному роду.       Хранислав склонился у столика с фруктами и ягодами. Хоть и было светло, он зажёг свечу, упал на колени и затараторил:       — Предки мои, боги мои, даруйте мне…       «Не обязательно вставать на колени», — хотела сказать Милка, но она знала, как может злиться Хранислав, если перебить его во время обращения. Весь этот храм принадлежал его семье, как и конюшня и дом на краю села, и все эти имена на стенах — это имена всех покинувших явь его родственников.       Как славно, что теперь Хранислав разрешал ей посещать храм своих родных, хоть и по обычаям посторонним в такие места вход был запрещён. Разрешить-то разрешил, но не больше трёх шагов с порога храма.       Иногда, стоя у входа в родовой храм, дева глядела в спину любимого и представляла, как через пару лет после их свадьбы храм освятят детские голоса, они будут повторять за отцом, радуя прародителей. Но, сколько бы дева не представляла себе столь счастливое будущее, она прекрасно знала, что в ближайшую сотню лет ей предстоит ходить по лесу, помогая заблудшим душам, да и наставница скорее затянет на её шее петлю, нежели позволит отказаться от своего предназначения.       После обращения Хранислав предложил деве прогуляться по лесу, но она настояла посетить конюшню. В лесу она родилась, в нём и выросла, а сельские просторы всегда рождали в ней любопытство. Хотела бы она прогуляться по улицам, поглядеть, как живут люди… но вот незадача: для местных она была чужаком, загадкой, а, как принято, людей это пугает, особенно взрослых. Только поняла дева это тогда, когда, не внимая предупреждениям наставницы, отправилась в ближайшее к их хижине село. Ей тогда было от силы лет десять, ребята, что повстречали её, были значительно старше; все они рассматривали девочку с ног до головы и задавали вопросы, слишком много вопросов, от которых кружилась голова.       Конечно, столпившиеся детки привлекли внимание. Одна женщина прогнала их, велев идти по домам. Заметив Милку, она охнула, обнажая свои жёлтые зубы.       — Прочь! Прочь пошла! Дочь Полыни! Боги упасите! — вопила женщина, распугивая местных ребят и приманивая взрослых.       Милка поздно спохватилась. Когда она уже собралась дать дёру, её схватили за руку.       — Ты погляди на неё: не дитя, а хозяйка леса! — это сказал мужчина, он и удерживал девочку, рассматривая её лицо не с любопытством, а с восхищением.       — Что это вы делаете? Отпустите её! Иначе лес на нас ополчится! — требовала низенькая девушка со шрамом на губе.       — А чего это она к нам в село пришла? Еду воровать собралась? Или наших детей к себе в лес заманить хочет на съедение духам?! — продолжал мужчина.       В круговороте голосов Милка терялась в мыслях. Может, поэтому наставница запрещала посещать соления: она знала, что произойдёт.       Сколько бы взрослые не спорили, к соглашению прийти не выходило. Кто-то хотел наказать малышку, кто-то старался убедить всех: её нужно отпустить, и только один юноша сжал запястье мужчины, заставляя его отпустить девочку.       — Вы её пугаете! — сказал он, бросая взгляд на всех собравшихся.       Девочка поглядела на юношу как на своего спасителя. Он был на три головы выше её, светлые волосы, коричневая рубаха с вышитыми белой нитью узорами и пара красных сапог. Этот юноша напоминал девочке старика, что приносил лесу дары каждое лето.       — Хранислав, но ведь отродясь такого не было, чтобы дети леса в селение заглядывали, — сказал кто-то из толпы.       — Если такого не было, это не значит, что такого быть не должно. Что это, наследнице Полыни к нам в гости зайти нельзя? Мы-то к ним часто в лес заглядываем: за грибами, за ягодами ходим. Лес нас кормит, Полынь его оберегает, и как вы благодарите её? Хватаете и пугаете её преемницу?       Девочка глядела из-под ресниц на страшных взрослых. Какое невероятное совпадение: стоило юноше появиться, как все они запрятали взгляды, стали перебираться с ноги на ногу, то открывали, то закрывали рты — видать, хотели что-то сказать, да мужества не хватало, и только одна девица, что когда-то призывала к благоразумию и милости, стояла уверенно, но взгляд её был прикован к юноше. Такой странный взгляд, неужто речь её вдохновила?       Позабыв о страхе да поддавшись любопытству, девочка тоже глянула на юнца, вот только ей потребовалось высоко задрать голову, чтобы рассмотреть черты лица своего спасителя: мягкие и притягательные, они напомнили девочке о том, что в людях тоже есть красота, а зелёные глаза явили средь детских воспоминаний болотные топи, которые Полынь запретила посещать. А юноша стоял почти к ней вплотную, слегка закрывая дитя от злых да любопытный взглядов.       — Не бойся, — шептал он. — Я тебя в обиду не дам.       Юноша помог девочке добраться до леса, там они и расстались, вот только куда там — дитю малому здравомыслия всегда не хватает. Стало, значит, дитя по вечерам, тайком да скрытно от сельских жителей, их родные улицы посещать, юношу искать. И кто бы мог подумать, что всего через четыре лета судьба юнца и девочки вновь столкнётся на прямой тропинке.

