Шелест лепестков Надежды

      Три дня тянулись ужасно долго. Каждый день Слава старался восстановить нить, что связывала его с родителями. Людмила была только рада сыну, охотно поддерживала разговор, но голос матушки был хриплым, тихим, а краснота в её глазах пугала Славу. Она стала медлительнее, прекратила ворчать и задирать нос. Что произошло? Это всё из-за волнения за сына? Или в прошедшую Двойницу что-то случилось? Людмиле нездоровится? Конечно, Слава мог спросить напрямую, но не трусость лишала его слов, как только он раскрывал рот, а понимание: мать раскрыла ему глаза на то, что долгое время было скрыто, и кто знает — может, даже Ефим об этом ни слуху ни духу. Людмила вспомнила самый страшный кошмар из своей жизни, быть может, воспоминания пробудили в её груди давнюю боль. Слава даже не мог представить, что она чувствовала в тот момент. Но представить себя на месте Людмилы он мог. Наверное, не следует воображать столь ужасную картину, но Слава не мог это контролировать. Каждый раз, только стоило ему надолго задержать взгляд на матушке, он ненароком представлял себя ещё совсем в юном возрасте, представлял своего отца и то, как от чужой прихоти ему отрубают руки, и всё, что оставалось юноше, — тащить окровавленное тело отца в надежде на то, что он выживет. Порой людская надежда может быть жестокой, когда истина гласит противоречие.       — Сынок, о чём задумался? — спрашивала Людмила каждый раз, когда сын её надолго уходил в себя за обеденным столом. Мать словно чувствовала, что таится в голове у её чада.       — Да так, думаю: может, стоит прогуляться. Молока давно не обедала полевыми растениями, — все эти три дня Слава не покидал дом. Он не хотел доставлять ещё большего неудобства родителям, не хотел заставлять волноваться. И, пожалуй, он ещё полностью не окреп после Двойницы.       Про Надежду юноша не забыл. Он не знал, как послать весточку девушке, как объясниться, пока ранним утром через окно в дом не залетела сорока. Эта нахалка совсем, видать, не имела совести! После того как она бросила Славу в опасный момент во время Двойницы, она вместо извинений стала выпрашивать кусочек сыра!       Накормить птицу всё же пришлось, и, как только та заглотнула последний кусочек, Славу посетила мысль: что, если передать послание Надежде через сороку?       Птица улетела, так больше и не возвратившись.       — Я тоже думаю, что тебе уже можно возвращаться к привычной жизни, — сказал Ефим. Если раньше он не вмешивался в разговор, то теперь решил побаловать речами родных. — Мы до этого не интересовались, да и ты не рассказывал, — лицо отца цепляло взгляды. Не каждый день родные видели его столь серьёзным и отстранённым видом. — Раскрой секрет Двойницы. Поведай, что кроется за тьмой ночной.       — Ефим! — скрипучим голосом произнесла Людмила. — Я не думаю, что он хочет об этом вспоминать.       «Может, пора?»       — Я хочу знать!       Спорить с отцом ещё бесполезнее, чем спорить с матушкой. Ефим редко настаивал на своём, но упрямства ему не занимать.       — Так и быть, — Слава глянул на матушку. — «Нет, не при ней», — подумал он, покачивая головой, и спокойно произнёс: — Матушка, ты хочешь это услышать?       Конечно, напрямую попросить мать оставить их одних Слава не мог. Она могла обидеться, и, хоть сейчас Людмила выглядела как умирающий лебедь, вполне возможно, что она уйдёт, но навострит слух. Всё равно всё услышит.       — Я? — Людмила глядела то на сына, словно его вопрос её сильно удивил, то на мужа, словно ждала от него одобрения. Она вздохнула и опустила ресницы. — Я должна знать, что приключилось с моим ребёнком, — в её голове чувствовалась дряхлость и усталость.       