***

      До верхушек деревьев поднимались зелёные искры, но они не успевая попасть на ветки, растворялись, словно их и не было. Да даже если бы и попали, вреда лесу не нанесли бы. Это не искры от пламени — это следы магии.       — Ты хоть стараешься? — женщина с собранными в косу космами поправила тяжёлое бархатное платье. Прежде чем взглянуть на девицу, она фыркнула: — Старайся!       — Я и стараюсь! Стараюсь! Просто… — девушка выдохнула, — не в духе…       — И кто ж тебя из духа вывел? Твой ненаглядный? Как его там: Храп, Хник…       — Хранислав! Разве так сложно запомнить имя? — девушка знала: наставница хорошо помнит имя её ненаглядного, ведь эта непутёвая девка успела повторить его более сотни тысяч раз.       — И зачем мне помнить имя, если оно уйдёт вслед за человеком как только пробьёт нужный час? Бессмысленно… — женщина обняла себя да отвела взгляд.       — Ты так говоришь, словно у тебя имени нет.       — Ты об этом глупом прозвище? Полынь… — протянула она. — Признаться честно, оно мне симпатично, но не имя моё вылетает с уст сельских жителей. Они сами его придумали, меня им окличали, а настоящее имя никому не ведомо, и помнят его лишь мертвецы. Я и сама его забыла…       Зелёный свет поднялся к небесам, как дым от пожара, он заполонял всё. Какое счастье, что его могли видеть только дети леса, а то бы все местные жители перепугались, решили бы, что на покой их обрушилось проклятие, или сочли это дурным знаком.       «Странные эти люди, — думала девица, копая ямку. — Всего боятся».       Грязные от земли девичьи руки скользнули к мешочку с травами, очень ценными травами. Вся их ценность заключалось вовсе не в лечебных свойствах, да и для зельеварения их не использовали, и не ядовиты они были. Столь редкие были эти травы, что некоторые их них рождались на земле-матушке раз в одно лето, и ценны они для девы молодой по большей части из-за того, что она их больше двух лет собирала.       — Знаешь, Хранислав мог бы взять меня в жёны, — к чему это было сказано, дева и сама не знала, но сказанного не воротишь.       Полынь усмехнулась:       — Тогда бы ему пришлось ходить в холостых более двести лет. И, когда твой срок службы подошёл бы к концу, стала бы ты женой старика. Ведь чтобы ему прожить столько лет, придётся стать старцем или ведуном.       — Почему сразу женой старика? Можно пойти и по другому пути.       — Думаешь, твой ненаглядный решит пойти по пути, что требует больше, чем саморазвития? Или думаешь, что он заключит сделку с каким-то колдуном или, быть может, с Божеством, пожертвует чем-то ради вечной молодости? Дитя моё, ты само в это веришь?       На ветвь берёзы приземлилась сорока. Крутанув головкой, она перепрыгнула на ветвь пониже и замерла, словно вслушивалась в речь.       Тем временем, покосившись на птицу, девица начала закапывать мешочек с травами, а когда она поднялась с колен, отряхнула грязное от земли платье и зашептала на языке древних.       От закопанного мешочка по земле расплылось бесчисленное количество дорожек, они налились зелёным цветом и стали походить на вены.       — Моя дорогая, — молвила Полынь, — только один шаг отделяет тебя от моей силы и долголетия. После завершения обряда ты станешь одной из хранительниц. Будешь оберегать матушку землю и помогать заблудшим найти истинный путь, — голос Полыни вовсе не походил на голос наставницы, нисколько, в нём были нотки превосходства, явно чувствовался указ или вовсе приказ, а может, даже угроза. Милке показалось, что наставница и вовсе посмотрела на неё сверху вниз с презрением.       Девица выдохнула, покачала головой и произнесла:       — Я это прекрасно помню, — эти слова предназначались вовсе не для Полыни, а для самой себя. Дева прекрасно знала горечь правды, но давно зародившийся огонёк в её груди не переставал трепыхать от каждой встречи с возлюбленным, не давая Милке потерять и крупицу надежды.       Милка усердно старалась избавиться от тревог и бурных мыслей, но, как бы она ни старалась, выходило хуже некуда. Выдохнув, девушка прошептала: «Соберись!» — указывала она сама себе. Пожалуй, ей действительно бы следовало собраться с мыслями, ведь травы сами себя не выкопают, да и лесное эхо не промолвит за неё заветные слова для обряда.       — Через шестнадцать дней я буду ждать тебя у медвежьей пещеры. Там, где свершится то, к чему я тебя так долго готовила, там, где находится ступень развития. Приходи как только взойдёт второе солнце. И не забудь.       Милка подняла на наставницу взгляд, и, хоть она не могла видеть себя со стороны, она была уверена, что из-за испачканного в земле платья и рук она выглядит как упавшая в грязь глупая девка, но это вовсе её не тревожило — напротив, прибавляло сил и уверенности, ведь, как-никак, земля — это её стихия. А ещё она была уверена, что её тяжёлые космы расплылись по спине, спускаясь к земле, и ей кажется, или пара муравьёв уже успели погулять в её волосах? Что ж, как бы там ни было, а наставница выглядит намного лучше, впрочем, как и всегда. Много лет назад, когда заблудшее дитё повстречало на лесной тропинке женщину, оно испугалось, ведь ещё никогда в жизни оно не видело столь красивого человека, и тогда дитя решило: незнакомка — богиня, но истина куда слабее надежд и представлений. Бог оказался духом-хранителем, что приняло чужое чадо да воспитало его как своё родное, только цена за это дорога.

***

      — Через пятнадцать дней...       — Да, — выдохнув, Милка глянула на Хранислава. Хоть губы его и были расслаблены, но брови его выдавали. Он определённо задумался и… поник?       — Это… я знал, что так будет, и ты знала.       — Знала, — подтвердила Милка.       — И всё равно ступала дальше по веленному пути.       «Да, ступала», — лишь мысленно подтверждала дева. Подумать только: пару лет назад она была готова на всё, чтобы стоять на одной ступени со своей наставницей, она мечтала стать для леса хранителем, даже мечтала о крупице страха и море уважения, предподнесённом ей местными сельчанами, но это было так давно. В те времена она ещё не знала сладости и горечи человеческих чувств.       Милка улыбнулась — это попытка показать Храниславу: всё в порядке. Если ей и удалось обмануть возлюбленного, себя-то не обманешь и слёз не сдержишь.       — Милка?! — Хранислав придвинулся к деве. — Не ной по глупости.       — По глупости? — всхлипнула она.       Солёность от слёз скатывалась под язык, именно она напоминала деве о её прошлом, настоящем и будущем, и, как бы она не старалась прекратить рыдать, слёзы выходили из очей, как река из берегов в сезон дождей.       — Пожалуйста, не печалься, — Хранислав опустил ладонь на девичью спину да прижал Милку к себе. — Я не желал тебя обидеть.       Конечно, слова возлюбленного — вовсе не причина появления девичьих слёз, но то, что вылетело из уст Хранислава, ранило и испепеляло молодое сердце.       — На какой-то миг я подумала: тебе наплевать на наше будущее, — запинаясь от слёз, вымолвила дева. Следующее, что коснулось её слуха, так это долгий и тяжёлый вздох.       