Слава поднял очи на мать. Он улыбнулся, вспоминая уверенный голос матушки в былые времена. Людмила навсегда останется в детских воспоминаниях сына строгой, уверенной в себе женщиной, с прекрасными небесными глазами и бледной кожей. Сейчас же её глаза потускнели, а на белене появились старческие пятна, морщины.       Хоть Слава и не грезил рассказывать тёмную правду о его ночных приключениях матушке, но воля её: раз желает слышать, пусть слушает. И, пока Слава говорил, Людмила с ужасом слушала его, тогда как отец молча хмурился.       «Может, всё-таки не стоило рассказывать им?» — сомневался юноша. Пусть он и сглаживал углы своего рассказа, выдавал всё за сказку, а Надежду и вовсе не упоминал, как и скрипку, тяжесть после слов всё же присутствовала.       — Лютый? Ночная свадьба? Покойница в белом?       Кажется, отец не верил сыну.       — Да.       — Боги! О Боги! Неужто это та самая девка? — повторяла Людмила.       — Та самая?       Мать с отцом переглянулись.       «Неужели… Они что-то знают?»       Ефим выдохнул и заговорил:       — Когда я мальцом был, на землю нашу Двойница пришла, как этим летом внезапно. Бабка с дедкой твои меня спрятать не успели, только дом заперли. Всё поначалу тихо было, но не долго тишина владела ночью, и пение сковало каждого мужчину в наших краях. Мать держала отца, чтобы тот в тумане не открыл дверь проклятой нечисти, а я тогда был мал, и голос дивной красоты на меня не действовал, но любопытство — оно всегда повелевает ребёнком. В ту ночь я подошёл к окну, чтобы узнать, кто же это поёт, кто же это моего отца с ума свёл. И узрел я тогда деву, облачённую в белое свадебное платье, — такие наряды я только на других землях видал, — и локоны у неё были как снег, но глаза… их не было — только пара драгоценных камней… Я помню, как эта девка ходила по селу туды-суды, звала любимого. Один мужчина всё же вышел к ней, он был сам не свой, встал перед ней на колени и молил о её любви. А после она его увела в лес… — Ефим задержал взгляд на сыне, отчего по спине Славы пробежали мурашки.       «Он что-то недоговаривает».       — Отец знает, откуда взялась эта дева?       Ефим отпил настой из одуванчика да ответил на вопрос сына:       — Когда я начал другие селения посещать, то до слуха моего дошли очень-таки интересные сказания: во времена, когда на Ялмезе властвовало зло, дочь простого мужика готовилась выйти замуж за очень влиятельного старика, но не по собственной воле. Отец её был должен этому старику, и в уплату за долг предложил свою старшую дочь. Только сердце старшенькой было отдано другому. После замужества она продолжала любить, но не мужа своего, и тот, кто заполучил сердце девы, любил её в ответ. Но, как говорится, всё тайное становится явным. Старик узнал об измене жены, и по его приказу возлюбленный девы был убит, а жена изгнана за измену. Бедняжка не знала, куда пойти, отец сам готов был убить дочь за предательство мужа, и, говорят, она слонялась по селениям, пока однажды не наткнулась на летопись, в которой рассказывали о воскрешении. И что ты думаешь?       — Она решила воскресить любимого?       Ефим кивнул, а Людмила прикрыла ладонью рот.       — Только цена за воскрешение была слишком велика. Заплатить за то, что под запретом, было сложно, но она смогла вырвать сердце у убийцы любимого, и воскрес тот, ради кого всё это было сделано, только впредь и навсегда был он как нечисть свирепая, ничего не помнил и никого не знал. Сбежал зверь от той, кто воскресил его, а разум, которым пришлось заплатить, покинул деву, и стала она той, кто каждую Двойницу ищет своего любимого.       — А что тогда с её глазами?       Ефим пожал плечами.       — Кто знает, кто знает. Я пересказал тебе только слухи, а как было на самом деле — одним Богам известно. Тебе повезло, что ни одна нечисть во время Двойницы вреда тебе не причинила. Видать, везучий мой сын, не зря я Богов за тебя прошу.       — Не зря, — повторил Слава, да так тихо-тихо, что вряд ли бы его кто услышал. И всё же он не верил, что смог уцелеть во время Двойницы: столько всякого ему повстречалось. Видать, что-то и впрямь стояло за его спиной, следило, оберегало.       После откровений Ефим больше не казался столь отчуждённым, но мать, держа руку на сердце, молча ушла в спальню.       «М-да, не должна была она это слышать, не должна…» — подумал Слава, провожая мать взглядом.       Прошёл ещё один день, а Слава так и не знал, передала ли сорока его послание или, подкрепившись, совсем и забыла о просьбе юноши.       Ещё через день Слава чувствовал себя намного лучше и уже собирался вернуться в домик отшельника, но вот незадача: на пороге дома появились «незваные гости».       Письмо не лгало: Варвара в сопровождении Василисы и Влада явилась раньше назначенного времени.       Сама Варвара изменилась: стала чуть выше ростом, но до сих пор выглядела моложе своих лет. Русые косы девы были заплетены в тонкую косу, губы были тёмными — должно быть, она обмазала их кусочком свёклы незадолго.       — Добро пожаловать, — слова Славы не несли ни тепла, ни холода, а сказаны они были только ради приличия.       Варвара слабо улыбнулась и поклонилась юноше.       — Благодарю, — сказала дева тем же тоном, что и Слава. — Пройдём в дом?       — Пройдём…       И всё-таки это случилось. Глупо было полагать, что свадьбы удалось бы миновать. Глупо…       Слава уже не в том возрасте, чтобы отпираться от своих слов, решений. Он должен нести ответственность за свои, пусть и поспешные, решения. Он должен принять: Варя — его будущая жена, он — её будущий муж, и нет другого разумного решения. Во имя избежания ссор с предками Слава должен взять Варю за руку и проводить в дом. Он должен следовать семейным обычаям, должен быть хорошим сыном, он должен…       У порога Слава обернулся на поля вдали, на озеро, в котором жил водяной, на лес. Взгляд юноши метался по границе лесной, он словно искал то, что могло его спасти, искал её…       Но её не было.       Ответственность.       Слава должен взять ответственность, но… разве он не в ответе и за неё тоже?       Дальнейший день в компании с Варей шёл ужасно долго.       В честь гостей Ефим достал из подполья медовуху. Скоротать время было принято в беседке. Ужасно долгое время.       Только из-за уважения Слава выдержал до конца посиделок. Это далось ему крайне тяжело. Большую часть Слава молчал, изредка поддерживал разговор, иногда просто кивал, и это было невыносимо; ему хотелось убежать как можно дальше и, если повезёт, больше никогда не видеть Василису. Ох уж эта будущая тёща! Никто не поддерживал её, но она продолжала рассказывать о своих знакомых, точнее, об их неудачах. Она небось успела рассказать все сплетни, которые только знала, и ради чего она чесала языком? А ещё эта женщина не уставала просить Славу за ней поухаживать, налить чаю, принести воды. Славе начинало казаться, что своими просьбами Василиса пыталась его задеть, но только зачем женщине задевать будущего мужа своей дочери?       Варя тоже не была в восторге от посиделок. Слава понял это по её холодности. Она, как и он, редко говорила, да и уселась девушка подальше от болтунов.       К вечеру в беседке был поднят вопрос: когда же свершится союз? Людмила с Ефимом предложили сыграть свадьбу в день, когда над Ялмезом восходит Лукус. Раньше, во времена заселения, Лукус царствовал на ночных небесах, как его дочь Месяц вместе с Лунницой каждую ночь, но после разрушения покровитель ночной пропал невесть куда. Как же Славе повезло родиться в то время, когда могущественный мир вновь начал появляться на горизонте, вот только раз в год. Лукус восходил к закату первого солнца и продолжал освещать земли Ялмеза до восхода второго солнца. Чудный день, чтобы сыграть свадьбу.       Отчего-то это предложение не понравилось Василисе, и она с поддержкой мужа настояла на скором союзе.       — Родители должны быть подле весты, а мы столько времени не сможем прожить у вас. У нас своё хозяйство есть, ещё сыновья у нас, приглядывать за ними надо.       «Сыновья?» — Слава украдкой взглянул на Варю, но она бессловно сидела в стороне, чуть прикрыв веки. По короткому взгляду так и не поймёшь, о чём Варя думает, что чувствует. Пялиться пусть и на будущую жену как-то неприлично, и Славе пришлось отвести от красы девичьей взор. — «Они при прошлом визите ничего не говорили про других детей».       Спорить с Василисой никто не стал, как и не стал никто спрашивать мнения молодых, и наконец было вынесено решение сыграть свадьбу в неделю, а до неё ещё пять дней.       С принятым решением Слава вслед за всеми покинул беседку.       «Пять дней мне осталось ходить без оков».       Кто бы мог подумать, что посиделки в беседке не окажутся самым худшим событием за минувший день.       Время шло, приближаясь ко сну, настала пора стелить постель гостям, и, как не кстати, Василиса сказала:       — Зачем лишнее место стелить? Варвара может и с женихом своим поспать, пусть привыкают друг к дружке.       «Привыкают друг к дружке?»       — Но не положено до свадьбы, — Людмила стиснула в руках простынь. Она собиралась постелить её гостям, но застыла посреди комнаты, в которой находилась вторая печь.       — Всего-то без пяти дней, думаю, принятого за лета решения уже не воротить. Да и чего это ты, Людмила, родному сыну не доверяешь?       — Доверяю…       — Ну вот и всё.       — Я не хочу стеснить Варю, — вмешался Слава. Он, конечно, всё это время находился подле гостей и всё слышал, но однако его то ли не замечали, то ли не придавали ему особого значения. Так, словно он пустое место.       — Дорогой, если будешь так отнекивается, то как вы вместе спать собираетесь после свадьбы? — Василиса подняла подбородок. — А, или ты дочь мою бросить планируешь, раз её так пугаешься?       — Что? Нет! — не подумав над верным ответом, вякнул Слава.       Василиса всерьёз задела его. Задела страх. Ведь, что бы Слава не выбери, исход будет одинаковым — это и терзало юную совесть больше всего. Но почему, почему всё не может складываться удачно?       Они ещё не стали родственниками, а Слава уже недолюбливал будущую тёщу. Кем эта женщина себя возомнила? Пришла в чужой дом и правила свои крутить стала. Где же это видано?       «Может, Варя согласилась на союз только чтобы сбежать от этой женщины? — думалось Славе, пока он помогал перетаскивать вещи с крыльца в комнату, в которой остановились гости. — Они ведь не рассчитывали задержаться у нас на лето, к чему столько вещей? И как они только со всем этим добрались до нас? На обозе, что ли, добирались?»       Как бы Слава не отсрочивал момент, когда следовало ложиться спать, он настал.       Странно это, конечно. Поведение Василисы и Влада. Они вели себя так, словно им наплевать на свою дочь, хотя Славе казалось, что в первую их встречу они хоть малость за неё беспокоились. Может, между дочерью и родителями что-то случилось? Поссорились?       Первым в комнатку вошёл Слава, за ним проскользнула Варя, тихо и шустро, словно тень. Она перемялась с одной ноги на другу, обняла себя и смотрела не на юношу, а в пол.       Слава понимал, почему она так себя ведёт, да, пожалуй, он и сам в эту минуту выглядит не лучше.       — Почему ты не возразила своей матери?       Варвара подняла взгляд — он был громче любых слов. В очах серебряных отражался лунный свет, и Слава видел в них своё отражение.       Он понял Варю без слов.       — Я согласилась по той же причине, что и ты, — голос девы был низким, слабым, но юноша прекрасно её расслышал. — В этом мы с тобой похожи.       — Похожи?       Варя кивнула.       — Ты такой же, как я: чужевольник, бесхарактерный. Не обижайся.       — Я не обижаюсь.       «Может, ты и права».