Не видела Милка лица молодого, как и не видела уходящее первое солнце за горизонт, ведь чело её было скрыто за ладонями. Хранислав не любил, когда дева прятала от него взор, он и не любил вести с кем-то беседу, пока собеседник не смотрит на него. Милка это понимала, но показывать милому свои слёзы было для неё равносильно явлению в чужой дом в чём мать родила.       Хранислав поглаживал Милку по спине да молчал, и, как ни взгляни, сейчас он нарушает обычаи.       «Думаешь, твой ненаглядный решит пойти по пути, что требует больше, чем саморазвития? Или думаешь, что он заключит сделку с каким-то колдуном или, быть может, с Божеством, пожертвует чем-то ради вечной молодости? Дитя моё, ты само в это веришь?» — проносились в разуме слова, что были хуже разорванного звериного тела на опушке леса.       Страх сменился ужасом. Милка представила вечность, что ждала её на высшей ступени. А что сделает Хранислав ради их вечности? Ничего. А она?       Милка выпрямилась и так резко кинула на возлюбленного взгляд, что тот аж вздрогнул и едва не упал с бревна.       — Хранислав! Я обещаю тебе: я никогда тебя не предам!       — Правда? — неуверенно спросил Хранислав. Уголки его губ чуть опустились. Он отодвинулся. — Я хотел тебе кое-что показать.       Милка выпрямилась, стряхнула с щеки последнюю слезинку и переспросила: «Показать?»       Хранислав кивнул. Он потянулся к сумке, что весь этот вечер висела на его плече.       — Закрой глаза.       Милка послушно прикрыла очи ладонями.       — Ты чего это задумал? Так отвлечь меня решил?       — Не совсем. Жди.       И Милка ждала. Минуту или две в тишине, и лесные звери стихли, и птицы не пели. Все словно застыли в ожидании чего-то особенного.       Когда воздух заласкала тонкая мягкая мелодия, Милка решила, что земля-матушка поёт, и пение её — высший знак, предназначенный только для неё одной. Для девы. И птицы подпевали ей, а звери сидели тихо-тихо, словно бы боялись спугнуть. И эхо разносило пение к дальним уголкам леса, и, быть может, где-то в глуши Полынь вкушала чары наваждения и слушала песни, представляя мать свою у колыбели.       Когда всё стихло, дева сглотнула ком.       — Это? — спросила Милка, убирая ладони с очей своих. — Кажется, у меня покраснели уши.       — И не только уши. Вот, посмотри на это.       Взгляд девы скользнул по странному предмету, что лежал в левой руке Хранислава. Он был чуть вытянутым, со струнами, как у гуслей, и углублением.       В второй руке Хранислав сжимал не менее странную палку.       — Что это за диво дивное?       — Это? — Хранислав ухмыльнулся. — Её называют скрипкой.       — Скрипкой, — девушка потянулась к диковинке. — Это ты играл?       — Да, я. Это, как ты сказала, «диво дивное» — музыкальный инструмент. Отец передал мне его. Он ещё с детства учил меня играть на ней.       — И откуда у твоего отца столь прекрасный инструмент?       — Скажем так, это наследство.       — Наследство, — повторила Милка. Конечно, она не знала значение этого слова, но и расспрашивать возлюбленного о тайном смысле она не стала. Не хотела показаться глупой. — Я могу его потрогать? — Милка указала на скрипку.       Очи Хранислава заблестели, а румяна укутали бледные щёки. Он положил скрипку в ладони девы и улыбнулся, наблюдая за любимой. Она светилась словно звезда в ночных небесах и улыбалась. Кажется, Милка совсем забыла об их маленьком горе. А Хранислав? Он забыл? Как можно такое забыть. Он помнит всё, хоть и не показывает правоту своих чувств, но Хранислав сейчас счастлив, счастлив оттого, что его любимая улыбается. Она больше не плачет.       «Надеюсь, она сейчас тоже счастлива».